Почему христиане не боятся "порчи"?

Слова «сглаз» и «порча» не найти в богословских сло­варях и энциклопедиях. Эти слова пришли не из церков­ного языка, а из язычества, из фольклора. Из мира спле­тен и преданий, перешептываний и сказок они сейчас, во время повального интереса к магии, проникают в мир книг.

Поскольку же мы ничего не узнаем о «порче» из книг по богословию и истории церковной мысли, то надо обра­титься к историкам, изучавшим народные верования.

Николай Костомаров так пишет об этом народном убеж­дении: «Под именем "порчи" в обширном смысле разумелось вообще нанесение вреда человеческому здоровью от зло­умышления или зложелательства, при участии нечистой силы; но в тесном смысле сюда относились по преимуществу те нервные болезни, которые внезапностью и исключитель­ным ужасом припадков потрясают воображение, настроен­ное к таинственным толкованиям...

"Порча" сообщалась через разные предметы, посредством ветра и выимки сле­да. Равным образом колдуны пересылали свое зложелательство через подмет разных вещей, к которым случайно мог прикоснуться тот, на кого обращалось злое намерение. Не только верили, но даже избегали сомненья в том, что при­чины таких явлений надобно искать исключительно во вли­янии злых духов, а не в обыкновенной природе. Очень час­то появлялись беснующиеся и кликуши. Кликушами они на­зываются потому, что кликали на кого-нибудь, то есть указывали, что такой-то их испортил. О таких бесноватых хо­дили изустно и письменно истории самые мрачные и вместе самые затейливые. В одном из сборников XVII в. есть повесть об одной священнической дочери, в первую ночь своего бра­ка подвергнувшейся власти бесов, потому что муж ее неосто­рожно вышел, оставив дверь отворенной и неосененной кре­стным знамением. Бесы таскали ее на болото, терзали и мучи­ли. Она делалась беременной и рождала чудовищ, наподобие змей, которые сосали ее до крови...

Появление кликуш в горо­дах было истинным наказанием для всего общества; их указа­ния часто принимались и преследовались судом. По одному клику бесноватой женщины брали обвиняемого ею человека и подвергали пыткам, иногда притворные кликуши служили орудием корыстолюбивым воеводам и дьякам; последние на­рочно подущали их обвинять богатых хозяев, чтобы потом при­драться и ограбить последних. А если кто-нибудь, обезумлен­ный страданиями пытки, наскажет на себя, что он действитель­но колдун, того сжигали на срубе. Между тем правительство, получив известие о распространении порчи и появлении кли­куш в каком-нибудь крае, посылало туда нарочных сыщиков отыскивать и выводить ведунов и ведуний; всеобщее зло удва­ивалось. Часто обыкновенная болезнь человека служила нача­лом дела о колдовстве. Больное воображение искало причин болезни и тотчас нападало на мысль, что болезнь происходит от супостата. Томит сухота сердечная, есть-пить не хочется, свет белый не мил — верно, напустили, может быть, из-под вет­ру или со следа, а может быть, зелия чревно-отравного дали, что чаровница собрала в ночь Купалы. Домашние придумыва­ли, от кого бы могла случиться беда. Они имели право указы­вать на ведуна и просить сыску; а нужно, чтобы только запо­дозрили в ведовстве — до пытки не далеко.

Самый ничтожный факт, если его не могли объяснить, достаточен, чтобы обви­нить человека в колдовстве... Во время войны боялись, что­бы чужие государи не подослали волшебниц испортить государеву семью. Опасение, чтобы лихие люди не нанесли "порчи" царю и царскому семейству, не имело границ. Чуть только случилось прихворнуть государыне или кому-нибудь из царских детей, сейчас подозревали, что их испортили, сглазили или напустили на них худобу. Если в домашнем цар­ском быту возникал какой-нибудь спор между супругами — и этому искали причины в ведовстве и порче. Болезнь цар­ского младенца приписывалась "сглазу" и "порче"»¹.

«В старину ни одно... дело не обходилось без обвинений в чародействе»,— пишет исследователь русского фольклора Александр Афанасьев². «И до сих пор простой народ думает, что все калеки, расслабленные и хворые изурочены колдунами и нечистою силою; всякое телесное страдание и всякое тре­вожное чувство приписываются "порче" "недобрых людей", их завистливой мысли, оговору и "сглазу" и называются напускною тоскою; нервные болезни — кликушество, икота и падучая, а равно грыжа, сухотка и колотье признаются по­селянами за действие злых духов, насланных на человека на срок или навсегда мстительным колдуном. Сами больные, разделяя то же убеждение, выкрикивают во время припад­ков имена своих врагов, подозреваемых в наслании болез­ни, и обвиняют их в этом мнимом преступлении»³.

И даже прямое противодействие церковных проповедни­ков этому верованию перетолковывалось в его же пользу. Так, когда в XIX столетии священник попытался разъяснить крес­тьянам, что подозреваемая ими женщина никак не виновата в «порче», то есть в том, что в деревне развелось множество ис­теричек-кликуш, крестьяне решили, что колдунья испортила и батюшку, который однажды зашел к ней в хату и пил у нее чай. «Пошли разные толки и рассказы о том, будто бы во вре­мя службы батюшка забывает выходить с Дарами, не может вынести креста, так как он сам "спорчен". Все это оказалось игрой воображения, лишенного всякого основания, и показы­вает, какой высокой степени нервного возбуждения достигло все население, едва не впавшее в массовые галлюцинации⁴.

Знаменитый исследователь русского языка и народной культуры Владимир Даль с горечью пишет о том же суеверии: «Нигде не услышите Вы столько о "порче", как на Севере на­шем... Болезнь эта передается от одной бабы к другим, пото­му что им завидно смотреть на подобострастное участие и сожаление народа, окружающее кликушу, и нередко снабжа­ющих ее из сострадания деньгами... Покуда на селе только одна кликуша, можно смолчать, потому что это бывает баба с падучей болезнью, но как скоро появится другая и третья, то необходимо собрать их всех вместе в субботу перед праздни­ком и высечь розгами. Двукратный опыт убедил меня в от­личном действии этого средства: как рукой снимет»⁵

Официальное и церковное отношение к этим повериям было двояким. Безусловно, чародейство считалось гре­хом. Но признавалась ли действенность этих чар?

В Европе «народная вера в ведьм и в их способность околдо­вывать людей вплоть до ХII-XIII вв. считалась "ложным суе­верием". Составители пособий для исповеди — пенитенциариев или "покаянных книг", распространившихся в Европе с VII в., рассматривали подобные суеверия своих прихожан как "губительную заразу" и неоспоримое свидетельство утраты "ис­тинной веры", а замеченным в ней полагалась 2-летняя епити­мья ...

Католическая церковь никогда не была замечена в склон­ности к телесным наказаниям или казни за колдовство. Даже за вредоносное (смертоносное) колдовство полагалось са­мое большее семь лет покаяния на хлебе и воде. Собствен­но, осуждались не столько возможные последствия колдов­ских действий, успех которых в глазах Церкви был сомни­тельным, сколько сама вера в их эффективность, означавшая все то же идолопоклонство.

Иное дело — реакция светских властей. колдун подлежал наказанию не за от­ступление от истинной веры, а за причиненный ущерб... Повторю еще раз: до IX в. светское законодательство упорно делало акцент не на самом факте колдовства, а на степени вре­да, наносимого колдуном...

Отношение официальной Церкви к народной вере в силу взгляда в раннем Средневековье оста­ется не совсем ясным, так как из Евангелия непонятно, верил ли в нее Сам Христос, и теологи этот аспект народных пред­ставлений никак не комментируют. Но в народе вера в "дур­ной глаз" сохранялась на протяжении всего Средневековья, что явствует из перечня вопросов, которые приходский священ­ник должен задавать прихожанам на исповеди. "Покаянные книги" ничего не говорят нам о болезнях и несчастьях, про­исходящих от "сглаза", зато осуждают веру "некоторых жен­щин" в возможность взглядом или оговором околдовывать и изводить соседских утят, гусят, цыплят и прочую живность»⁶. И лишь в XIV в. с возможностью «сглаза» соглашаются католи­ческие богословы – причем Фома Аквинский при этом ссыла­ется на труды Аристотеля и Авиценны, откуда он выводит, что душа старой женщины чаще бывает исполненной зла, отчего сам взгляд ее становится ядовитым и опасным, особенно для детей (см.: Фома Аквинский. Сумма теологии. 1, 92, 4).

На Руси, с одной стороны, в крестоцеловальных записях на верность царю Борису Годунову содержалось обещание «го­сударю, царице и их детям зелья лихого и коренья не давати и не испортити, да и людей своих с ведовством да со всяким лихим зельем и с кореньем не посылати и их, государей, на следу всяким ведовским мечтанием не испортити, ни ведовством по ветру никакого лиха не посылати и следу не выимати»⁷.

Воеводу князя Михаила Воротынского обвиняли в связи с ведьмами. Когда связанного князя привели к Ивану Грозному, царь спросил его: «Се на тя свидетельствует слуга твой, иже мя еси хотел очаровать и добывал еси на меня баб шепчущих».— «Не научихся, царь, – отвечал знаменитый воин,— и не навыкох от прародителей своих чаровать и в бесовство верить, но Бога единого хвалити»⁸.

С другой стороны, церковные кары для чародеев были тишком мягки. За те грехи, за которые в Европе в те века сжигали, на Руси лишь налагали епитимьи. По наблюдению историка, «к великой чести нашего духовенства надо сказать, что у него колдуны отделывались куда дешевле, чем у западноевро­пейского. В том самом XVI в., когда в Европе пылали костры, на которых горели живьем сотни ведьм, наши смирные пасты­ри заставляли только своих грешников бить покаянные поклоны Для наших Патриархов, митрополитов и прочих пред­ставителей высшего духовенства ведун, ведьма — были люди заблуждающиеся, суеверы, которых надлежало вразумить и склонить к покаянию, а для западноевропейского папы, пре­лата, епископа они были прямо адовым исчадием, которое подлежало истреблению⁹

Обращает на себя внимание мяг­кость этих епитимий. Так, в патриаршей грамоте на основа­ние Львовского братства 1586 г. предписывается за чародей­ство «епитимья сорок дней поклонов по 100 на день¹⁰

Если бы издатель этой грамоты полагал, что колдовство действен­но и может по-настоящему навредить человеку и даже погу­бить его жизнь и здоровье или, что еще хуже, привести ко вселению беса в ни в чем не повинного человека — то епити­мья должна была бы быть значительно строже и, «как мини­мум», приравниваться к епитимье за убийство (пусть даже и с картонным ножом)¹¹

В синодальную эпоху церковное и государственное от­ношение к верованиям в «порчу» становится более опре­деленным. «Регулярное» государство не может позволить себе изводить своих же граждан по столь непроверяемым обвинениям, как обвинения в колдовстве.

Кликуши заявляли, что их околдовали, «испортили», при­чем называли конкретные имена виновников своих бед, тем самым навлекая на своих недругов церковно-государственные репрессии.

Государство и Церковь превращались в слепые ин­струменты в руках кликуш. Петр I не любил, когда его исполь­зовали. Поэтому с кликушами стали обращаться по принципу: «Доносчику — первый кнут». По заявлению кликуши дело за­водилось. Но допрос начинался не с оговоренного лица, а с самой кликуши. И «число дел о "порче" сразу уменьшилось»¹²

«Духовный регламент» обязывает епископов: «Спросит же епископ священства и прочих человек: "Не делаются ли где суеверия? Не обретаются ли кликуши?"»¹³

Со ссылкой на «Регламент» императрица Анна Иоанновна в 1737 г. дала соответствующий указ Синоду: «Сего ноября 15-го дня в полученном Ея И. В., за подписанием собственныя Ея И. В. руки, Святейшему Синоду в указе, сего же ноября 14-го дня состоявшемся... объявлено: может-де памятно быть не токмо суду, но и прочим духовным и мирского чина поддан­ным Ея И. В., тщательным к твердому содержанию веры и за­кона Божия и догматов церковным людям, какия в прошедших летах явились в Российской Империи от некоторых незнаю­щих совершенно закона и правил и истиннаго ко спасению души пути, самовымышленныя к поколебанию и сумлительствам простого народа разныя суеверия, между которыми на­ходились инде и кликуши; но все такие бездельные суеверцы, тогда ж, по взятии их к следствию, в тех противных закону и совести продерзостях признались и за то жестоко наказаны, и впредь того во всей Ея И. В. Империи не токмо указами предецессоров Ея И. В. прилежно предостерегать и таких суеверцев, где б иногда кто явился, хватать и наказывать повелено... и... каждому Архиерею в своей епархии тщательно наблюдать и смотреть о кликушах, чтоб оных до суеверных шалостей не допускать... и для лучшаго того смотрения... указано Еписко­пам по всем городам учредить из духовнаго чина нарочных... благочинных, которые б, сколь скоро где что в народе к суеве­рию подлежащее появилось, тотчас объявляли о том им»¹⁴

Сенатский указ 1770 г. «рассказывает, что в Яренском уезде несколько беспутных девок, притворяясь испорченны­ми, выкликали на восемь мужчин и женщин Печорской и Устненской волостей, называя мужчин батюшками, а женщин матушками. Соседи, услыша о том, собрались и приступили к обвиненным в "порче" девушек с угрозами, чтобы признались добровольно, потом пришли сотские, стали сечь их и мучить. И сии, совсем невинные, не стерпя побои, а притом опасаясь не только горшего себе жребия, но и самой пытки в городе, которою им угрожали, объявили себя чародеями. Несмотря на признание, они все-таки представлены были в город, и там под плетьми были допрашиваемы, и, убоясь от разноречия конечной себе гибели, прежние свои признания подтверди­ли. Дело об них сначала производилось в Яренской воевод­ской канцелярии, а потом перешло в Великоустюжскую духов­ную консисторию, и оба эти судилища обвинили судимых кре­стьян "в чародействе и посредством оного в «порче» людей". Дело дошло до Сената. "С сожалением выслушав" это дело, Сенат нашел: 1) что подсудимые были подвергнуты напрас­ному истязанию, ибо их признание в чародействе было вы­нуждено плетьми и страхом; 2) невежество судей, которые по­верили чудовищному народному преданию, якобы "порча" лю­дей производится посредством пущаемых на ветер, даваемых якобы от диавола червяков, и что оные на ветер пущаемые червяки входят в тело тех, которые из двора выходили, не помолясь Богу и не проговорив Иисусовой молитвы... 3) диавольские червяки, присланные за казенною печатью (!), ока­зались обыкновенными мухами, которых одна из подсудимых наловила и высушила, чтобы удовлетворить судей, а себя из­бавить от истязания. Поэтому Сенат определил: обвиненных отпустить, воеводу отрешить, сотских и десятских наказать батожьем, а кликуш высечь плетьми»¹⁵

«В 1785 г. Вениамин, епископ Архангельский и Холмогор­ский, доносил в Архангельское наместническое правление, что, вследствие указа 1737 г., доставлена священниками из Пинегского округа ведомость о кликушах, коих оказалось девятнадцать человек, и под их именами подписано, что именно и как кричат и кликушество свое производят, «Оные именованные женщины кричат необычно во время хождения со крестом, и со святыми водами, а наипаче во время хождения, и в прочия времена, когда оные кликуши начнут мучить, иног­да иные бывают без памяти, и ударяют сами себя, и за волосы терзают, и сквернословятся всячески".

Этот рапорт священ­ников доставлен был Синоду с уведомлением, — что и в дру­гих приходах в том же Пинегском и Мезенском округах име­ются кликуши. Синод на это донесение отвечал, "что как по высочайшему о губерниях 1775 г. ноября 7-го дня учреждению, 399-й статьи, таковые дела относятся к рассмотрению совес­тного суда, то на основании сего и сообщить из консистории в Архангельское наместническое правление о поступлении с ними по законам".

Но, передавая это дело к наместнику, Ве­ниамин прибавлял, что он много рассуждал о кликушах, и оказалось, что "сие кликушество есть икота, тако ж и стрелы есть не колдовство, но натуральная болезнь, и происходит не от воды ли, в самом деле нечистой, и производящей в челове­ке червя? И потому не подлежит ли сим людям, икотою и стре­лами страдающим, изобрев истинную причину, подать преж­де средств к избежанию и излечению тех болезней, нежели издать их, как преступников"»¹⁶

«Тринадцатого мая 1773 г. последовал указ Святейшего Синода о воспрещении духовенству петь молебны и читать слово Божие над кликушами и прочими порчеными людь­ми, о которых "не иное должно иметь разсуждение, как о прямом притворстве и обмане и суеверии"»¹⁷ И даже антизаговорная «молитва святого Киприана» рассматривалась как улика и изымалась при обысках¹⁸

Статья 937 «Уложения о наказаниях Российской Им­перии» гласила: «Так называемые кликуши, которые де­лают на кого-либо изветы, утверждая, что он причинил им зло будто бы посредством чародейства, подвергаются за сей злостный обман: заключению в тюрьме на время от 4-х до 8-ми месяцев»¹⁹ Эта норма не была вполне бездейственной. Так в 1861 г. Екатеринославская уголов­ная палата признала священника Донцова виновным в рас­пространении суеверных представлений о «порче» и кли­кушестве"²⁰

Вообще гражданскому суду подлежали «в колтунах, бо­сые и в рубашках ходящие»²¹ Последний случай применения 937-й статьи относится к 1874 г., когда Устюжский ок­ружной суд за попытку оклеветать крестьянку Степаниду Харламову приговорил шестерых кликуш к небольшим сро­кам тюремного заключения, а «спорченого» крестьянина – к пятидесяти ударам розог²².

Впрочем, «порченый» мужик — это редкость. В ту пору уже отмечали, что кликушество имеет достаточно определенную социологическую прописку: практически не было кликуше­ства на Украине, не встречалось оно у мальчиков, крайне редко встречалось у мужчин, не было его и у лиц из образованных сословий...²³

Однако не только в народе продолжали рассказывать о порчах. Было бы странно, если бы взаимодействие между церковным учительством и народом шло только в одну сто­рону. Духовенство тоже не могло не испытывать воздей­ствия народа (тем более что по уровню богословского об­разования оно зачастую от него почти не отличалось). Так что было бы странно, если бы общенародные убеждения и суеверия вовсе не просачивались в приходский быт и ни­как не затрагивали рядовое духовенство (да и не только рядовое: в начале IV в. Эльвирский собор своим 34-м пра­вилом запретил зажигать днем свечи на кладбище — «что­бы не беспокоить души святых»)²⁴

Поэтому не всякое предание, повествуемое в монастыр­ской келлии (или даже записанное в монастырской лето­писи) или на приходе, есть предание собственно церков­ное. «Очень может быть... что, внося некоторые из тракту­емых молитв, переписчики и догадывались о темном первоисточнике их происхождения не надо забывать, что если литургическая критика... и даже в Греческой Цер­кви не всегда стояла на должной высоте, то нечего и гово­рить о недостатках ее в старинной Русской Церкви»²⁵

В только что упомянутой Греческой Церкви бытовал, на­пример, даже Чин проклятия человека псалмами («Псалмокатара»). В этом случае еще не изобличенному преступнику не просто объявлялось его отлучение от церковного общения, общения в общецерковных молитвах и Причастии (собствен­но церковный смысл анафематствования). Но и вместе с этим проклятием возносилось и пламенное моление о жесточайшем и всеобъемлющем наказании преступника и о поражении его всяческими, внутренними и внешними, недугами, которые сделали бы явным преступность этого человека и тем самым вывели бы его из неизвестности²⁶ "По уставу этого последования, требуется пригласить семь священников, которые дол­жны совершить Литургию. По окончании Литургии они дол­жны выйти в облачении... на средину... храма. Здесь приготов­ляется тарелка, в которую наливается "хороший уксус", а вокруг нее ставится семь смоляных свечей. После того в тарелку кладется кусок негашёной извести в объеме од­ного яйца и должно читаться все положенное в последовании. Что же касается до употребления смеси из уксуса и негашеной извести, то на уме­стность применения их навело химическое последствие тако­го смешения... бурная реакция. При ней разложение извести под воздействием уксусной кислоты производит кипение, со­провождаемое выделением газов, а в результате остается гус­тая и очень клейкая масса как указание на "вязание" влас­тью Церкви совершившего преступление»²⁷

Затем «все... священники берут в свои руки по одной го­рящей свече и... каждый из них по очереди произно­сит предназначенную для него часть псалма и, сверх того, произносит еще так называемый... тропарь Иуды. Когда все семь священников исполнят это, тогда, — говорит устав, — да отлучают и да творят отпуст; тарелку же да перевернут вверх дном и в таком виде да оставят ее внутри церкви»²⁸

В другой греческой рукописи, опубликованной Александ­ром Алмазовым, предлагается совершение подобного рода Чи­на начинать еще до Литургии. В этом случае «к Литургии... предписывается приготовить чистого уксуса и чистой изве­сти, новый сосуд, семь же смоляных свечей и пять просфор пресных, свалянных "двигая рукой назад и вперед". Удар в било к Литургии должен делаться левой рукою, совершая же Литур­гию, священник надевает обувь с правой ноги на левую и об­ратно и, сверх того, облачается "во всю священническую одеж­ду наизнанку" При совершении Литургии... предлагается еще на выбор: "Когда поминаешь мертвых, если хочешь, что­бы он (отлучаемый) помер,— помяни и его в ряду мертвых; если же желаешь ему жить,— помяни его в ряду живых"»²⁹

Как видим, порой даже духовенство способно идти на поводу у верований прихожан, переступая при этом еван­гельские и святоотеческие заповеди³⁰

В древнерусских и сербских Служебниках и Требниках была молитва, надписанная: «Молитва, егда вода в человеке запрется» или «Молитва от запора воды человеку»³¹ Один соловецкий Лечебник содержал в себе заговор: «Како еще кровь умолвити, чтобы перестала»³² В русском Требнике была "Молитва. Егда жена детя родити не борзо", звучавная так: "Иже обрет Исус Христос со Иоаном Бословцом. Обрели жену ражающу не может родити. И рече Господь нашь Иоану Богослову: вгряди Иоане рцы ей в правое ухо. От Бога раждающис выйди младенче Христов. Христос тя зове. Помяни Гос­поди сыны едемския во дни Иеруслмовы глаголющая. Исто­щайте и (стощайте) до основания земли..." ³³

Была в Требниках и молитва «на закрутку»…³⁴

В древности подобных молитв-заклинаний в церковном обиходе было немало. Но постепенно, по мере роста бого­словского образования духовенства, они исчезают из цер­ковных книг.

Впрочем, есть одно небезынтересное исключение. Именно в поздних, в печатных, Требниках появились ра­нее не включавшиеся в официальные церковные книги апокрифические молитвы и заклинания. По определению ученого, «заклинание, в противоположность молитве,— есть обращение совершителя или, точнее, его требование, адресованное уже не к подателю блага — Богу, а к источнику и виновнику того зла или бедствия, к устранению кото­рого направляется данное заклинание³⁵

Заклинатель декларирует свою связь с Богом, Который полагается страш­ным для тех существ, к которым обращено заклинание. Итак, молитва просит у Бога блага для себя и для других, в то время как заклинание есть ходатайство, несущее непри­ятности виновникам зла. Важной чертой заклинания явля­ется и то, что «ввиду своего обращения к виновнику зла заклинание, очевидно, понимает этого виновника суще­ством личным, разумным и свободным, а сверх того, и мо­гущественным,— более сравнительно с человеком, но с подчинением могуществу и силе Бога³⁶

"При указанном усвоении демону особенного могущества, последнее суеверными представителями невежественной части христиан­ского общества иногда стало распространяться до чрезвы­чайных пределов, настолько, что демон понимался не толь­ко источником зла, действующим по своей инициативе, но действующим и по желанию человека"³⁷

Итак, «под именем апокрифической заклинательной формулы нужно разуметь всякое заклинание (безразлично, направлено оно к благу или ко вреду человека), которое усвояет демону власть и могущество в большей степени, чем это допустимо по учению христианскому"³⁸ – в отличие от заговора, в котором идет речь о технико-магическом воздействии на сам предмет, а не на владеющую им бесовскую силу. «Если в молитве и заклинании положительный резуль­тат считается возможным от содействия высшего существа, то в заговоре он усвояется исключительно желанию, воле и требованию самого совершителя заговора»³⁹

И вот заклинание из, увы, церковного Требника: «Закли­наю вас... червие, гусеницы... мыши... и различные роды мух... и мравий... Богом Отцем Безначальным, и Сыном Его Собезначальным и Единосущным, и Духом Его Пресвя­тым... Заклинаю вас вочеловечением Единороднаго Сына Божия... страстию же Его спасительною...» (Чин, бываемый на нивах, или винограде, или вертограде, аще случится вредитися от гадов или иных видов. Заклинание святаго муче­ника Трифона)⁴⁰

Почему бы прямо и просто не обратиться к Творцу вся­ческих? Почему не сказать просто: «Господи, по беззакониям нашим и по воле Твоей святой нашли на нас сии бедствия, но не воздаждь нам по грехом и, аще возможно, минуй нас Тво­ей праведной и любящей карой»?

Зачем еще обращаться к бездушным и примитивнейшим тварям, делая при этом вид, будто они разбираются в тонкостях церковного учения и зна­ют, что такое «вочеловечение Единороднаго Сына»?

Более того — это заклинание продолжалось еще более странно: «Аще же преслушаете мене, и преступите клятву, еюже заклинах вас, не имате ко мне смиренному и малейшему Три­фону, но к Богу Авраама, и Исаака, и Иакова, грядущему судити живым, и мертвым: темже якоже предрех вам, идите на дивия горы, на безплодная древа. Аще же не послушаете мене, молити имам Человеколюбца Бога, еже послати Ангела Свое­го, иже над зверьми и железом и свинцом, свяжет вас и убиет, зане клятв и молитв мене смиреннаго отвергостеся Трифона: но и птицы посылаемыя моею молитвою да снедят вас. Еще заклинаю вас великим именем, на камени написанным, и не носившем, но разседшемся яко воск от лица огня: изыдите от мест наших» (Чин, бываемый на нивах, или винограде, или вертограде, аще случится вредитися от гадов или иных видов. Заклинание святаго мученика Трифона)⁴¹

Что это за «Ангел, иже над зверьми»? Почему Ангел действует «железом и свинцом»? Зачем упоминать о некиих таинственно-неизреченных именах, если Христос уже открыл имя Божие человекам (см.: Ин. 17, 6) и если уже нет иного спасительного имени под небесами, кроме име­ни Иисуса Христа (см.: Деян. 4, 12)?

Происхождение этого заклинания из мира апокри­фов — несомненно: «И теперь в греческом Евхологии (а отсюда и в русском Требнике) имеются молитвы, исход­ное начало которых только и можно находить в ряду мо­литв собственно апокрифических»⁴²

Однако этого заклинания нет у старообрядцев, и ссылки на него используются ими как повод для нападок на «никониан» и их «новизны». Не было его и в Большом Требнике Киевского митрополита Петра Могилы (кото­рый вообще-то содержит — в отличие от современных чинопоследований — немалое число упоминаний о вреде от чародеев⁴³) В рукописных экземплярах русского Требника оно неизвестно; в печатный Требник оно вошло только с 1677 года. В греческих и западноевропейских сборниках оно известно и ранее — но именно в составе апокрифических народных сборников, и никогда не в церковных Евхологиях (Требниках). По выводу А. Алмазова, эта молитва не вхо­дила в церковные сборники молитв до XVII века⁴⁴

Стоит заметить, что в современных изданиях Требни­ка эти заклинания, непродуманно заимствованные из око­лоцерковной письменности в собственно церковную кни­гу, уже снова устранены.

Это вполне уместное вмешательство цензуры: ведь в це­лом церковная традиция (и прежде всего — богословие) призывала относиться к вере в «порчу» как к суеверию.

Я раскрыл несколько книг, дающих практические со­веты священника⁴⁵ – но нигде я нашел упоминаний о «порче» и рекомендаций о том, как священник должен ее «снимать» и как он должен защищать свою паству от чародейств. В них говорится о том, как священник должен защищать своих прихожан от веры в действенность чаро­действа: «Бороться с русалками и языческими обрядами, если они не имеют безнравственного характера, малоплодоносное дело. Нужно бороться с предрассудками и суе­вериями наиболее жизненно вредными, особенно родя­щими вражду: "сглаз", знахарские способы лечения»⁴⁶

Народные представления действительно в центр рели­гиозной жизни ставят борьбу «белой» и «черной» магий. А церковное богословие поступает совершенно недемокра­тично и к голосу народа в этом вопросе все же не прислушивается.⁴⁷ Почему?

Дело в том, что если принять эту народную веру все­рьез, то придется приписать колдунам немалую силу. И тог­да в сердце поселится страх. Тогда надо будет опасаться колдунов и бояться «порчи». А это будет означать утрату Евангелия — благой, радостной вести о Спасителе.

Страх перед колдовством может довести и до прямых преступлений. Колдовство столь страшно для ищущих его, что они прямо призывают к убийствам: «Уже после войны, когда я с Полюшкой-блаженной беседовал, то прямо спро­сил ее: "Скажи мне, а что, если убить колдуна?!". Она сразу мне ответила: "За колдуна — золотой венец от Господа!"⁴⁸

Причем кандидата на убийство можно определить самому по такому, например, критерию "Если кто-нибудь сам ворожит или приколдовывает, то сам же первым делом и бу­дет непременно отрицать существование магии и колдов­ства"... это — первый признак!»⁴⁹

По этому критерию надо было бы христианам казнить апостола Павла, учившего, напомню, не бояться никакой магии и не считаться с нею, ибо идол в мире есть ничто (ср. 1 Кор. 8, 4). Что ж, попробуем более спокойно посмотреть на «пор­чу». Это вопрос о том, каким может быть влияние языческой магии на жизнь христианина, который сам к этой магии не обращается и придерживается христианских принципов.

При рассмотрении любого духовно-богословского во­проса для православного христианина естественно обра­щаться прежде всего к Писанию, к слову Божию, затем к свидетельствам церковного Предания.

Слова «порча» и «сглаз» отсутствуют в Библии.

В гречес­ком тексте Нового Завета встречаются слова «волхвование» и «волхв» [см.: Деян. 8, 9; 8, 11; 13, 6, 8; Мф. 2, 1, 7, 16]). Посмотрите эти места, и увидите, что из них никак не следует призыв: «Бойтесь колду­нов!». Маги бессильны навредить чем-либо христианам.

Есть в Евангелии выражение, которое можно было бы воспринять как указание на «дурной глаз»: ибо извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любо­деяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотреб­ство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство (Мк. 7, 21-22). Завистливое око, в переводе буквально – «дурной, лукавый глаз». Но в святоотеческих толкованиях это выражение воспринимается иначе, чем в просторечии: «Под "лукавым оком" разумеет или зависть, или распут­ство: потому что и завистливый бросает на завидуемого обык­новенно лукавый и язвительный взгляд, и развратный, за­сматриваясь своими очами, стремится к делу лукавому»⁵⁰

Есть восклицание апостола Павла: о, несмысленные Галаты! кто прельстил вас не покоряться истине? (ср.: Гал. 3, 1). Ла­тинское слово fascinavit, равно как и греческое έβάσκανεν, переведенное как прельстил, может означать — «испортил, сглазил». Но почему же тогда апостол Павел к таким людям не со святой водой приходит, а с проповедью и увещани­ем? От «порчи» слова и аргументы не спасают... Значит, то прельщение, о котором упоминает Апостол, есть прельще­ние обманным словом, а не колдовскими чарами.

Некоторые современные переводчики предпочитают видеть здесь именно магию. В переводе «Благая весть» это звучит так: «О неразумные галаты! Кто-то околдовал вас, хотя на ваших глазах было объявлено, что Христос умер на кресте». А в переводе Валентины Кузнецовой еще хуже: «Галаты, глупцы, кто вас сглазил?! Вы же, казалось, собствен­ными глазами видели распятого Христа, когда внимали моей вести!». По этому поводу официальный церковный журнал говорит, что «богословская нечуткость авторов новых функциональных переводов дает о себе знать на каж­дом шагу. Не хотят ли сказать авторы новых переводов, что апостол Павел верил в колдовство или "сглаз"? В гречес­ком оригинале здесь стоит слово έβάσκανεν (аорист от гла­гола βάσκαΊνω), которое в данном контексте могло бы оз­начать скорее соблазнил, ввел в заблуждение, чем сглазил или околдовал»⁵¹

Еще есть в новозаветном греческом языке слово (φαρμακον, которое может быть переведено на славянский как "порча".⁵²

Оно один раз встречается у апостола Павра (перечисление восемнадцати грехов, которые делают не возможным наследование Царства Небесного [см.: Гал. 5, 19-21]). Понятно, что любое колдовство есть грех хотя бы потому, что обращает ум колдуна не к Богу, не ко Христу. А тот, чье сердце не со Христом, не может быть введен в Цар­ство Христово... Но нигде апостол Павел не говорит о том, что колдовство может причинить вред другим людям.

И пять раз φαρμακον встречается в Откровении Иоан­на Богослова.

Прочие же люди... не раскаялись в делах рук своих, так что­бы не поклоняться бесам и... идолам... И не раскаялись они в убий­ствах своих, ни в чародействах своих, ни в блудодеянии своем, ни в воровстве своем (Откр. 9, 20-21).

Боязливых же и неверных... и любодеев и чародеев, и идолослужителей и всех лжецов участь в озере, горящем огнем и се­рою (Откр. 21, 8).

В другом стихе говорится, что вне Града Божия будут чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любя­щий и делающий неправду (Откр. 22, 15).

Как видим, Писание упоминает о чародействе лишь как об одной из разновидностей тяжких грехов. Занятия чародей­ством — то, что вредит самому грешнику, но не то, что прино­сит беду тем, с кем этот несчастный грешник находится во вражде. Ничто в Писании не дает нам оснований считать, что колдовской грех соседа может повлиять на христианина.

Только Откровение предполагает, что от волшебства мо­жет быть вред другим. В одном стихе говорится о действии духа заблуждения и обмана, исходящем от Вавилона: волшебством, твоим введены в заблуждение все народы (Откр. 18, 23). Однако вспомним, что слово φαρμακον лишь вторичным своим зна­чением имеет «волшебство». Первичное его значение — «от­равление, яд». Вавилон отравляет окружающие народы. Чем? Скажем ли на языке магии: мол, колдовскими чарами вавилон­ские колдуны подчиняют себе волю и умы окружающих людей? Скажем ли на современном жаргоне: Вавилон «зомбирует» их сознание? Или речь идет об отраве идеологической, о лжи, распространяемой из мировой столицы? Именно в последнем смысле понимает это место «Толковая Библия»: вина Вавило­на «в волшебстве, то есть в его развращающей политике»⁵³

Слово «чародеи» есть в славянском переводе Писания: лукавии же человецы и чародее преуспеют на горшее, прельщающе и прелъщаеми (2 Тим. 3,13). Русский текст говорит о «злых людях и обманщиках». Греческое γόητες может означать и колдунов, и шарлатанов. Латинский перевод говорит о seductores — «со­блазнителях». Важно отметить, что как для апостола Павла, так и для его переводчиков опасность «чародеев» состоит не в том, что они «вредительствуют», а в том, что они вводят в за­блуждение, соблазняют, прельщают. Поэтому вполне обосно­ванно святитель Феофан Затворник поясняет, что под чароде­ями славянского перевода "должно разуметь не волхвов и ма­гов, а лица, очаровывающие представлением лжи красною и увлекающие в след ее... Лукавии человецы и чародее будет посему: лукавые и обольстительные проповедники лжи"⁵⁴

"Чародейства" опасно не своим «колдовским» наполнением, а тем, что оно несет с собой обман и прельщение.

Так что нигде в апостольских текстах нет призывов бо­яться силы языческой магии. И даже на страницах Ветхо­го Завета мы не видим магической власти языческих жре­цов над Израилем. Например, мы видим, что сатана испро­сил у Бога дозволения коснуться болезнью и горем Иова, но мы не видим, чтобы он это сделал через посредство язы­ческого жреца или колдуна.

В новозаветные же времена, еще раз напомню, о всех «пор­чах», «насланных болезнях» и «наговоренных продуктах» апо­стол Павел ясно сказал любителям «бабьих басен»: идол в мире ничто (1 Кор. 8,4). Участники сплетен про «порчу» должны сде­лать выбор: или для них вместе с апостолом Павлом идол есть ничто, или же для них сам апостол Павел есть ничто. Не стоит искать встречи с идолами. Нельзя соучаствовать в языческих молениях и церемониях. Но если язычник («колдун») что-то подложит мне в холодильник, в сумку или под порог—от этого не может произойти никакого духовного вреда для меня.

Итак, Писание не дает оснований для того, чтобы жить под страхом «порчи». В мире Библии немыслимы события, подобные следующему: «Одна женщина работала кладовщи­цей. И как-то одна сотрудница попросила ее подписать ей фик­тивный документ, что учреждение якобы получило столько-то пищевого масла, а после этого масло потихоньку списать. Кладовщица была женщиной честной и на такой подлог не согласилась. Тогда сотрудница с угрозой ей сказала: "Ты у меня это масло всю жизнь будешь помнить". После этого она сама или через чародеев навела колдовство, "порчу" на кладовщи­цу и дочь ее. Кладовщица заболела эпилепсией. И как-то ран­ней зимой она пошла на реку, лед под ней проломился, и она утонула. Дочь ее тоже стали преследовать бесы, она перенес­ла в жизни много несчастий и наконец пришла к священнику на отчитку, чтобы избавиться от действия колдовства»⁵⁵

В это мире нет Бога, но есть только бесы и их служители. И Бог бессилен, что не может избавить от колдовской мести человека, поступившего по совести и закону. И в таком мире жить поистине страшно.

Теперь обратимся к свидетельству Предания. Достовернейший голос Предания — это вероучительные определе­ния Вселенских Соборов. Но ни в догматических опреде­лениях Вселенских Соборов, ни в изложениях веры и вероучительных книгах нашей Церкви, ни даже в катехизисах и «Законах Божиих» — нигде в качестве части православ­ного вероучения не именуется вера в «порчу» и в угрозу, устремляющуюся к нам со стороны языческих практиков.

Несомненно, что падшие духи могут входить в души и жизнь людей, сознательно к ним обращающихся. Несомнен­но, что христианин (крещеный человек), обратившийся к оккультному миру за каким-либо чудом, рискует получить «об­служивание по полной программе» — вплоть до одержимости. Спорен вопрос о границах влияния падших духов на жизнь нехристиан, если последние прямо к ним не взыва­ют. Неясен вопрос о том, может ли один язычник магичес­ким путем воздействовать на жизнь и здоровье другого языч­ника. Но если предположить, что по просьбе неких язычни­ков падшие духи смогут контролировать жизнь и здоровье христианина, то встает вопрос — от чего же нас защитил и спас Христос? Богатства и земной власти Своим ученикам Он не дал. И вот оказывается, что на частицу Его Тела, на церковную частицу (даже на «Божественную больную») лю­бая знахарка может наслать любую напасть... Утверждающие, что такая власть у язычников есть, просто хулят Христа.

Богословие — наука практическая. Помимо теоретичес­ких выкладок, я предложу для пастырского обсуждения очень простой вопрос. В свое время в московском Госу­дарственном музее Востока существовала «школа магии». По уверению некой оккультистки, некий «Учитель» совер­шил над ней «обряд раскрещения». «Раскрещенная» учени­ца, научившись оккультной практике, затем якобы смогла материализовать душу своего умершего мужа и даже зача­ла от него через два года после его смерти...⁵⁶

Предположим, что по прошествии времени эта «раскрещенная» ведьма решила покаяться и вернуться в Церковь. Должен ли священник крестить ее вторично? Священник должен проверить глубину ее покаяния — да. Уяснить меру решительности ее отказа от ее колдовского прошлого — да. Призвать ее к публичному отречению от сатаны и дел его — да. Наложить епитимью — да. Но должен ли священник пе­рекрещивать ее? Перекрещивание означало бы, что сатана может налагать свою печать на человеческую душу с такой же силой, как и Спаситель, что он может изничтожить крещальный дар Бога человеку. Это означало бы признание того, что по влиянию на нашу жизнь Бог и диавол равномощны. Такое предположение было бы кощунством. И церковная тради­ция о подобных случаях говорит однозначно: как бы ни были велики грехи человека по крещении, но крещение не повто­ряется: «Верую во едино крещение во оставление грехов». И это значит, что нет у сил тьмы власти до конца стереть пе­чать Христову в душе человека.

Кроме того, вопрос здесь стоит и аскетически. К чему приковано наше зрение, что мы переживаем острее: могу­щество нашего врага или силу нашего Господа? Вера в «пор­чу» и боязнь ее есть именно привязанность взгляда ко злу. Но если в поле нашего зрения не Бог,— значит, мы сами находимся в состоянии отпадения от Бога. И значит, тем беззащитнее мы пред стихиями падшего мира. Следова­тельно, чем более человек интересуется «порчей» и «сглазами», чем больше боится их — тем и в самом деле он даль­ше от Бога и тем доступнее он для предметов своего стра­ха. Поэтому не колдунов надо искать, а Бога, не на «порчу» озираться, а Бога взыскивать.

Поэтому в творениях святых учителей Церкви отсутству­ет тема «порчи» и противостояния ей. Христианин не дол­жен обращаться к нецерковным религиозным практикам – об этом Отцы предупреждают постоянно. Но если предпо­ложить, что язычество само может вторгаться в жизнь того христианина, который и не помышлял взывать к духам, — то что же остается от той свободы, которую, по торжественно­му уверению апостола Павла, даровал нам Христос?

Напомню, что святитель Василий Великий (см.: Святитель Василий Великий. Правила, пространно изложенные в вопро­сах и ответах. 55) среди причин болезни не отмечает «наве­денную порчу» или вред, причиненный христианину колдуном-язычником (которых во времена святителя Василия было весь­ма много). И страшнее всех чудовищ, опаснее сонма бесов и всех бесноватых святитель Иоанн Златоуст полагает завист­ливого сребролюбца: «Я желал бы жить со множеством беснующихся, нежели с одним из страждущих такой болезнию Сребролюбцы считают врагом своим человека, не причинившего им никакого вреда, желают сделать рабом сво­бодного и ввергают его в бесчисленные бедствия; напротив, беснующиеся ничего другого не делают, как только в самих себе питают болезнь. Первые ниспровергают множество домов, за­ставляют хулить имя Божие, являются заразой городов и всей вселенной; а мучимые бесами более достойны сожаления и слез представим себе человека, извергающего из очей сво­их огонь, черного, вместо рук имеющего на обоих плечах сво­их висящих драконов; представим у него такие уста, в которых вместо зубов вонзены острые мечи, а вместо языка находится источник, изливающий яд и испускающий смертоносное пи­тие; представим, что чрево его пожирает более всякой печи, истребляет все ввергаемое, а ноги как бы крылатые и быстрее всякого пламени. Пусть лицо его будет составлено из собачье­го и волчьего; пусть он не будет произносить ничего челове­ческого, но будет издавать из себя звуки нестройные, отврати­тельные и страшные; пусть даже в руках у него будет пламень. Может быть, вам представляется страшным сказанное мною; но я еще не изобразил его надлежащим образом. К сказанному надобно присовокупить и еще нечто: пусть он поражает встре­чающихся с ним, пожирает и терзает плоть их. Но сребролю­бец гораздо хуже и такого чудовища»⁵⁷

Сегодня на сребролюбцев (по-современному — банкиров) навешивают ордена, а народ пугают байками о «порчах».

Но нет такого понимания «духовной брани» в творени­ях святых Василия Великого, Макария Великого, Григория Богослова.

Святитель Николай Японский прожил свою жизнь среди язычников. В своем дневнике он отмечает случаи враждебного отношения японцев к нему и к Православию. Отмечает свои неудачи и болезни. Но ни разу святой Ни­колай не предполагает, что напасть свалилась на него вслед­ствие колдовства язычников.

Не видно следов страха перед «порчей» и у русских Апос­толов, трудившихся среди сибирских и американских шама­нистов. Ничего не говорят они о заговоренных предметах и косых взглядах, через которые якобы передаются болезни и проклятия. Например, митрополит Нестор Камчатский (в пору своего служения на Камчатке — еще иеромонах) описы­вает странную болезнь камчадалов — навязчивые подражания: «Однажды в церкви... сторож неожиданно зацепил подсвеч­ник... он покатился по наклонному полу. Большинство мо­лящихся туземцев в церкви... с испугом почти поголовно так же упали на пол и покатились, подражая движению подсвеч­ника... достаточно внезапного потрясения, и одержимые на­чинают делать и говорить непроизвольно, бессознательно то, что им прикажут. Припадок продолжается недолго, пос­ле чего больные мгновенно приходят в себя⁵⁸

Но слово "одержимый" здесь митрополит Нестор употребил в светском значении этого слова, а не в духовном. Он поясняет: «Предполагают, что заболевают... жители Камчатки на по­чве недостаточного и скверного питания юколой »⁵⁹

Как видим, среди причин психической болезни миссионер не увидел действий шаманов. Единственное место Писания, из которого можно было бы вычитать представление о том, что предмет, к которо­му прикоснулся колдун, опасен для случайно подобравше­го его христианина: а других страхом спасайте, исторгая из огня, обличайте же со страхом, гнушаясь даже одеждою, которая осквернена плотью (Иуд. 1, 23). Но святоотеческое толкова­ние этого места исключает возможность грубо-оккультного понимания текста: «Оскверненная одежда есть жизнь, оскверненная многими преступлениями вследствие плот­ской страсти. Ибо о каждом человеке узнают, праведен он или нет, по образу жизни как бы по одежде. Один имеет чистую одежду, добродетельную жизнь. Другой — осквер­ненную, жизнь с делами злыми. Или, лучше: одежда, оск­верненная плотью, есть такой навык и настроение совес­ти, обременяющие душу памятованием о порочных движе­ниях и действиях плоти, смотря на которые постоянно как на одежду свою душа наполняется зловонием страстей⁶⁰.

Вслушаемся еще раз в наставления преподобного Анто­ния Великого, переданные святителем Афанасием Великим: «Где знамение крестное, там изнемогает чародейство, бездей­ственно волшебство» (Святитель Афанасий Великий. Житие... Антония. 78). «Демоны все делают, говорят, шумят, притвор­ствуют, производят мятежи и смятения к обольщению не­опытных, стучат, безумно смеются, свистят; а если кто не об­ращает на них внимания, плачут и проливают уже слезы, как побежденные... Не должно нам и бояться демонов... потому что они бессильны и не могут ничего более сделать, как толь­ко угрожать» (Там же. 26-27). «Диавол есть человекоубийца искони. Между тем мы живы еще, и даже ведем образ жизни, противный диаволу. Итак, явно, что демоны не имеют ника­кой силы» (Там же). «Чтобы не бояться нам демонов, надо рассудить и следующее. Если бы было у них могущество, то не приходили бы толпою, не производили бы мечтаний, не принимали бы на себя различных образов, когда строят коз­ни; но достаточно было бы прийти только одному и делать, что может и хочет, тем более, что всякий имеющий власть не привидениями поражает, но немедленно пользуется властью как хочет. Демоны же, не имея никакой силы, как бы забавля­ются на зрелище, меняя личины и стращая детей множеством привидений и призраков. Посему-то наипаче и должно их презирать, как бессильных» (Там же). «Даже над свиниями не име­ет власти диавол. Ибо, как написано в Евангелии, демоны про­сили Господа, говоря: повели нам ити (Мф. 8, 31) в свиней. Если же не имеют власти над свиниями, тем паче не имеют над че­ловеком, созданным по образу Божию» (Там же. 29). «Посему должно бояться только Бога, а демонов презирать и ни­мало не страшиться их» (Там же. 30).

От тех же страхов избавлял свою паству и святитель Иоанн Златоуст: «Бесы без Его позволения не смеют даже прикасаться и к свиньям... Что бесы ненавидят нас более, нежели бессловесных животных, это всякому известно. Следовательно, если они не пощадили свиней, но в одно мгновение всех их низвергли в бездну, то тем более сдела­ли бы это с обдержимыми ими людьми, которых они тас­кали и влачили по пустыням, если бы провидение Божие, и при самом жестоком мучении, не обуздывало и не удер­живало дальнейшего их стремления»⁶¹

А ведь именно во времена древних Отцов язычество было гораздо более распространенным, чем сегодня. Настоящие языческие жрецы, а не самозваные «посвященные», только что вышедшие из комсомола, жили на окраинах городов и в деревнях. Да и среди христиан было множество людей, кото­рые принесли с собою в Церковь и опыт жизни в язычестве, и языческие предрассудки (все же от атеизма обратиться к истинной вере легче, чем от язычества). И в те времена люди бывали и маловерны, и двоеверны, и малодушны... Но что-то не слышно было в те века церковной проповеди на тему: «Бой­тесь языческих жрецов и колдунов!»

Так кто же это отменил слова апостола Павла о ничто­жестве идолов? Где это в Писании и в святоотеческом бо­гословии говорится о том, что язычник может навести колдовскую «порчу» на православного, крещеного, цер­ковного человека? Где в творениях древних Отцов пре­дупреждения о том, что наговоренная нитка, иголка или вода могут навредить христианину? С каких это пор Про­мысл Божий и церковная благодать не защищают людей от колдовства? На каком основании утверждается, будто какая-то тварь может отлучить нас от любви Божией? Тем, кто полон решимости транслировать дальше страхи пе­ред колдовством и «порчей» (которые действительно вре­дят — но тому, кто ими занимается), порекомендую про­читать отрезвляюще действующее Слово преподобного Иоанна Дамаскина «О драконах и привидениях» и поду­мать — не относится ли и к ним предостережение святого Отца: «Невежество — вещь ненадежная»⁶²

Пусть мне покажут тексты, написанные святыми учи­телями Церкви, в которых утверждается, что колдун мо­жет навести «порчу» на христианина, да еще на постоян­но причащающегося Святых Даров, да еще на священни­ка. В нынешних апокрифах запросто повествуются байки вроде: «Село, где служил батюшка, сплошь из колдунов со­стоит, на Украине это обычное дело. Однажды о. Валерий заболел. Едва взглянув на него, старица сказала: "Тебе за­гнали девять колов. Три кола я с тебя сняла, шесть оста­лось, давай молиться". За минувшую ночь ей стало хуже: она его боль на себя взяла. Чаще всего люди не подозре­вали, что их облегчение ношей ложится на матушку. Об­нимет, поцелует — казалось бы, благословляет, а она их хворь на себя берет»⁶³

Ничего подобного этому нет ни у преподобного Исаака Сирина, ни у святителя Иоанна Златоуста, ни у святителя Феофана Затворника, ни у святителя Игнатия Брянчанинова — нигде у святых богословов не встречал я рассказов о «порченых»⁶⁴

Мне удалось найти только один текст, принадлежащий перу святого Отца и излагающий подобные верования. Свя­титель Димитрий Ростовский в своей антираскольничес­кой полемике (надо признать, очень предвзятой) приво­дит рапорт старого священника, который был уверен, что лет тридцать назад в его приходе староверы сжигались под влиянием наведенной на них «порчи»... Еще один анало­гичный пример, — когда магия затронула уже всю Польшу, – святой Димитрий почерпнул из католических польских изданий. Как видим, святой Димитрий говорит о таких вещах не из собственной духовной практики...

Учась и в семинарии, и в академии,— ни на одной из лек­ций я не слыхивал о подобной напасти. И если, согласно новоявленным апокрифическим «Житиям подвижников и подвижниц благочестия XX в.», новые подвижницы только и заняты тем, что воюют с «порчей», то почему же в церков­ных школах об этом не говорят ни слова? Почему практику­мы по борьбе с «порчей» не были введены в семинариях в ту пору, когда чудотворили персонажи упоминаемых здесь книг и очерков, и куда же смотрел Учебный комитет Московской Патриархии, возглавляемый тогда митрополитом Таллин­ским и Эстонским Алексием, нынешним Патриархом?

Из Предания я знаю другое: в святоотеческих творени­ях есть прямые предостережения против того, чтобы ис­толковывать несчастья и немощи свои и своих ближних предположениями о «порчах» и «сглазах».

Святитель Иоанн Златоуст уговаривал не бояться иудей­ствующих, вступая с ними в дискуссию: "Ближний, хотя... и понегодует, не может, однако же, сделать тебе никакого вре­да... Как негодные слуги, показывая детям страшные и смеш­ные личины (сами-то по себе они не страшны, но только пред­ставляются такими по слабости детского ума), возбуждают большой смех; так и иудеи пугают только слабых христиан своими личинами⁶⁵"

И о силе языческой "эзотерики" святой Иоанн был не более высокого мнения: «Душа их преисполне­на множества примет. "Например, такой-то, — говорят, — первый встретился со мной, когда я выходил из дому: непремен­но случится тысяча неприятностей для меня. Сегодня нена­вистный слуга, подавая мне обувь, поднес наперед левую: быть большим бедам и напастям. Сам я, выходя из дому, ступил за порог левою ногою: и это предвещает несчастия... Когда же я вышел из дому, у меня правый глаз мигнул: быть слезам" Закричит ли осел, или петух, чихнет ли кто, и, вообще, что бы ни случилось, все их тревожит, так что они... точно скова­ны тысячами уз, точно находятся во мраке, во всем подозре­вают (худое) и гораздо больше порабощены, чем тысячи не­вольников. Но не будем мы такими, напротив, осмеявши все такие (суеверия)... будем считать для себя страшным один только грех и оскорбление Бога. Если все это пустяки, то и посмеемся над этим, равно как и над первым виновником это­го — диаволом. Возблагодарим Бога и будем стараться, чтобы нам самим никогда не впасть в такое рабство, а если кто из наших друзей будет пленен, разорвем его узы, освободим его от этого несносного и постыдного заключения, сделаем его способным для восхождения к небу, выпрямим его опустив­шиеся крылья и научим его любомудрию касательно жизни и веры»⁶⁶

Святитель Серапион Владимирский возмущался тем, что его паства приписывала знахарям и колдунам слишком боль­шие возможности: «Подумал , что уже утвердились вы... Но вы еще языческих обычаев держитесь: в колдовство ве­рите... Из книг каких иль писаний вы слышали, будто от кол­довства на земле наступает голод или что колдовством хле­ба умножаются? Если же верите в это, зачем тогда пожигаете их ? Молитесь вы колдунам, и чтите их, и жертвы приносите им — пусть правят общиной, ниспустят дожди, тепло принесут, земле плодить повелят! Вот нынче три года хлеб не родится не только в Руси, но у католиков тоже — колдуны ль так устроили? А не Бог ли правит Своим твореньем, как хочет, нас за грехи наказуя?.. Если Бог попус­тит, то бесы вершат, попускает же Бог лишь тем, кто боится их, а кто веру крепкую держит к Богу — над тем чародеи не властны!»⁶⁷

Сравним приведенную выше «страшилку о кладовщице» с суждением преподобного Анатолия Оптинского: «Что ка­сается твоей детской боязни быть во власти диавола через какую-то колдунью, то этим ты только доказываешь, что понятия твои о христианине, о Боге, о диаволе суть поня­тия деревенской бабы. Если в свиней не смели войти бесы без воли Иисуса Христа, как они войдут в людей?»⁶⁸
"Вся эта мглистая сила ничего не значит и ничего не сделает. Она вас только как детей пугает. Свиньи целый легион не посмел коснуться; вас ли, Божиих послушниц, тронет?»⁶⁹ Кладовщица, конечно, не монахиня. Но ведь и не свинья. Допустимо ли для христианина предположить, что Господь может ос­тавить без Своего покрова честного человека, поступавше­го по совести и по заповеди?

И отговорки типа: «Это действует только на недостойных христиан» — здесь неприемлемы: ибо кого же можно назвать «достойным» христианином? Или мы признаем, что благо­дать крещения во Христа несмываема и до конца нестирае­ма, или мы становимся на точку зрения протестантов и донатистов и считаем, что благодатность христианских Таинств целиком и полностью зависит от нашего «достоинства».