Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия

Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия

(9 голосов4.0 из 5)

Кни­га, обли­ча­ю­щая суе­вер­ные при­ме­ты и пове­рья, появи­лась не слу­чай­но: вера в при­ме­ты, инте­рес к обря­дам, гада­ни­ям были рас­про­стра­не­ны в сре­де дво­рян­ства пуш­кин­ской поры. Отри­ца­тель­ное отно­ше­ние к суе­ве­ри­ям, харак­тер­ное для дво­рян­ско­го про­све­ти­тель­ства XVIII века, в нача­ле сле­ду­ю­ще­го сто­ле­тия сме­ни­лось их оправданием.

Автор: Еле­на Вла­ди­ми­ров­на Лаврентьева

«В каж­дой исто­ри­че­ской эпо­хе наблю­да­ют­ся явле­ния, до неко­то­рой сте­пе­ни толь­ко ей свой­ствен­ные…»{1}

В 1834 году Импе­ра­тор­ская Рос­сий­ская Ака­де­мия опуб­ли­ко­ва­ла кни­гу вра­ча Поли­кар­па Пузи­но «Взгляд на суе­ве­рие и предрассудки».

«В самом деле, кто из нас не слы­хал, — пишет автор, — что есть дни счаст­ли­вые и несчаст­ные? Что встре­ча с попом или мона­хом весь­ма небла­го­по­луч­ная; что не долж­но стричь ног­тей в пят­ни­цу; что спу­стив­ший­ся на руку паук пред­ве­ща­ет денеж­ный при­бы­ток; что рас­сы­пан­ная на сто­ле соль озна­ча­ет ссо­ру, и пр.»{2}.

«…Суе­ве­рие, — утвер­жда­ет Пузи­но, — есть мать боль­шей части заблуж­де­ний наших. Сим име­нем назы­ва­ет­ся та сла­бость ума чело­ве­че­ско­го, кото­рая и мало­важ­ным видам при­пи­сы­ва­ет сверхъ­есте­ствен­ную силу»{3}.

Кни­га, обли­ча­ю­щая суе­вер­ные при­ме­ты и пове­рья, появи­лась не слу­чай­но: вера в при­ме­ты, инте­рес к обря­дам, гада­ни­ям были рас­про­стра­не­ны в сре­де дво­рян­ства пуш­кин­ской поры. Отри­ца­тель­ное отно­ше­ние к суе­ве­ри­ям, харак­тер­ное для дво­рян­ско­го про­све­ти­тель­ства XVIII века, в нача­ле сле­ду­ю­ще­го сто­ле­тия сме­ни­лось их оправданием.

00pushrin - Повседневная жизнь дворянства пушкинской поры. Приметы и суеверия«Эпо­ха роман­тиз­ма, поста­вив вопрос о спе­ци­фи­ке народ­но­го созна­ния, усмат­ри­вая в тра­ди­ции веко­вой опыт и отра­же­ние наци­о­наль­но­го скла­да мыс­ли, реа­би­ли­ти­ро­ва­ла народ­ные “суе­ве­рия”, уви­дев в них поэ­зию и выра­же­ние народ­ной души»{4}.

Вопрос вза­и­мо­от­но­ше­ния «истин­ной веры» и «суе­ве­рия» в пер­вые деся­ти­ле­тия XIX века был весь­ма актуа­лен. Вспом­ним харак­те­ри­сти­ку Гер­ман­на из «Пико­вой дамы»: «…имея мало истин­ной веры… имел мно­же­ство пред­рас­суд­ков». Как извест­но, хри­сти­ан­ское духо­вен­ство осуж­да­ло веру в при­ме­ты, назы­вая их ору­ди­я­ми демо­нов. И тем не менее быто­вое суе­ве­рие пре­крас­но ужи­ва­лось с «набож­но­стью» (рели­ги­оз­но­стью). «Бабуш­ка Щер­ба­то­ва была очень бого­моль­на (здесь и далее кур­сив мой. — Е. Л.), но вме­сте с тем и очень суе­вер­на и име­ла мно­же­ство при­мет, кото­рым вери­ла»{5}. Мать База­ро­ва в романе И. С. Тур­ге­не­ва «Отцы и дети» так­же «…была очень набож­на и чув­стви­тель­на, вери­ла во все­воз­мож­ные при­ме­ты, гада­нья, заго­во­ры, сны; вери­ла в юро­ди­вых, в домо­вых, в леших, в дур­ные встре­чи, в пор­чу, в народ­ные лекар­ства, в чет­вер­го­вую соль, в ско­рый конец све­та…»{6}.

Дей­стви­тель­но, в созна­нии мно­гих людей, совре­мен­ни­ков выше­упо­мя­ну­тых пер­со­на­жей, поня­тия «набож­ность» и «суе­вер­ность» (суе­ве­рие) тоже были неот­де­ли­мы друг от дру­га. Так, П. А. Вязем­ский в пись­ме к жене от 12 июля 1830 года назы­ва­ет суе­ве­рие «набож­но­стью неве­ру­ю­щих». С. Н. Глин­ка, вспо­ми­ная свою мать, отме­ча­ет: «Глу­бо­кая чув­стви­тель­ность удва­и­ва­ла зем­ное бытие мате­ри моей, а душев­ная ее набож­ность пере­но­си­ла мысль ее в мир духов­ный. Суе­ве­рие не вол­но­ва­ло ее ума»{7}.

«Набож­ность до суе­вер­но­сти» была так рас­про­стра­не­на в сре­де рус­ско­го дво­рян­ства, что в про­ти­во­вес ей неоспо­ри­мым досто­ин­ством в гла­зах совре­мен­ни­ков выгля­де­ла «набож­ность без суе­ве­рия». При­ве­дем ряд примеров:

«Импе­ра­три­ца (Ели­за­ве­та Пет­ров­на. — Е. Л.) была госу­да­ры­ня сла­бая, набож­ная до суе­вер­но­сти и, сле­до­ва­тель­но, бояз­ли­вая и мало­душ­ная, пове­ле­ла мое­го отца отста­вить от служ­бы из Сер­жан­тов порут­чи­ком[1]». (Из пись­ма В. А. Озе­ро­ва А. Н. Оле­ни­ну.){8}

«Она набож­на без суе­ве­рия и наруж­ных форм; она состра­да­тель­на и бла­го­тво­ри­тель­на без хва­стов­ства, и, не вме­ши­ва­ясь в поли­ти­че­ские тол­ки, она с горяч­но­стью любит свое оте­че­ство!»{9}

«Сам моло­дой чело­век мне нра­вит­ся. Он набо­жен без суе­ве­рия, по вле­че­нию серд­ца, и это одно уже ста­вит его выше тол­пы наше­го знат­но­го юно­ше­ства, кото­рое пола­га­ет гор­дость сво­их лет и зва­ния в том, что­бы не ува­жать ниче­го, что ува­жа­ет­ся дру­ги­ми»{10}.

«Он сам был хоро­ший сочи­ни­тель… но при­том был бла­го­че­стив и набо­жен без суе­ве­рия, верен сво­е­му сло­ву, честен и бла­го­тво­ри­те­лен; память его доныне бла­го­слов­ля­ет­ся во всей окрест­ной стране»{11}.

Как видим, опре­де­ле­ние «набо­жен (набож­на) без суе­ве­рия» явля­лось в то вре­мя рече­вой формулой.

Если рас­смат­ри­вать воз­мож­ность сосу­ще­ство­ва­ния «набож­но­сти» и «суе­ве­рия» не с рели­ги­оз­ной, а с пси­хо­ло­ги­че­ской точ­ки зре­ния, ника­ко­го про­ти­во­ре­чия не суще­ству­ет. Во-пер­вых, суе­вер­ные при­ме­ты нико­гда бы не уко­ре­ни­лись в созна­нии, если бы не пере­пле­та­лись с хри­сти­ан­ски­ми воз­зре­ни­я­ми. Во-вто­рых, они под­дер­жи­ва­ют мисти­че­ское настро­е­ние веру­ю­щих, поэто­му воз­ни­ка­ет есте­ствен­ное жела­ние их оправ­дать, при­ми­рить с «истин­ной верой». В этом отно­ше­нии инте­рес­но пись­мо В. К. Кюхель­бе­ке­ра к В. А. Жуков­ско­му (1840): «Есть раз­ные пове­рья: иные мрач­ные, давят, стес­ня­ют душу. Есть дру­гие, кото­рые, хотя и не освя­ще­ны цер­ко­вью, одна­ко, мне кажет­ся, без­вред­ны; а если и нет им проч­ной, истин­ной осно­вы в Откро­ве­нии, по край­ней мере тем хоро­ши, что хоть тешат страж­ду­щее серд­це. Реши­те сами: тако­во ли веро­ва­нье наших сибир­ских уче­ни­ков Шиги­му­ни, буд­то ино­гда небо рож­де­ни­ем дитя­ти воз­ве­ща­ет поми­ло­ва­ние его отцу и мате­ри?»{12}

Такое пере­пле­те­ние суе­вер­ных и рели­ги­оз­ных пред­став­ле­ний было харак­тер­но для дво­рян­ской сре­ды пер­вой поло­ви­ны XIX века. Неслу­чай­но сре­ди мно­же­ства при­мет осо­бое место зани­ма­ют так назы­ва­е­мые цер­ков­ные при­ме­ты. Свя­зан­ные с ними сюже­ты доволь­но часто повто­ря­ют­ся в мему­ар­ной лите­ра­ту­ре. Так, страш­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем счи­та­лось по ошиб­ке в церк­ви «помя­нуть за упо­кой» здрав­ству­ю­ще­го чело­ве­ка. «…Свя­щен­ник во вре­мя обед­ни, на екте­ний, ошиб­ся и вме­сто того, что­бы помо­лить­ся “о здра­вии” кня­ги­ни Кочу­бей, он помя­нул ее “за упо­кой”. Она, разу­ме­ет­ся, как все­гда, нахо­ди­лась в церк­ви, и мож­но себе пред­ста­вить, какое непри­ят­ное впе­чат­ле­ние эта ошиб­ка про­из­ве­ла на жен­щи­ну уже ста­рую и необык­но­вен­но чван­ную»{13}.

Мно­го­чис­лен­ны­ми были «вен­чаль­ные» при­ме­ты. Если над голо­вой неве­сты, что­бы не испор­тить голов­но­го убо­ра, дер­жал венец какой-нибудь муж­чи­на, бра­ку про­чи­ли небла­го­по­луч­ное буду­щее: вери­ли, что жена изме­нит мужу, так как вме­сто двух вен­ча­лись трое. Кто под вен­цом све­чу выше дер­жит, кто пер­вым сту­пит на «розо­вый атлас», разо­стлан­ный перед ново­брач­ны­ми, тот будет власт­во­вать в семье.

«Это дур­ное пред­зна­ме­но­ва­ние!» — про­из­нес А С. Пуш­кин, когда его обру­чаль­ное коль­цо упа­ло неожи­дан­но на ковер. Непри­ят­ное впе­чат­ле­ние про­из­ве­ла подоб­ная слу­чай­ность и на А. С. Гри­бо­едо­ва. Если све­чи под вен­цом гас­нут, то это пред­ве­ща­ет ско­рую смерть одно­го из ново­брач­ных. Чья све­ча коро­че — тот ско­рее умрет.

Дур­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем счи­та­лось не празд­но­вать сво­их име­нин или дня рож­де­ния. Име­ни­ны — «день анге­ла, соимен­но­го кому свя­то­го» (Даль). Празд­но­ва­ние дня рож­де­ния так­же свя­за­но с хри­сти­ан­ской тра­ди­ци­ей. В этом смыс­ле дан­ная при­ме­та так или ина­че сто­ит в одном ряду с цер­ков­ны­ми приметами.

Автор попу­ляр­ных «Запи­сок совре­мен­ни­ка» С. П. Жиха­рев пишет в днев­ни­ке: «Отпразд­ную тезо­име­нит­ство свое по пре­да­нию семей­но­му: ина­че было бы дур­ное пред­зна­ме­но­ва­ние для меня на целый год»{14}.

«Итак, мне 38 лет, — сооб­ща­ет в июле 1830 года сво­ей жене П. А. Вязем­ский. — …Я нико­му не ска­зы­вал, что я родил­ся. А хоро­шо бы с кем-нибудь омыть­ся кре­ще­ни­ем шам­пан­ско­го, пра­во, не из пьян­ства, а из суе­ве­рия, сей набож­но­сти неве­ру­ю­щих: так! Но все-таки она есть и надоб­но ее ува­жить»{15}.

Пись­ма, запис­ки, днев­ни­ки, авто­био­гра­фи­че­ская худо­же­ствен­ная про­за изоби­лу­ют опи­са­ни­я­ми име­нин. Обы­чай празд­но­вать име­ни­ны в нача­ле XIX века обре­та­ет харак­тер свет­ско­го риту­а­ла[2]. Понят­но, поче­му заво­е­вы­ва­ет попу­ляр­ность назван­ная при­ме­та. Перед нами тот слу­чай, когда суе­ве­рие ока­зы­ва­ет­ся на служ­бе инте­ре­сов свет­ско­го общества.

В XVIII веке поня­тие «суе­ве­рие» не име­ло чет­ких семан­ти­че­ских пре­де­лов. В нача­ле XIX сто­ле­тия оно ста­но­вит­ся более опре­де­лен­ным. Автор опуб­ли­ко­ван­ной в «Биб­лио­те­ке для чте­ния» за 1834 год кри­ти­че­ской ста­тьи, посвя­щен­ной раз­бо­ру кни­ги П. Пузи­но, отме­ча­ет мно­го­об­ра­зие суе­вер­ных «сюже­тов», быто­вав­ших в сре­де дво­рян­ства: чер­ти, кол­ду­ны и кол­ду­ньи, чер­но­книж­ни­ки, гада­ния, виде­ния, пасьян­сы, домо­вые, лешие, вам­пи­ры, при­зра­ки, вещие сны, пред­чув­ствия и др.

Обшир­ный спи­сок суще­ство­вав­ших «суе­ве­рий» пред­став­лен и в романе А. С. Пуш­ки­на «Евге­ний Онегин»:

Татья­на вери­ла преданьям
Про­сто­на­род­ной старины,
И снам, и кар­точ­ным гаданьям,
И пред­ска­за­ни­ям луны.
Ее тре­во­жи­ли приметы;
Таин­ствен­но ей все предметы
Про­воз­гла­ша­ли что-нибудь,
Пред­чув­ствия тес­ни­ли грудь.

(5,V)

«XVIII век дал новые виды “суе­ве­рий”, заим­ство­ван­ных через кон­так­ты с куль­ту­рой Запа­да: хиро­ман­тию, гада­ния на кар­тах, кофей­ной гуще. Нако­нец, порож­де­ние ново­го века — масон­ство — так­же было отне­се­но к обла­сти “суе­ве­рий”, лож­ных пред­став­ле­ний о мире. Поиск масо­на­ми фило­соф­ско­го кам­ня, их стрем­ле­ние к обла­да­нию духа­ми бра­ли нача­ло в сред­не­ве­ко­вой запад­ной мисти­ке»{16}.

XIX век не усту­пал веку минув­ше­му: в пер­вые деся­ти­ле­тия появ­ля­ют­ся при­ме­ты, свя­зан­ные с тем или иным про­яв­ле­ни­ем соци­аль­ной жиз­ни дво­рян. Услов­но их мож­но назвать «свет­ски­ми» при­ме­та­ми. Без них не обхо­дят­ся ни мода, ни кар­точ­ная игра, ни бал, ни засто­лье, ни охо­та, ни дуэль, ни пере­жи­вав­шая рас­цвет в пуш­кин­скую пору аль­бом­ная культура.

В 1816 году С. И. Мура­вьев-Апо­стол пода­рил П. А. Оси­по­вой, в быт­ность ее в Петер­бур­ге, аль­бом. Соглас­но пове­рью, тому, кто откры­вал сво­ей запи­сью аль­бом, угро­жа­ла насиль­ствен­ная смерть. «Это пове­рье в свое вре­мя было так силь­но, что Ека­те­ри­на Ники­фо­ров­на Хво­сто­ва, дво­ю­род­ная сест­ра Оси­по­вой, поже­лав начать аль­бом ее, стру­си­ла и отсту­пи­лась. Вслед­ствие это­го Прас­ко­вья Алек­сан­дров­на, не желая под­вер­гать сво­их дру­зей и поклон­ни­ков гибе­ли, дерз­ну­ла сама начать аль­бом, заявив, впро­чем, о сво­ем муже­стве: “Comme je ne crains rien moins que la mort je commence mon album”[3]» {17}.

Маги­че­ский смысл, вкла­ды­ва­е­мый в поня­тие «пер­вый», лежит в осно­ве мно­гих при­мет. Издав­на суще­ство­ва­ло пове­рье, соглас­но кото­ро­му «как встре­тишь пер­вые часы ново­го года, так и про­ве­дешь его». Любо­пыт­но, что по ана­ло­гии с этой при­ме­той воз­ни­ка­ет суе­ве­рие, свя­зан­ное с днем рож­де­ния. В «Еже­днев­ных запис­ках рус­ской путе­ше­ствен­ни­цы» чита­ем: «Сере­да, 22 мая: Сего­дня мое рож­де­ние… Мне ни скуч­но, ни весе­ло; так ли-то я год про­ве­ду? Бог с ним, с весе­льем, лишь бы несча­стий избе­жать, да быть покой­ной душою и серд­цем»{18}.

«Новый год! таин­ствен­ное, заман­чи­вое сло­во, — как оно воз­буж­да­ет вооб­ра­же­ние, как оно тре­во­жит любо­пыт­ство!.. вся­кий, по сво­е­му состо­я­нию и сред­ствам сво­им, хочет про­ве­сти как мож­но луч­ше пер­вые мину­ты это­го дня, начи­на­ю­ще­го цепь мно­гих дру­гих часов, кото­рые, по все­об­ще­му суе­ве­рию всех наро­дов и всех веков, как буд­то зави­сят от него, как буд­то суще­ству­ют в нем как заро­дыш сокро­вен­ной будущ­но­сти»{19}.

«Есть предубеж­де­ния, про­тив кото­рых ниче­го не может сде­лать самый здра­вый рас­су­док. В чис­ле подоб­ных есть и то, что­бы почи­тать тот год несчаст­ли­вым, кото­ро­го пер­вый день муж без милой жены про­во­дить дол­жен»{20}.

Вери­ли и в то, что жела­ния, зага­дан­ные в ново­год­нюю ночь, непре­мен­но сбу­дут­ся. Пер­со­наж пове­сти «Вечер нака­нуне Ново­го года…» при­пи­сы­ва­ет «…силу про­ро­че­ства толь­ко тем жела­ни­ям, кои в мину­ту рож­де­ния ново­го года выры­ва­ют­ся неволь­но, по како­му-то тай­но­му, неизъ­яс­ни­мо­му побуж­де­нию, кото­ро­му мы не в силах вос­про­ти­вить­ся»: «Во мно­гих зем­лях, осо­бен­но в Гер­ма­нии, дума­ют, что неко­то­рые сло­ва, быв про­из­не­се­ны неволь­но в неко­то­рое вре­мя года и при осо­бен­ных обсто­я­тель­ствах, обра­ща­ют­ся в ужас­ные про­ро­че­ства. И пото­му народ, сколь­ко воз­мож­но, избе­га­ет слу­ча­ев про­из­но­сить их или, по край­ней мере, упо­треб­ля­ет с боль­шою осто­рож­но­стию. Я слы­хал так­же, что есть дву­смыс­лен­но­сти, кото­рые злой дух, име­ю­щий вли­я­ние на судь­бу чело­ве­че­скую, обра­ща­ет в пагуб­ную сто­ро­ну, хотя бы они ска­за­ны были и в хоро­шем смыс­ле»{21}.

Дей­стви­тель­но, мно­гие при­ме­ты и пове­рья, быто­вав­шие в дво­рян­ской сре­де, были осно­ва­ны на вере в магию сло­ва. В романе И. А. Гон­ча­ро­ва «Обрыв» бабуш­ка Рай­ско­го гово­рит вну­ку: «Не назы­вай себя несчаст­ным, судь­ба под­слу­ша­ет, в самом деле ста­нешь несчастным».

Неосто­рож­но про­из­не­сен­ные «про­ро­че­ства», по мне­нию суе­ве­ров, сбы­ва­ют­ся. Подоб­ные при­ме­ры нахо­дим в «Ста­рой запис­ной книж­ке» П. А. Вяземского:

«Памят­ный Москве ори­ги­нал, Васи­лий Пет­ро­вич Титов, ехал в Хамов­ни­че­ские казар­мы к кня­зю Хован­ско­му, началь­ству­ю­ще­му над вой­ска­ми, рас­по­ло­жен­ны­ми в Москве. Ехал туда же и в то же вре­мя князь Дол­го­ру­ков, не пом­ню, как зва­ли его. Он несколь­ко раз обго­нял каре­ту Тито­ва. Нако­нец, сей послед­ний, высу­нув­шись в окно, кри­чит ему: куда спе­шишь? Все там будем. Когда дое­ха­ли до подъ­ез­да казарм, кня­зя Дол­го­ру­ко­ва выта­щи­ли мерт­во­го из каре­ты»{22}.

«В раз­гар холе­ры в Петер­бур­ге Л. гово­рил при­я­те­лю сво­е­му: “А сквер­ная вещь эта холе­ра! Неожи­дан­но нагря­нет и все покон­чит. Того и смот­ри, что зав­тра зай­дешь ты ко мне и ска­жут тебе, что я… то есть я зай­ду к тебе зав­тра и ска­жут мне, что ночью умер ты от холе­ры”. Но этот предо­хра­ни­тель­ный, грам­ма­ти­че­ский пово­рот не спас бед­но­го Л. Несколь­ко дней спу­стя после ска­зан­ных слов был он холер­но похи­щен»{23}.

«Одна из доче­рей, жена гене­ра­ла Пев­цо­ва, быв­ше­го гат­чин­ца, была необык­но­вен­ной кра­со­ты и очень обра­зо­ван­ная и любез­ная жен­щи­на. Один из кан­це­ляр­ских чинов­ни­ков, нахо­див­ших­ся в сви­те сена­то­ра… лет сем­на­дца­ти с неболь­шим, на бале, тан­цуя с Пев­цо­вой, открыл­ся ей в люб­ви и пред­ло­жил женить­ся на ней, если раз­ве­дет­ся она с сво­им Гат­чин­ским мужем… на без­вре­мен­ную и несо­вер­шен­но­лет­нюю любовь его отве­ча­ли доб­ро­душ­ною и неж­ною дружбою…

Сена­тор отпра­вил­ся в Ека­те­рин­бург с сво­ею сви­тою. Влюб­лен­ный чинов­ник не мог выно­сить раз­лу­ку с куми­ром сво­им. На доро­ге, в горо­де Кун­гу­ре, в кото­ром назна­чен был пер­вый ноч­лег, он накле­пал на себя боль в гла­зах и выпро­сил поз­во­ле­ния воз­вра­тить­ся в Пермь. По при­ез­де в город, он на дру­гой день был пора­жен силь­ным вос­па­ле­ни­ем глаз. Во все вре­мя отсут­ствия сена­то­ра, то есть око­ло трех недель, про­си­дел он один в тем­ной ком­на­те. Поди­те, не верь­те после того, что каж­дая ложь, каж­дый грех не несут, рано или позд­но, им подо­ба­ю­щей кары на зем­ле. Как бы то ни было, моло­дой влюб­лен­ный чинов­ник сгла­зил себя покле­пом на гла­за свои»{24}.

Из-за бояз­ни «накли­кать смерть» отка­зы­ва­лись состав­лять заве­ща­ние, писать пись­ма перед дуэлью.

«…Гото­вить­ся к смер­ти — зна­чит накли­кать ее. Доло­хов в “Войне и мире” гово­рил Росто­ву: “Вот видишь ли, я тебе в двух сло­вах открою всю тай­ну дуэ­ли. Еже­ли ты идешь на дуэль и пишешь заве­ща­ния и неж­ные пись­ма роди­те­лям, еже­ли ты дума­ешь о том, что тебя могут убить, ты — дурак и навер­но про­пал; а ты иди с твер­дым наме­ре­ни­ем его убить, как мож­но поско­рее и повер­нее, тогда все исправ­но”. Может быть, имен­но поэто­му Пуш­кин не напи­сал “пред­смерт­ных” писем, а до послед­не­го зани­мал­ся повсе­днев­ны­ми лите­ра­тур­ны­ми и изда­тель­ски­ми дела­ми»{25}.

Дочь Н. Н. Пуш­ки­ной от вто­ро­го бра­ка А. Ара­по­ва, рас­ска­зы­вая о тет­ке мате­ри Е. И. Загряж­ской, отме­ча­ет: «…по свой­ствен­ной пре­ста­ре­лым людям бояз­ни накли­кать смерть, она все откла­ды­ва­ла изло­жить свою волю в уза­ко­нен­ной фор­ме и долж­на была огра­ни­чить­ся толь­ко тем, что уми­рая, чуть не со сле­за­ми умо­ля­ла сест­ру и един­ствен­ную наслед­ни­цу, гра­фи­ню де Местр, испол­нить ее послед­нее жела­ние и тот час же пере­дать ее доро­гой Ната­ше име­ние, ей дав­но уже пред­на­зна­чен­ное»{26}.

Так назы­ва­е­мые «свет­ские при­ме­ты» воз­ни­ка­ли не сами по себе, а на осно­ве извест­ных суе­вер­ных пред­став­ле­ний. С сим­во­ли­кой чер­но­го цве­та свя­за­на при­ме­та, отно­ся­ща­я­ся к осо­бо важ­но­му явле­нию дво­рян­ско­го быта — моде. Д. Н. Свер­бе­ев вспо­ми­нал: «…чер­ных фра­ков и жиле­тов тогда еще не носи­ли, кро­ме при­двор­но­го и семей­но­го тра­у­ра. Чер­ный цвет как для муж­чин, так и для дам, счи­тал­ся дур­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем, фра­ки носи­ли корич­не­вые или зеле­ные и синие с свет­лы­ми пуго­ви­ца­ми, — послед­ние были в боль­шом упо­треб­ле­нии…»{27}

«Ощу­ще­ние чер­ных фра­ков как тра­ур­ных сде­ла­ло их роман­ти­че­ски­ми и спо­соб­ство­ва­ло побе­де это­го цве­та уже в 1820‑е гг.»{28}. Впро­чем, побе­да была не сокру­ши­тель­ной. М. Н. Загос­кин до кон­ца дней сво­ей жиз­ни «не носил пла­тья из чер­но­го сук­на; все его фра­ки, сюр­ту­ки и шубы были тем­но-зеле­но­го, сине­го или виш­не­во­го цве­та. Чер­ный цвет он нена­ви­дел, уве­ряя всех, что в моло­до­сти, когда ему слу­ча­лось сде­лать чер­ное пла­тье, то вслед за тем вся­кий раз сле­до­вал для него тра­ур»{29}.

В свою оче­редь появ­ле­ние «дамы в чер­ном» на балу, име­ни­нах, кре­сти­нах и дру­гих «празд­нич­ных дей­ствах» наво­ди­ло пани­че­ский страх на суе­вер­ных хозя­ев. В. П. Шере­ме­те­ва 2 нояб­ря 1825 года запи­шет в днев­ни­ке: «После обе­да я наря­ди­лась и поеха­ла делать визи­ты. При­ез­жаю к Ново­силь­цо­вой, мно­же­ство наро­ду, мы были на поло­вине лест­ни­цы; к сча­стью, Сер­гей спра­ши­ва­ет, нет ли празд­ни­ка. Чело­век гово­рит: “День рож­де­ния г‑жи Ново­силь­цо­вой, у нас был боль­шой обед”, — при­нуж­де­на была вер­нуть­ся пото­му, что на мне было чер­ное пла­тье»{30}.

Неко­то­рые суе­вер­ные пред­став­ле­ния были свя­за­ны с юве­лир­ны­ми укра­ше­ни­я­ми. «Молод­цы устре­ми­лись в сопер­ни­че­ство крас­ным девам и женам, муже­ствен­но реши­лись про­ко­лоть свои уши и щего­ля­ют ныне в серь­гах с румя­ны­ми щека­ми»{31}. «Эти серь­ги в фор­ме коль­ца были золо­тые, глад­кие или с чекан­кой и ино­гда доволь­но боль­шие. Они слу­жи­ли не толь­ко укра­ше­ни­ем, но и, по суе­ве­рию, предо­хра­ня­ли от глаз­ных болез­ней»{32}. Коль­цу, кото­рое носи­ли на мизин­це, при­пи­сы­ва­ли силу защи­щать его вла­дель­ца от сгла­за. Укра­ше­ния, полу­чен­ные в дар, в неко­то­рых слу­ча­ях вос­при­ни­ма­лись как талис­ма­ны. Поте­рять такой талис­ман пред­ве­ща­ло несча­стье. «Рас­сы­пать нит­ку жем­чу­га» так­же счи­та­лось пло­хим предзнаменованием.

Шаг отсту­пя от туалета, —
Она бро­са­ет быст­рый взгляд
На зер­ка­ло, — и совершает
Свой смотр, послед­ний свой обзор.
Но ей ничто не угождает.
И недо­воль­на, и томна,
Себе не нра­вит­ся она…
Не те цве­ты, не те перчатки,
Напра­во бук­ля развилась,
А там на пла­тье вдоль накладки
Вдруг нит­ка бус оборвалась…
О! то зло­ве­щая примета!
Не доб­рый знак! Знать ску­ка ждет
И неудача!”

Пло­хая при­ме­та — дарить булав­ку (пусть даже с круп­ным брил­ли­ан­том), тем более на сва­дьбу. Одна­ко М. Пат­куль не испу­га­ло это суе­ве­рие, и, рас­ска­зы­вая о сва­деб­ном подар­ке, она заме­ча­ет: «Это была булав­ка, с круп­ным брил­ли­ан­том, оправ­лен­ным в ког­тях. Мне же эта булав­ка тем более была доро­га, что он носил ее при стат­ском пла­тье. Как верить после это­го пред­рас­суд­кам, что дарить булав­ки не хоро­шо? В нашей трид­ца­ти­ше­сти­лет­ней счаст­ли­вой супру­же­ской жиз­ни не толь­ко не было ни одной ссо­ры, но нико­гда малей­шее обла­ко не помра­чи­ло прой­ден­но­го нами пути»{34}.

«Колю­щие и режу­щие пред­ме­ты» — не самый хоро­ший пода­рок для неве­сты. Если жених «…пода­рит неве­сте нож­ни­цы или ножик, любовь их рас­се­чет­ся». В осно­ве дан­ной при­ме­ты лежит «прин­цип ана­ло­гии». Одна­ко сле­ду­ю­щая при­ме­та вызы­ва­ет недо­уме­ние: «Жених не дол­жен дарить неве­сте кни­гу, ина­че любовь их прой­дет ско­ро»{35}. Поль­зу­ясь сло­ва­ми В. И. Даля, «это не дур­но при­ду­ма­но», что­бы вну­шить мысль: «…чте­ние не толь­ко не нуж­но деви­цам, но еще и вред­но»: «…начи­тав­шись рома­нов, жен­щи­ны стре­мят­ся к вооб­ра­жа­е­мо­му сча­стью, судят обо всем лож­но, вме­сто чувств пита­ют фан­та­зии», «…что каса­ет­ся нау­ки, то для жен­щин дело сие чрез­вы­чай­но опас­ное»[4].

«Муж­чи­на име­ет мно­гие и раз­лич­ные назна­че­ния, жен­щи­на име­ет одно толь­ко: всту­пать в заму­же­ство». Геро­и­ня пове­сти В. Сол­ло­гу­ба «Боль­шой свет», «…сле­дуя ари­сто­кра­ти­че­ско­му обы­чаю петер­бург­ской зна­ти… тща­тель­но скры­ва­лась от всех глаз до роко­вой мину­ты вступ­ле­ния в свет»{36}. В осно­ве это­го «ари­сто­кра­ти­че­ско­го обы­чая» несо­мнен­но лежит суе­ве­рие, свя­зан­ное с вли­я­ни­ем «дур­но­го глаза».

О соблю­де­нии дан­но­го «обы­чая» кос­вен­но гово­рит и пись­мо П. А. Вязем­ско­го жене: «Ты не доволь­но побе­рег­ла Машу от худо­го гла­за мос­ков­ских баб обо­е­го пола. И не всту­пив еще фор­маль­но в свет, она теперь побы­ва­ла уже в пере­бо­ре люд­ских тол­ков»{37}.

По сло­вам балет­мей­сте­ра А. Глуш­ков­ско­го, балы были сред­ством, «…что­бы соста­вить себе выгод­ную пар­тию». Одна из «баль­ных при­мет» упо­ми­на­ет­ся в днев­ни­ке С. П. Жиха­ре­ва (запись от 10 фев­ра­ля 1805 года): «Меня уве­ря­ли, что если девуш­ка про­пус­ка­ет тан­цы или на какой-нибудь из них не анга­жи­ро­ва­на, то это непре­мен­но ведет к каким-то заклю­че­ни­ям. Прав­да ли это? Уж не отто­го ли иные mamans бес­пре­стан­но ходи­ли по кава­ле­рам, осо­бен­но при­ез­жим офи­це­рам, и при­гла­ша­ли их тан­це­вать с дочерь­ми: “Батюш­ка, с моею-то потан­цуй”»{38}.

Пока на балу «…мамень­ки, тетуш­ки и бабуш­ки при­во­ди­ли в поря­док гар­де­роб сво­их дочек, пле­мян­ниц и вну­чек», муж­ская поло­ви­на «…сра­жа­лась за зеле­ным сук­ном». Поми­мо обще­из­вест­ных кар­точ­ных при­мет у каж­до­го суе­вер­но­го игро­ка были свои, инди­ви­ду­аль­ные при­ме­ты. П. Пузи­но в кни­ге «Взгляд на суе­ве­рие и пред­рас­суд­ки» при­во­дит неко­то­рые «чуже­зем­ные, чудес­ные сек­ре­ты», напри­мер: «…во вся­кую игру выиг­ры­ва­ет тот, кто носит при себе сии сло­ва, напи­сан­ные на чистом пер­га­мен­те: +Aba +Alui + Abafroy + Agera + Procha+».

Попу­ляр­ны были сле­ду­ю­щие при­ме­ты: про­иг­рав три раза одно­му и тому же лицу, не сле­до­ва­ло про­дол­жать с ним игру, но в слу­чае неиз­беж­но­сти это­го суе­ве­рие пред­пи­сы­ва­ло пере­ме­нить стул, или вести игру в дру­гой ком­на­те, или «…нико­гда не надоб­но отда­вать игор­ных денег: это при­но­сит несчастие».

По вос­по­ми­на­ни­ям В. А. Нащо­ки­ной, А. С. Пуш­кин пред­ло­жил про­иг­рав­ше­му несколь­ко раз в кар­ты П. В. Нащо­ки­ну «на сча­стье» свой бумаж­ник. «И как раз Павел Вой­но­вич выиг­рал в этот вечер тысяч пять. Пуш­кин тогда ска­зал: “Пус­кай этот бумаж­ник будет все­гда сча­стьем для тебя”».

Извест­ны слу­чаи, когда перед игрой бра­ли «на сча­стье» дет­скую руку. В 1911 году в жур­на­ле «Этно­гра­фи­че­ское обо­зре­ние» была напе­ча­та­на рабо­та В. Н. Хару­зи­ной «Об уча­стии детей в рели­ги­оз­но-обря­до­вой жиз­ни», до сих пор не утра­тив­шая сво­ей науч­ной значимости.

«…Дети “при­но­сят сча­стье”. Это веро­ва­ние у хри­сти­ан­ских наро­дов, может быть, поко­ит­ся на хри­сти­а­ни­зи­ро­ван­ном пред­став­ле­нии о чисто­те дет­ской души»{39}. Дети обла­да­ют осо­бой силой. «Кон­цен­три­ро­ва­ние этой силы долж­но осо­бен­но ценить­ся, пото­му что она дает боль­ше вла­сти, боль­ше вли­я­ния на окру­жа­ю­щих и окру­жа­ю­щее, уда­чу и с ней свя­зан­ное бла­го­со­сто­я­ние»{40}. До сих пор лоте­рей­ный билет дают вытас­ки­вать детям.

В осно­ве назван­ных кар­точ­ных суе­ве­рий лежит один и тот же маги­че­ский прин­цип: явле­ние, пред­мет, чело­век в силу сво­их свойств спо­соб­ны воз­дей­ство­вать на реаль­ность. Это поз­во­ля­ет гово­рить нам об отно­ше­нии к кар­точ­ной игре как к маги­че­ско­му обряду.

Вера в пред­ме­ты, при­но­ся­щие сча­стье, харак­тер­на для хри­сти­ан­ско­го сознания.

«Да сде­лай одол­же­ние: пере­шли мне мой опе­кун­ский билет, кото­рый оста­вил я в сек­рет­ной тво­ей комо­де; там же выро­нил я сереб­ря­ную копе­еч­ку. Если и ее най­дешь, и ее пере­шли. Ты их сча­стию не веру­ешь, а я верю». (Из пись­ма А. С. Пуш­ки­на П. В. Нащо­ки­ну 1832 г.){41}

Вери­ли, что цве­ток сире­ни с пятью (шестью) лепест­ка­ми, три­лист­ник с «четырь­мя лист­ка­ми», орех-двой­чат­ка и дру­гие «исклю­че­ния из пра­ви­ла» при­но­сят счастье.

«Три­лист­ник тра­ву, еже­ли кто достать может с четырь­мя лист­ка­ми, тот хра­ня ее, на всю свою жизнь будет счаст­лив и бла­го­по­лу­чен»{42}.

«Я соско­чи­ла с посте­ли, что­бы сорвать цве­ток сире­ни, несколь­ко минут впи­ва­ла в себя запах, потом нача­ла вгля­ды­вать­ся в ее кра­си­вые фор­мы и искать сча­стья. Вы не може­те себе пред­ста­вить моей радо­сти, когда я отыс­ка­ла лепе­сток о шести листоч­ках…»{43}.

«Кате­ри­на Пет­ров­на заве­до­ва­ла у нас в доме всем хозяй­ством… Сама она посто­ян­но носи­ла в кар­мане орех-двой­чат­ку на сча­стье, и в ее хозяй­стве все шло очень счаст­ли­во»{44}.

Вслед за гра­фи­ней Потоц­кой хочет­ся вос­клик­нуть: «Да здрав­ству­ет доб­рое ста­рое вре­мя, когда вери­ли все­му!» Далее она уточ­ня­ет: «Сна­ча­ла вери­ли в Про­ви­де­ние, и это очень упро­ща­ло жизнь, затем в рай, кото­рый дает уте­ше­ние в скор­бях; твер­до вери­ли в доб­ро­де­тель и в воз­мож­ность воз­дер­жа­ния от дур­ных наклонностей…

Кро­ме этих веро­ва­ний в “серьез­ные” — если мож­но так выра­зить­ся — пред­ме­ты, суще­ство­ва­ли еще веро­ва­ния, за кото­рые потом сами себя упре­ка­ли и в кото­рых при­хо­ди­лось испо­ве­до­вать­ся свя­щен­ни­ку, сюда отно­си­лись веро­ва­ния в любов­ные чары, в гада­ние, в пред­чув­ствия. Эти веро­ва­ния порож­да­ли поэтов, меч­та­те­лей, сек­тан­тов, геро­ев и сума­сшед­ших!»{45}.

Дей­стви­тель­но, и А. С. Пуш­кин, и мно­гие его дру­зья-поэты были суе­вер­ны. «Ты зна­ешь, что я суе­ве­рен, — писал жене П. А. Вязем­ский. — Повто­ряю: не люб­лю вме­ши­вать­ся в дела про­ви­де­ния, то есть рыть­ся в ящи­ке его, пока не пред­сто­ит необ­хо­ди­мо­сти. Будет вре­мя, когда час воли Божи­ей при­дет»{46}.

«Дель­виг был посто­ян­но суе­ве­рен». «…Я почти нико­го не знаю, кто бы не верил чудес­но­му, сверхъ­есте­ствен­но­му, даже неле­по­му», — запи­сы­ва­ет в днев­ни­ке В. К. Кюхель­бе­кер. При этом он заме­ча­ет: «Но видя, что это суе­ве­рие, моя обя­зан­ность вырвать это злое зелье из души моей»{47}.

Вопрос о вза­и­мо­от­но­ше­нии «истин­ной веры» и «суе­ве­рия» вол­но­вал и В. А. Жуков­ско­го. Его друг К. К. Зей­длиц писал: «Нас глу­бо­ко тро­га­ет пла­мен­ная вера Жуков­ско­го; но нель­зя не при­знать, что в то вре­мя, о кото­ром мы гово­рим, наш друг стал уже выхо­дить из гра­ниц тех веро­ва­ний, кото­рые он питал преж­де. В ста­тье “Нечто о при­ви­де­ни­ях”, напе­ча­тан­ной после смер­ти его, он с любо­вью рас­ска­зы­ва­ет о тех слу­ча­ях, когда кому-нибудь гре­зи­лось видеть наяву или слы­шать сверхъ­есте­ствен­ные вещи. Про себя и жену он сооб­ща­ет подоб­ные слу­чаи, дока­зы­ва­ю­щие уси­лен­ную в обо­их нерв­ную вос­при­им­чи­вость»{48}.

В лите­ра­тур­ных сало­нах того вре­ме­ни куль­ти­ви­ро­ва­лись таин­ствен­ные, страш­ные рас­ска­зы. «Рас­ска­зы­ва­ли мно­же­ство исто­рий о мерт­ве­цах. Чита­ли “Цыган”», — запи­сы­ва­ет в днев­ни­ке (29 янва­ря 1825 г.) поэт И. И. Коз­лов. «Сего­дня наш раз­го­вор вра­щал­ся на рас­ска­зах о при­ви­де­ни­ях, выход­цах с того све­та и сверхъ­есте­ствен­ных явле­ни­ях», — чита­ем в днев­ни­ке М. А. Кор­фа за 1820 год. «…Гово­ри­ли о пред­чув­стви­ях, виде­ни­ях и проч. Вене­ви­ти­нов рас­ска­зы­вал о суе­ве­рии Пуш­ки­на» — это днев­ни­ко­вое сви­де­тель­ство при­над­ле­жит М. П. Пого­ди­ну (11 сен­тяб­ря 1826 г.). Любо­пыт­но, что все эти запи­си сде­ла­ны в 20‑е годы.

Пере­пис­ка бра­тьев Бул­га­ко­вых, сто­лич­ных почт-дирек­то­ров, дру­жив­ших со мно­ги­ми зна­ме­ни­ты­ми лите­ра­то­ра­ми, — бога­тей­ший мате­ри­ал для изу­че­ния «ирра­ци­о­наль­ных веро­ва­ний» рус­ско­го дво­рян­ства пуш­кин­ской поры. Одна­ко нель­зя не заме­тить лег­кой иро­нии, кото­рая скво­зит в их пись­мах, когда речь захо­дит о рас­про­стра­нен­ных в обще­стве при­ме­тах и суе­ве­ри­ях. При­ве­дем, к при­ме­ру, пись­мо А. Я. Бул­га­ко­ва к бра­ту, сооб­щав­ше­го о сва­дьбе гра­фа А. Ф. Ростоп­чи­на и Е. П. Суш­ко­вой в мае 1833 года: «Вче­ра была сва­дьба Ростоп­чи­на. В церк­ви такое было мно­же­ство наро­ду, что дышать мы не мог­ли. Дело шло к цере­мо­нии, когда жених вдруг вспом­нил, что забыл коль­ца дома: когда уже посы­лать! Но я дал ему свое обру­чаль­ное коль­цо, да князь Масаль­ский ста­рик свое…» Дру­гой бы кор­ре­спон­дент непре­мен­но заме­тил, что это «дур­ное пред­зна­ме­но­ва­ние», но А. Я. Бул­га­ков дела­ет неожи­дан­ное заклю­че­ние: «…ста­ло быть, не Андрю­ша и Додо, а Масаль­ский и я обвен­ча­лись»{49}.

Иро­ни­че­ский тон при­сут­ству­ет и в повест­во­ва­ни­ях мему­а­ри­стов. Как пишет П. П. Семе­нов-Тян-Шан­ский, в сере­дине 30‑х годов XIX века в Москве «упор­но ходил слух о пред­сто­яв­шем све­то­пре­став­ле­нии и страш­ном суде, кото­рый при­уро­чи­ва­ли даже к опре­де­лен­но­му чис­лу. Воз­ни­ка­ли спо­ры ста­ру­шек Пав­ло­вых меж­ду собою и с дру­ги­ми дама­ми, воз­буж­дав­ши­ми вопрос о том, в один ли день будет совер­шать­ся страш­ный суд или будет длить­ся несколь­ко дней кря­ду. Спо­ря­щие согла­ша­лись в том, что в один день совер­шить суд не толь­ко над живы­ми людь­ми, но еще и над мерт­вы­ми совер­шен­но невоз­мож­но; еще менее воз­мож­но, что­бы гос­под и холо­пов мог­ли судить в один и тот же день, тем более, что и гре­хи-то у них раз­ные. Не согла­ша­лись толь­ко в том, кого будут рань­ше судить: гос­под или холо­пов. Вопрос оста­но­вил­ся на том, что тетуш­ки даже собра­лись ехать к мит­ро­по­ли­ту за разъ­яс­не­ни­я­ми»{50}.

Тема Страш­но­го суда дей­стви­тель­но вол­но­ва­ла пуб­ли­ку того вре­ме­ни. В обще­стве цари­ла пани­ка и по пово­ду веро­ят­но­сти «быть захо­ро­нен­ным зажи­во». «Кни­ги и жур­наль­ные ста­тьи кон­ца XVIII и нача­ла XIX века пест­рят при­ме­ра­ми погре­бе­ния мни­мо­умер­ших, нахо­див­ших­ся в глу­бо­ком обмо­ро­ке или в летар­ги­че­ском сне»{51}.

Про­из­ве­де­ния с подоб­ны­ми сюже­та­ми ста­но­вят­ся мише­нью для язви­тель­ных заме­ча­ний кри­ти­ков. Несколь­ко ост­ро­ум­ных рецен­зий при­во­дит­ся в гла­ве, посвя­щен­ной «мни­мой смерти».

Юмор в изло­же­нии «таин­ствен­ных исто­рий» и суе­ве­рий как в мему­ар­ной, так и в худо­же­ствен­ной лите­ра­ту­ре может стать темой отдель­но­го иссле­до­ва­ния. Сати­ри­че­ский рас­сказ пер­вой тре­ти XIX века отли­ча­ет­ся по тону от подоб­ных про­из­ве­де­ний века Про­све­ще­ния, под­вер­гав­ше­го осме­я­нию вся­ко­го рода пред­ска­за­ния и при­ме­ты. Чита­те­ли могут убе­дить­ся в этом, про­чи­тав два рас­ска­за («При­ме­ты»; «Пред­рас­суд­ки, или Что встарь, то и ныне») из пери­о­ди­че­ских изда­ний, поме­щен­ные в послед­ней гла­ве книги.

Автор актив­но обра­ща­ет­ся к пери­о­ди­ке пуш­кин­ской поры. Чита­те­ли име­ют воз­мож­ность позна­ко­мить­ся с мате­ри­а­ла­ми, посвя­щен­ны­ми древним маги­че­ским обря­дам, наци­о­наль­ным веро­ва­ни­ям, вме­сте с пуш­кин­ски­ми совре­мен­ни­ка­ми при­нять уча­стие в спо­рах о при­ме­тах и суе­ве­ри­ях, кото­рые велись на стра­ни­цах газет и жур­на­лов того времени.

Кро­ме пери­о­ди­че­ских изда­ний в кни­ге широ­ко пред­став­ле­ны мему­а­ры, днев­ни­ки, пись­ма сооте­че­ствен­ни­ков, а так­же путе­вые замет­ки ино­стран­ных путе­ше­ствен­ни­ков пер­вой поло­ви­ны XIX века. В неко­то­рых слу­ча­ях автор обра­ща­ет­ся к источ­ни­кам более позд­не­го вре­ме­ни, что­бы «про­сле­дить судь­бу» той или иной при­ме­ты и суе­ве­рия. О нераз­рыв­ной свя­зи дво­рян с народ­ной куль­ту­рой, кре­стьян­ским бытом писа­ли мно­гие иссле­до­ва­те­ли. Суе­ве­рия, кото­рым в рав­ной сте­пе­ни были под­вер­же­ны и дво­ряне, и кре­стьяне, доста­точ­но изу­че­ны. Они суще­ство­ва­ли на все слу­чаи жиз­ни. «Свет­ские» при­ме­ты не столь мно­го­чис­лен­ны, но важ­ны для изу­че­ния духов­ной жиз­ни обще­ства. Заслу­жи­ва­ют вни­ма­ния так­же раз­лич­ные вари­ан­ты одно­го и того же мисти­че­ско­го «сюже­та», напри­мер трое­крат­ное явле­ние умер­ше­го дру­га или виде­ние белой дамы, нашед­шие отра­же­ние в фан­та­сти­че­ской про­зе эпо­хи роман­тиз­ма. Отдель­ный цикл состав­ля­ют «страш­ные рас­ска­зы» о коро­лях и рос­сий­ских импе­ра­то­рах. Сре­ди пер­со­на­жей кни­ги — кол­ду­ны и пред­ска­за­те­ли, воро­жеи и гадал­ки, суе­ве­ры и ясно­ви­дя­щие. Одна­ко нами не рас­смат­ри­ва­ют­ся при­ме­ры чудес­но­го исце­ле­ния и ясно­ви­де­ния, при­пи­сы­ва­е­мые живот­но­му маг­не­тиз­му, а так­же чуде­са, свя­зан­ные с явле­ни­я­ми свя­тых, Божьей Мате­ри и дру­гих рели­ги­оз­ных обра­зов. В спе­ци­аль­ной лите­ра­ту­ре эти слу­чаи осве­ще­ны доволь­но широко.

Как бы дале­ко ни ухо­ди­ла циви­ли­за­ция, мифо­ло­ги­че­ские пред­став­ле­ния про­дол­жа­ют жить в чело­ве­че­ском созна­нии. Е. Водо­во­зо­ва вспо­ми­на­ет: «Мы, шести­де­сят­ни­ки, усерд­но высме­и­ва­ли, обли­ча­ли и пре­сле­до­ва­ли всех, кто рас­ска­зы­вал о сво­их снах, при­да­вая им зна­че­ние, верил в пред­чув­ствие, гада­ние по кар­там и гадаль­щи­ков, пред­ска­зы­вав­ших буду­щее. Что­бы под­черк­нуть свое сво­бо­до­мыс­лие, мы демон­стра­тив­но зажи­га­ли три све­чи там, где мож­но было обой­тись и дву­мя, здо­ро­ва­лись нароч­но на поро­ге, пода­ва­ли за обе­дом соль друг дру­гу. Но это пре­зре­ние к суе­ве­ри­ям у мно­гих чаще все­го про­яв­ля­лось в несо­блю­де­нии мелоч­ных при­мет, но не охва­ты­ва­ло нас глу­бо­ко, а было, так ска­зать, чисто внеш­ним отри­ца­ни­ем; внут­ренне же мы были насквозь про­пи­та­ны суе­вер­ны­ми стра­ха­ми. Когда какое-нибудь пред­зна­ме­но­ва­ние угро­жа­ло несча­стьем, мы тре­пе­та­ли от ожи­да­ния и радо­ва­лись, когда иная при­ме­та про­ро­чи­ла хоро­шее. Толь­ко несколь­ко после­ду­ю­щих поко­ле­ний посте­пен­но осво­бож­да­лось от суе­вер­но­го мусо­ра, века­ми скоп­ляв­ше­го­ся в наших голо­вах и серд­цах, но совер­шен­но ли очи­ще­на от него интел­ли­ген­ция и в насто­я­щее вре­мя — это еще вопрос»{52}.

Любо­пыт­ная запись содер­жит­ся в днев­ни­ке С. А. Тол­стой (15 июня 1891): «Вече­ром были раз­го­во­ры о мерт­вых, об уми­ра­нии; о пред­чув­стви­ях, снах, вооб­ще, дей­ству­ю­щих на вооб­ра­же­ние»{53}.

«Миф и суе­ве­рия не исче­за­ют сра­зу, они транс­фор­ми­ру­ют­ся, пере­во­пло­ща­ют­ся, мас­ки­ру­ют­ся под совре­мен­ную моду…»{54}. «Свет­ские» при­ме­ты как раз пред­став­ля­ют собой при­мер того, как «осо­вре­ме­ни­ва­ют­ся» мифо­ло­ги­че­ские пред­став­ле­ния. Зна­ком­ство с ними допол­нит наши пред­став­ле­ния о куль­ту­ре повсе­днев­ной жиз­ни пуш­кин­ской поры, помо­жет нам глуб­же про­ник­нуть в пси­хо­ло­ги­че­скую атмо­сфе­ру той эпохи.

Да про­стит меня Поли­карп Пузи­но, если в заклю­че­ние я вос­поль­зу­юсь сло­ва­ми, взя­ты­ми из пре­ди­сло­вия к его кни­ге, несколь­ко изме­нив текст: «Обра­щая наблю­да­тель­ный взор на домаш­ний быт про­вин­ци­аль­ный и видя все­днев­ные опы­ты пред­рас­суд­ков и заблуж­де­ний про­сто­лю­ди­нов (и дво­рян. — Е. Л.) наших, все­му веря­щих, все­го боя­щих­ся и на каж­дом шагу обма­ны­ва­е­мых…», я попы­та­лась «…собрать раз­но­род­ные их при­ме­ты и пове­рья, так ска­зать: изоб­ра­зить нрав­ствен­ную кар­ти­ну их самих».

Глава I

«По обы­чаю, ново­рож­ден­но­му про­ро­чи­ли раз­ные счаст­ли­вые пред­ска­за­ния…»{1}

Есть изред­ка так­же обы­чай, осо­бен­но когда дети не дол­го­веч­ны, что­бы вслед за наро­див­шим­ся мла­ден­цем вый­ти на ули­цу, дать ребен­ку имя пер­во­го встреч­но­го чело­ве­ка и даже звать это­го чело­ве­ка в кумо­вья{2}.

* * *

Так, роди­те­ли, у кото­рых рож­дав­ши­е­ся дети уми­ра­ли, при­бе­га­ли к сле­ду­ю­щим суе­вер­ным сред­ствам, что­бы дети их жили: они писа­ли образ по мер­ке с рож­ден­но­го, изоб­ра­жа­ли четы­ре рож­де­ства на одной иконе, а так­же застав­ля­ли кре­стить ново­рож­ден­но­го пер­вых встре­тив­ших­ся муж­чин и жен­щин{3}.

* * *

Уже четыр­на­дцать душ Оль­га Алек­сан­дров­на (Ара­по­ва. — Е. Л.) наро­ди­ла Нико­лаю Анд­ро­но­ви­чу, и ни еди­но­го живо­го дети­ща у них не оста­ва­лось, как вдруг упо­тре­би­ла она с вели­кою поль­зою одно ука­зан­ное ей сред­ство: веле­ла при­гла­сить пер­во­го встреч­но­го быть вос­при­ем­ни­ком ново­рож­ден­но­го ею пят­на­дца­то­го мла­ден­ца, и по его име­ни назва­ли его Пиме­ном. Пер­вый шаг толь­ко тру­ден; все после­ду­ю­щие затем семь или восемь чело­век детей обо­е­го пола оста­лись живы и здра­вы, креп­ки и тол­сты{4}.

* * *

Граф Мат­вей Алек­сан­дро­вич (Мамо­нов — Е. Л.) был един­ствен­ный сын у роди­те­лей и пер­ве­нец (род. 14 сен­тяб­ря 1790 года). Стран­но, что, еще не испы­тав несча­стия терять детей, моло­дые супру­ги, по рож­де­нии пер­во­го сына, чтоб он, как гово­ри­лось, усто­ял, при­бег­ли к пред­рас­суд­ку. Его кре­стил пер­вый встре­тив­ший­ся на ули­це. Это был не кто иной, как гор­ба­тый зелен­щик-кре­стья­нин по име­ни Семен, кото­рый дол­го жил и неред­ко наве­щал сво­е­го крест­ни­ка, полу­чая по золо­то­му за свой визит и под­но­си­мые неза­тей­ли­вые гостин­цы{5}.

* * *

Мой отец рас­ска­зы­вал стран­ный эпи­зод из сво­е­го дет­ства. Когда ему было лет 10, он шел зимой рано утром (око­ло 7‑ми) в свою шко­лу по набе­реж­ной Фон­тан­ки. Око­ло Анич­ко­ва двор­ца к нему подо­шел какой-то высо­кий, хоро­шо оде­тый гос­по­дин, рядом с кото­рым сто­я­ла бед­но оде­тая жен­щи­на. Гос­по­дин оста­но­вил маль­чи­ка и ска­зал: «Хочешь сде­лать доб­рое дело, пой­дем со мной и будь крест­ным отцом мое­го сына; а это твоя кума», при­ба­вил он, ука­зы­вая на ста­руш­ку. Отец мой был сме­лый маль­чик и, не колеб­лясь нима­ло, пошел за гос­по­ди­ном и ста­руш­кой. При­шли в какой-то бога­тый дом, где ожи­дал свя­щен­ник, и тот­час нача­лось кре­ще­ние мла­ден­ца. После того как ребен­ка окре­сти­ли, свя­щен­ни­ка, кума и куму уго­сти­ли чаем и сла­стя­ми, а гос­по­дин дал обо­им кумо­вьям по чер­вон­цу. Так как папа опоз­дал в шко­лу, то вер­нул­ся домой и рас­ска­зал, что с ним слу­чи­лось. Ему объ­яс­ни­ли, что суще­ству­ет пове­рье, что если все дети в семье уми­ра­ют, то, что­бы ново­рож­ден­ный остал­ся жить, надо, что­бы его окре­сти­ли пер­вые люди, кото­рые попа­дут­ся отцу ребен­ка навстре­чу. Такою кумою попа­лась навстре­чу ста­руш­ка, а кумом явил­ся папа. Впо­след­ствии мой отец полу­чал на Рож­де­ство и Свя­тую подар­ки от сво­е­го крест­ни­ка, а раз был позван, что­бы бла­го­сло­вить крест­ни­ка, когда тот был болен при смер­ти{6}.

* * *

У мате­ри Марии Нико­ла­ев­ны (Тол­стой — Е. Л.) было четы­ре сына, когда она сно­ва ожи­да­ла ребен­ка. У нее, по сло­вам тетуш­ки Пела­геи Ильи­нич­ны, было страст­ное жела­ние иметь дочь. Она дала обе­ща­ние, что, если родит­ся дочь, ей будет крест­ной мате­рью пер­вая попав­ша­я­ся жен­щи­на, кото­рая поут­ру встре­тит­ся на доро­ге. Совет этот дала ей одна из стран­ниц, посе­щав­ших их дом. Когда в 1830 году, 7 мар­та роди­лась дочь, то в Тулу был послан ста­рый слу­га для испол­не­ния обе­та. Помо­лив­шись Богу, как мне рас­ска­зы­ва­ли, вышел слу­га на ули­цу. Он еще с вече­ра при­е­хал в Тулу. Навстре­чу ему попа­лась мона­шен­ка из туль­ско­го жен­ско­го мона­сты­ря. То была Марья Гера­си­мов­на{7}.

* * *

Я роди­лась 23 июня 1820 года в Кур­ской губер­нии… на час мое­го рож­де­ния при­шлась одна из тех чудо­вищ­ных гроз, когда людей охва­ты­ва­ет ужас, а ста­ру­хи дума­ют, что слы­шат тру­бу архан­ге­ла, воз­гла­ша­ю­ще­го о Страш­ном суде. Видя, как мол­нии полы­ха­ют в свин­цо­вом небе, слы­ша вой вет­ра (его ярость в этих бес­край­них, плос­ких, лишен­ных лесов местах необык­но­вен­на), чув­ствуя, как дом сотря­са­ет­ся до осно­ва­ния от непре­стан­ных рас­ка­тов гро­ма, мож­но было поду­мать, что ребен­ку, при­ход кото­ро­го в мир озна­ме­но­вал­ся столь необуз­дан­ной борь­бой сти­хий, пред­сто­ит пол­ная бурь и тре­вог жизнь. Суе­вер­ные тол­ко­ва­те­ли при­мет мог­ли сколь­ко угод­но бол­тать об этом: мало кому выпа­дет такое счаст­ли­вое, лас­ко­вое и тихое дет­ство, какое выпа­ло мне{8}.

* * *

Нико­лай Сте­па­но­вич Гуми­лев родил­ся в Крон­штад­те 3 апре­ля 1886 года, в силь­но бур­ную ночь, и, по семей­ным рас­ска­зам, ста­рая нянь­ка пред­ска­за­ла: «У Колеч­ки будет бур­ная жизнь»{9}.

* * *

Вот как устро­и­лась сва­дьба моих роди­те­лей. Они всю жизнь свою ува­жа­ли друг дру­га и были счаст­ли­вы. Пер­вый сын их, Алек­сей, умер очень малень­ким, и мать гово­ри­ла мне, что отец и она были неутеш­ны. Но в 1804 году, 20 мая, в 6 часов утра, родил­ся вто­рой сын их, извест­ный всем, — Миха­ил (М. И. Глин­ка. — Е. Л.).

По рас­ска­зу мате­ри, после пер­во­го кри­ка ново­рож­ден­но­го, под самым окном ее спаль­ни, в густом дере­ве, раз­дал­ся звон­кий голос соло­вья, с его вос­хи­ти­тель­ны­ми тре­ля­ми, и мой отец, когда был впо­след­ствии недо­во­лен тем, что брат оста­вил служ­бу и зани­мал­ся музы­кой, часто гова­ри­вал: «Не даром соло­вей запел при его рож­де­нии у окна, вот и вышел ско­мо­рох»{10}.

* * *

Вот, мой друг, как было дело. В 1799 году, зимою, на празд­ник Зна­ме­ния Божьей Мате­ри, твой папа­ша при­гла­сил к себе из кру­га род­ных и дру­зей, как води­лось в ста­ри­ну, на пирог. Батюш­ка твой любил хоро­шо поку­шать, и пото­му я сама нака­нуне зва­но­го дня, то есть 26 нояб­ря, рас­тво­ри­ла тесто для пиро­га, кото­ро­му над­ле­жа­ло разыг­ры­вать solo за зав­тра­ком буду­ще­го дня. Пиро­ги я пек­ла очень вкус­ные, отец их очень любил и пото­му я, нико­му не дове­ряя в том, чтоб тесто, как гово­рит­ся, не ушло, при­ка­за­ла сосуд с пирож­ным мате­ри­а­лом поста­вить на лежан­ку в сво­ей ком­на­те. В это вре­мя я была тобою бере­мен­на. Был уже час девя­тый вече­ра, и я, напив­шись чаю, нача­ла рас­кла­ды­вать гран­па­сьянс, заду­мав: если он вый­дет — тогда родит­ся у меня сын, а если не вый­дет — то родит­ся дочь. Пасьянс не вышел. Тетуш­ка моя и ста­рая няня, по при­зна­кам тогдаш­ней моей кон­струк­ции, утвер­жда­ли, что будет дочь, и в заклю­че­ние раз­ных пред­ска­за­ний поса­ди­ли меня на пол и при вста­ва­нии моем с пола заме­ти­ли, что я упи­ра­лась на левую руку, и тогда тетуш­ка и няня еди­но­глас­но реши­ли, что навер­ное будет доч­ка. Кажет­ся, что может быть веро­ят­нее? Дело реше­но и подписано!

Часу в 11‑м вече­ра того же дня тетуш­ка и няня отпра­ви­лись спать; отца тво­е­го не было дома: он, как док­тор, ото­зван был в Стрель­ну к вели­ко­му кня­зю Кон­стан­ти­ну Пав­ло­ви­чу, у кото­ро­го он лечил всех при­двор­ных. Помо­лясь Гос­по­ду, я лег­ла в постель и, не про­ле­жав полу­ча­са, вста­ла и позва­ла к себе ста­рую няню, при­ка­зав ей послать за пови­валь­ной баб­кой, нико­му о том не гово­ря, что­бы никто в доме о том не знал. (В ста­ри­ну, и кажет­ся еще и теперь, суще­ству­ет предубеж­де­ние, что если роды будут в доме всем извест­ны, то они будут тяже­лые.) Ста­ру­ха-няня в точ­но­сти испол­ни­ла мое при­ка­за­ние, и чрез два­дцать минут бабуш­ка уже была у меня в ком­на­те, куда вско­ре при­был и твой отец, винов­ник тихой этой сума­то­хи. В про­дол­же­ние целой ночи я мно­го мучи­лась, то ходи­ла, то ложи­лась, то сади­лась, и нако­нец, в семь часов и десять минут утра, в день Зна­ме­ния Пре­свя­той Бого­ро­ди­цы, 27 Нояб­ря 1799 года, ты, Нико­лай, родился.

Во все вре­мя ноч­ных хло­пот, отец твой зани­мал­ся писа­ни­ем запи­сок к тем лицам, кото­рые были при­гла­ше­ны сего­дня на пирог. Запис­ки были сле­ду­ю­ще­го содер­жа­ния, кому почтен­ней­ший, кому любез­ней­ший: «Жена моя хоте­ла уго­стить вас сего­дня пиро­гом, но раз­ду­ма­ла. Она роди­ла сына Нико­лая, кото­рый ужас­но кри­чит и будет вас бес­по­ко­ить. В день кре­стин — покви­та­ем­ся. До сви­да­ния! И… Ц…»

В спаль­ной ком­на­те не было удоб­но­го места, куда бы поло­жить ново­рож­ден­но­го, уже вымы­то­го и спе­ле­на­то­го. Уче­ная бабуш­ка при­ду­ма­ла умно, поло­жи­ла ребен­ка на лежан­ку, и так близ­ко к бро­див­ше­му тесту, что оно, зале­пив тебе гла­за, мог­ло бы заду­шить. К сча­стью, ста­рая няня, искав­ши вто­ро­пях сто­ло­вую лож­ку, уви­де­ла это обсто­я­тель­ство и тот­час, в испу­ге, отле­пив тесто от глаз, пере­ло­жи­ла тебя на подуш­ки в Вол­те­ро­во крес­ло, сто­яв­шее у моей кро­ва­ти. Вот, любез­ный мой Нико­ля, какое мог­ло слу­чить­ся несча­стие! Ста­руш­ки уте­ша­ли меня тем, что это обсто­я­тель­ство слу­жит при­зна­ком буду­ще­го тво­е­го сча­стия и богат­ства, тол­куя, что тесто пред­ска­зы­ва­ет сча­стье и доволь­ство, а сереб­ря­ная лож­ка, кото­рую нашли уто­нув­шею в тесте, изоб­ра­жа­ет богат­ство{11}.

* * *

Когда ребе­нок при­нял опре­де­лен­ный лик и начал улы­бать­ся, его зеле­но­ва­то-серые гла­зен­ки выра­жа­ли живость. Он был люб и отцу и мате­ри. Ири­на Сер­ге­ев­на, нерав­но­душ­ная к при­ме­там, была обра­до­ва­на чрез­вы­чай­но, когда уви­да­ла, что на пра­вой нож­ке у ребен­ка роди­мое пят­но, пра­виль­ный корич­не­вый кру­жо­чек, тем­ное сол­ныш­ко. Когда она позва­ла Ива­на Андре­еви­ча, что­бы пока­зать ему эту родин­ку, она име­ла такой счаст­ли­вый и тор­же­ству­ю­щий вид, как буд­то она дава­ла ему обе­ща­ние совер­шить вол­шеб­ство и вот вол­шеб­ная чара осу­ще­стви­лась пол­но­стью{12}.

* * *

Быв­шая при рож­де­нии Миха­и­ла Юрье­ви­ча аку­шер­ка тот­час же ска­за­ла, что этот маль­чик не умрет сво­ей смер­тью, и так или ина­че ее пред­ска­за­ние сбы­лось; но каким сооб­ра­же­ни­ем она руко­вод­ство­ва­лась — оста­лось неиз­вест­но{13}.

* * *

[1830]. Еще сход­ство в жиз­ни моей с лор­дом Бай­ро­ном. Его мате­ри в Шот­лан­дии пред­ска­за­ла ста­ру­ха, что он будет вели­кий чело­век и будет два раза женат, про меня на Кав­ка­зе пред­ска­за­ла то же самое ста­ру­ха моей бабуш­ке. Дай бог, чтоб и надо мной сбы­лось; хотя б я был так же несчаст­лив, как Бай­рон{14}.

* * *

Бабуш­ка Вар­ва­ра Алек­сан­дров­на скон­ча­лась в 1787 году, несколь­ко дней спу­стя после рож­де­ния мое­го отца, кото­рый был вось­ми­ме­сяч­ным недо­нос­ком… по мне­нию вра­чей, вось­ми­ме­сяч­ные недо­нос­ки жить не могут{15}.

* * *

Не могу умол­чать об одном обсто­я­тель­стве, по-види­мо­му ничтож­ном, но оста­вив­шем во мне непри­ят­ное впе­чат­ле­ние. Через несколь­ко минут после родов моей жены я услы­шал боль­шой стук на крыль­це. Люди суе­ти­лись, в перед­ней нико­го не было, а меж­ду тем стук повто­рил­ся. Я сам вышел посмот­реть, что там такое, и уви­дал в окно, что ломит­ся какая-то жен­щи­на вся в чер­ном. Я спро­сил, что ей надоб­но, и она ста­ла про­сить посо­бия. Она попа­ла ко мне в мину­ту неудоб­ную. Я с гру­бо­стью ото­слал ее за ее непри­лич­ную сту­кот­ню. Но через несколь­ко минут я пожа­лел об этом; мне сле­до­ва­ло дать ей что-нибудь. Я счел явле­ние этой чер­ной жен­щи­ны дур­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем, и дей­стви­тель­но родив­ший­ся ребе­нок после деся­ти­не­дель­но­го суще­ство­ва­ния умер{16}.

* * *

Я родил­ся 28 июня 1863 года в Ясной Поляне, на кожа­ном диване…

Отец хотел назвать меня Нико­ла­ем, в память сво­е­го отца и люби­мо­го бра­та Нико­лая, но мать это­му вос­про­ти­ви­лась, гово­ря, что в семье Тол­стых Нико­лай несчаст­ное имя. В самом деле: дед Нико­лай Ильич умер соро­ка лет ско­ро­по­стиж­но, а дядя Нико­лай Нико­ла­е­вич умер так­же не ста­рым от чахот­ки. Заме­чу, что позд­нее один из моих бра­тьев, родив­ший­ся в 1874 году, все-таки был назван Нико­ла­ем. Он умер деся­ти меся­цев от менин­ги­та, а пле­мян­ник мое­го отца — Нико­лай Вале­рья­но­вич Тол­стой — умер в моло­до­сти, спу­стя восемь меся­цев после сво­ей женить­бы. Так что пове­рье, что в семье Тол­стых Нико­лай — несчаст­ное имя — как буд­то под­твер­ди­лось{17}.

* * *

Ново­рож­ден­ный был, одна­ко, при­чи­ной пер­вой раз­молв­ки меж­ду супру­гом и супру­гою. Супру­га непре­мен­но хоте­ла, чтоб его нарек­ли Арка­ди­ем, в честь отца ее мате­ри; она уве­ря­ла при­том, что все носив­шие в их роде имя Арка­дия были необык­но­вен­но счаст­ли­вы. Супруг, напро­тив, хотел дать ему имя Алек­сандра, на том осно­ва­нии, что в его роде не пере­во­ди­лось имя Алек­сандра. После дол­гих спо­ров, кри­ков и слез, супру­га одна­ко поста­ви­ла на сво­ем. Мла­де­нец назван был Арка­ди­ем{18}.

* * *

В пер­вый год его женить­бы у него родил­ся сын. Маль­чи­ка назва­ли Сер­ге­ем, и он ско­ро умер. Жена Льва Васи­лье­ви­ча, у кото­рой был свой взгляд на вещи, гово­ри­ла, опла­ки­вая ребен­ка, что она сама вино­ва­та в сво­ем несча­стии, пото­му что у них в роду нико­гда не оста­ва­лись в живых дети, назван­ные этим име­нем. «Уж долж­но быть это не угод­но вели­ко­му угод­ни­ку Сер­гию», — заклю­ча­ла она.

— В самом деле? — воз­ра­зил мой дядя. — Так уви­дим же, кто кого пере­спо­рит, твой вели­кий угод­ник меня, или я его. Дай толь­ко родить­ся у меня вто­ро­му сыну!

Когда родил­ся вто­рой сын, Лев Васи­лье­вич, невзи­рая на сле­зы жены, или ско­рее, чтоб идти напе­ре­кор ее сле­зам и прось­бам, назвал опять ребен­ка Сер­ге­ем, и ребе­нок умер через год. Впо­след­ствии, в про­дол­же­ние каж­дой сво­ей бере­мен­но­сти, тет­ка моя очень боя­лась рож­де­ния сына, а Лев Васи­лье­вич был в отча­я­нии, что у него все роди­лись дочери.

— Если б было две­на­дцать сыно­вей, — гово­рил он, — я бы всех две­на­дцать окре­стил одним и тем же име­нем{19}.

* * *

Одна­ко несмот­ря на жела­ние иметь дочь, Пела­гея Пет­ров­на раз­ре­ша­ет­ся сыном. Она не в духе, она при­ни­ма­ла бы и поздрав­ле­ния рав­но­душ­но, если бы бары­ни, поздрав­ля­ю­щие ее, не кла­ли бы к ней под подуш­ку чер­во­нец, завер­ну­тый из дели­кат­но­сти в бумаж­ку, на зубок ново­рож­ден­но­му{20}.

* * *

Так полу­чить, в самый день рож­де­ния дитя­ти или на дру­гой день, какой-нибудь пода­рок — зна­чи­ло, что ново­рож­ден­ный будет любим все­ми, его знающими.

Рож­де­ние ребен­ка, сов­па­дав­шее с появ­ле­ни­ем север­но­го сия­ния, так­же слу­жи­ло доб­рым пред­зна­ме­но­ва­ни­ем{21}.

* * *

…я в момент сво­е­го появ­ле­ния на свет был очень слаб, что заста­ви­ло окре­стить меня на дру­гой день, 16 мар­та, несмот­ря на при­хо­див­ший­ся поне­дель­ник (день тяже­лый){22}.

* * *

Я тогда кре­сти­ла в пер­вый раз и очень гор­ди­лась ролью «кумы». Кре­стил со мною какой-то очень фран­то­ва­тый гвар­дей­ский пол­ков­ник Биби­ков… Умо­ри­тель­но было видеть, как этот свет­ский франт скор­чил отча­ян­ную гри­ма­су, когда роди­те­ли ново­рож­ден­ной заста­ви­ли нас с ним, кума и куму, сей­час же после наше­го обе­да, для того, что­бы крест­ни­ца наша рябая не была, съесть по пол­ной глу­бо­кой тарел­ке кру­той греч­не­вой каши с мас­лом, и не отста­ли от нас до тех пор, пока мы не оста­ви­ли на тарел­ке ни одно­го зер­ныш­ка… От это­го, что ли, уж не знаю, пра­во, толь­ко крест­ни­ца моя Ната­ша, одна изо всей семьи, вышла рябая и кра­са­ви­ца{23}.

* * *

Ябло­ка пече­но­го, еже­ли поло­жат в рот вновь родив­ше­му­ся мла­ден­цу, преж­де, неже­ли его накор­мят гру­дью, то он во всю свою [жизнь] не будет пить хмель­но­го{24}.

* * *

…отто­го, что мать в пер­вый раз не обку­са­ла ног­тей ребен­ку сво­е­му, дитя со вре­ме­нем выучит­ся воровать…

Если мать оты­мет дитя от гру­ди в то вре­мя, когда цве­тут дере­вья, оно рано посе­де­ет{25}.

Долж­но ли счи­тать счаст­ли­вым пред­зна­ме­но­ва­ни­ем сороч­ку, в кото­рой ино­гда родят­ся младенцы?

Во все вре­ме­на вери­ли, что люди, родив­ши­е­ся в сороч­ке, счаст­ли­вее дру­гих. Древ­ние ока­зы­ва­ли уди­ви­тель­ное ува­же­ние к этим сороч­кам. При­ро­да обра­ти­ла осо­бен­ное вни­ма­ние на это­го мла­ден­ца, гово­ри­ли древ­ние, и поза­бо­ти­лась о том, что­бы ему было теп­ло: ста­ло быть, она име­ет на него бла­го­при­ят­ные виды и гото­вит ему счаст­ли­вую будущ­ность. Рим­ляне доро­го пла­ти­ли за эти сороч­ки, желая быть участ­ни­ка­ми сча­стья, кото­ро­му она слу­жи­ла эмбле­мою. По уве­ре­нию Элия Лам­при­дия и Спар­ци­а­на, адво­ка­ты ста­ра­лись иметь подоб­ные сороч­ки для удач­но­го окон­ча­ния тяжб, по кото­рым они хло­по­та­ли[5]. Но пред­по­ло­жи­те, что эти адво­ка­ты были неве­жи и глуп­цы: неуже­ли вы дума­е­те, что кожи­ца, куп­лен­ная доро­гою ценою, мог­ла доста­вить им ум и знания?

Вы выхо­ди­те из дому, не посмот­рев на баро­метр; под­ни­ма­ет­ся силь­ная буря, сры­ва­ет с домов тру­бы, и вам в голо­ву пада­ет несколь­ко кир­пи­чей: неуже­ли вы пола­га­е­те, что ваш заты­лок был бы в боль­шей без­опас­но­сти, если бы в кар­мане вашем лежал кусо­чек чело­ве­че­ской кожи, сухой и мор­щи­но­ва­той. В состо­я­нии ли бы он был ути­шить бурю и оста­но­вить кир­пи­чи в воз­ду­хе? Цезо­ния Цель­са, до вос­ше­ствия на импе­ра­тор­ский пре­стол мужа сво­е­го Мак­ри­ния, роди­ла сына в сороч­ке: из это­го тот­час же заклю­чи­ли, что он зай­мет впо­след­ствии вре­ме­ни высо­кое место, и сооб­раз­но с пред­сто­яв­шею ему будущ­но­стию назва­ли его Diadematus (вен­чан­ным). Но после того, как Мак­ри­ний был убит, этот счаст­ли­вец, родив­ший­ся в сороч­ке, под­верг­нул­ся одной уча­сти с отцом своим.

Я вос­хи­ща­юсь бла­го­ра­зу­мию наших адво­ка­тов: они не поку­па­ют соро­чек, подоб­но Рим­ским адво­ка­там, что­бы быть более крас­но­ре­чи­вы­ми, но зато изу­ча­ют Цице­ро­на и чита­ют Демо­сфе­на. И дей­стви­тель­но, какое ничтож­ное посо­бие для сча­стья и крас­но­ре­чия — малень­кий кусо­чек амниоса, или заро­дыш­ной обо­лоч­ки, остав­шей­ся на ново­рож­ден­ном{26}.

Глава II

«…мне так же, как и дру­гим детям, были рас­ска­зы­ва­е­мы пове­сти о духах, мерт­ве­цах, леших, раз­бой­ни­ках и русал­ках…»{1}

Сколь­ко в ста­ри­ну быва­ло чудес! Рус­ский народ верил, что нечи­стая сила воро­ча­ет всем, как ей взду­ма­ет­ся. Лешие, ведь­мы и домо­вые не дава­ли житья чест­ным людям. Мно­го ли мне лет, а я сво­и­ми уша­ми слы­шал от покой­ни­цы бабуш­ки, как она про­хо­ди­ла целый день у мону­мен­та Пет­ра Вели­ко­го и не мог­ла попасть на Иса­а­ки­ев­ский мост: обо­шел нечи­стый! Нянь­ка, гор­нич­ная, я и ста­рая деви­ца тетуш­ка, Кате­ри­на Иппо­ли­тов­на, слу­ша­ли бабуш­ки­ны рас­ска­зы с вели­чай­шим вни­ма­ни­ем, и бес­пре­стан­но огля­ды­ва­лись назад, — не схва­тил бы какой-нибудь черт. Ужас!

«Да, мои голу­буш­ки! — гово­ри­ла бабуш­ка. — Пове­ри­ли бы вы всем чуде­сам, если б уви­да­ли, что я одна­жды сво­и­ми гла­за­ми виде­ла! У нас в деревне, на Мах­нов­ке, мужик пошел охо­тить­ся, да и про­пал. Иска­ли, иска­ли; вся дерев­ня раз­бре­лась по лесу; нет, как нет мужи­ка, — след про­стыл! Что же? На тре­тий день нашли его в лесу с вер­сту от дерев­ни. Да как бы вы дума­ли, где нашли его? В лесу была сос­на, высо­кая-пре­вы­со­кая. Самую-то вер­хуш­ку, ста­ло быть, леший, с нами крест­ная сила! — рас­ще­мил да и втис­нул туда мужи­ка. Ведь едва живо­го выну­ли его отту­да! Что же бед­няж­ка: пожил годок, все тос­ко­вал да хирел; да в тот же самый день, на дру­гой год, и скон­чал­ся. Спа­си, Гос­по­ди, его греш­ную душу!»

…С каким нетер­пе­ни­ем я ожи­дал ее по суб­бо­там, что­бы послу­шать рас­ска­зов о чуде­сах и домо­вых! В ее памя­ти, в ее меш­ке, хра­ни­лось столь­ко вол­шеб­ных про­ис­ше­ствий и суе­ве­рий, что на каж­дый день в году мог­ла она при­брать целую исто­рию, кото­рую все­гда выда­ва­ла за сущую прав­ду{2}.

* * *

Пом­ню, как при­хо­дя­щие… из раз­ных мест ста­руш­ки и при­я­тель­ни­цы ноче­ва­ли у нас и, сидя на пола­тях, ска­зы­ва­ли раз­ные ста­рин­ные про­ис­ше­ствия и сказ­ки о домо­вых, о при­ви­де­ни­ях, о бога­ты­рях, о кол­ду­нах, о кла­дах, в зем­ле скры­тых, и как их узна­вать и доста­вать; о раз­бой­ни­ках на доро­гах, особ­ли­во о знат­ном раз­бой­ни­ке Ани­ке, на моги­ле кото­ро­го в лесу крест, и вся­кий про­ез­жа­ю­щий бро­са­ет по пру­ти­ку, так что вели­кий бугор нако­пил­ся; о ходя­щих мерт­ве­цах, о худом и доб­ром пове­де­нии в зна­ко­мых семей­ствах, о несча­сти­ях, о недо­ро­де хле­ба, о деше­визне или доро­го­визне при­па­сов, о пого­дах и о раз­ных слу­ча­ях, быв­ших при посе­ще­ни­ях, дела­е­мых вое­во­да­ми, сек­ре­та­ря­ми и при­каз­ны­ми; напо­сле­док, о мона­сты­рях, о свя­тых мощах, о чудо­твор­ных обра­зах. И чем кото­рая из них была ста­рее, тем боль­ше бра­ла пре­иму­ще­ства в рас­ска­зы­ва­нии слы­шан­ных ею древ­но­стей, былиц и небы­лиц{3}.

* * *

Суе­ве­рия и пре­да­ния окру­жа­ли мое дет­ство, как дет­ство вся­ко­го боль­шой или неболь­шой руки бар­чон­ка, окру­жен­но­го боль­шой или неболь­шой двор­ней и по вре­ме­нам совер­шен­но ей предо­став­ля­е­мо­го. Двор­ня, а у нас имен­но испо­кон века велась она, несмот­ря на то что отец мой толь­ко что жил доста­точ­но, была вся из дерев­ни, и с ней я пере­жил весь тот мир, кото­рый с дей­стви­тель­ным мастер­ством пере­дал Гон­ча­ров во «Сне Обло­мо­ва». Когда наез­жа­ли род­ные из дерев­ни, с ними при­бы­ва­ли неко­то­рые чле­ны тамош­ней обшир­ной двор­ни и под­да­ва­ли жара мое­му суе­вер­но­му или, луч­ше ска­зать, фан­та­сти­че­ско­му настрой­ству новы­ми рас­ска­за­ми о таин­ствен­ных коз­лах, бода­ю­щих­ся в пол­ночь на мости­ке к селу Мала­хо­ву, о кла­де в Кири­ков­ском лесу — одной из глав­ных основ надеж­ды моей тет­ки на воз­врат Арка­дии, о кол­дуне-мужи­ке, зары­том на пере­крест­ке. Да при­бавь­те еще к это­му ста­ри­ка-деда, бра­та бабуш­ки, кото­рый впо­след­ствии, когда мне было уже десять лет, жил у нас со мной на мезо­нине, читал всё свя­щен­ные кни­ги и молил­ся, даже на молит­ве и умер, но вме­сте с тем каж­дый вечер рас­ска­зы­вал с пол­ней­шею верою исто­рии о мерт­ве­цах и кол­ду­ньях, да при­бавь­те еще дво­ю­род­ную тет­ку, наез­жав­шую с бабуш­кой из дерев­ни, — тет­ку, кото­рая была вопло­ще­ние про­сто­ты и доб­ро­ты, умев­шую лечить домаш­ни­ми сред­ства­ми всю окрест­ность, кото­рая нико­гда не лга­ла и меж­ду тем сама, по ее рас­ска­зам, вида­ла виды…

С лета­ми это про­шло, нер­вы поогру­бе­ли, но зна­е­те ли, что я бы доро­го дал за то, чтоб сно­ва испы­тать так же нерв­но это слад­ко-мири­тель­ное, болез­нен­но-драз­ня­щее настрой­ство, эту чут­кость к фан­та­сти­че­ско­му, эту бли­зость ино­го, стран­но­го мира… Ведь фан­та­сти­че­ское веч­но и душе чело­ве­че­ской и, ста­ло быть, так как я толь­ко в душу и верю, в извест­ной сте­пе­ни закон­но{4}.

* * *

Вече­ром — с нетер­пе­ни­ем ждал я наступ­ле­ния вече­ра — и после чая я спе­шил при­ютить­ся к моей доб­рой няне, кото­рая, сидя за чул­ком, побли­же к теп­лой лежан­ке, люби­ла ска­зы­вать мне сказ­ки. У нее был боль­шой запас их, а когда исто­щал­ся — она при­гла­ша­ла, вме­сто себя, кого-нибудь из дво­ро­вых жен­щин, не усту­пав­ших ей в поэ­зии это­го рода. Слу­шать их было для меня истин­ным насла­жде­ни­ем, и чем сказ­ка была длин­нее, при­том и чем ужас­нее и печаль­нее, тем более меня зани­ма­ла. В этих бесе­дах, кро­ме ска­зок, наслу­шал­ся я доволь­но рас­ска­зов о домо­вых, чер­тях, ведь­мах, при­ви­де­ни­ях и раз­бой­ни­ках. Как ни страш­но мне ино­гда было, страш­но до того, что я не смел огля­нуть­ся в тем­ный угол, при­жи­ма­ясь к няне, но я все слу­шал и ждал сле­ду­ю­ще­го вече­ра. Это име­ло, одна­ко ж, свои послед­ствия: со мною сде­лал­ся род бес­сон­ни­цы. Когда все про­чие дети и обе няни спа­ли уже глу­бо­ким сном, я не мог сомкнуть глаз, думая о ведь­мах, мерт­ве­цах и раз­бой­ни­ках. Туск­лый свет лам­па­ды, поды­мав­шей­ся на снур­ке к двум боль­шим обра­зам, пове­шен­ным в перед­нем углу под самым потол­ком — таким при­том мрач­ным от мно­го­лет­ней копо­ти, что я и впо­след­ствии не мог раз­гля­деть их изоб­ра­же­ния — усу­губ­лял мою меч­та­тель­ность. Зная уже из рос­сказ­ней, мною слы­шан­ных, что вся­кая нечи­стая сила дей­ству­ет толь­ко до пер­во­го пения пету­хов, нетер­пе­ли­во ждал я это­го отрад­но­го пения, а оно, по сча­стью, таи­лось очень близ­ко: зимою куры наши жили в огром­ных зад­них сенях, отде­ляв­ших­ся от дет­ской толь­ко сте­ною и две­рью, наглу­хо зако­но­па­чен­ною. Пету­хи, вслед один за дру­гим, вос­пе­ва­ли: я дышал сво­бод­нее и засы­пал{5}.

* * *

Я ска­зал уже, что был робок и даже тру­со­ват; веро­ят­но, тяж­кая и про­дол­жи­тель­ная болезнь осла­би­ла, утон­чи­ла, дове­ла до край­ней вос­при­им­чи­во­сти мои нер­вы, а может быть, и от при­ро­ды я не имел храб­ро­сти. Пер­вые ощу­ще­ния стра­ха посе­ли­ли во мне рас­ска­зы нянь­ки. Хотя она соб­ствен­но ходи­ла за сест­рой моей, а за мной толь­ко при­смат­ри­ва­ла, и хотя мать стро­го запре­ща­ла ей даже раз­го­ва­ри­вать со мною, но она ино­гда успе­ва­ла сооб­щить мне кое-какие изве­стия о буке, о домо­вых и мерт­ве­цах. Я стал боять­ся ноч­ной тем­но­ты и даже днем боял­ся тем­ных ком­нат. У нас в доме была огром­ная зала, из кото­рой две две­ри вели в две неболь­шие гор­ни­цы, доволь­но тем­ные, пото­му что окна из них выхо­ди­ли в длин­ные сени, слу­жив­шие кори­до­ром; в одной из них поме­щал­ся буфет, а дру­гая была запер­та; она неко­гда слу­жи­ла рабо­чим каби­не­том покой­но­му отцу моей мате­ри; там были собра­ны его вещи: пись­мен­ный стол, крес­ло, шкаф с кни­га­ми и проч. Нянь­ка ска­за­ла мне, что там видят ино­гда покой­но­го мое­го дедуш­ку Зуби­на, сидя­ще­го за сто­лом и раз­би­ра­ю­ще­го бума­ги. Я так боял­ся этой ком­на­ты, что, про­хо­дя мимо нее, все­гда зажму­ри­вал гла­за. Один раз, идучи по длин­ным сеням, забыв­шись, я взгля­нул в окош­ко каби­не­та, вспом­нил рас­сказ нянь­ки, и мне почу­ди­лось, что какой-то ста­рик в белом шлаф­ро­ке сидит за сто­лом. Я закри­чал и упал в обмо­рок. Мате­ри моей не было дома. Когда она воро­ти­лась, и я рас­ска­зал ей обо всем слу­чив­шем­ся и обо всем, слы­шан­ном мною от няни, она очень рас­сер­ди­лась: при­ка­за­ла отпе­реть дедуш­кин каби­нет, вве­ла меня туда, дро­жа­ще­го от стра­ха, насиль­но и пока­за­ла, что там нико­го нет и что на крес­лах висе­ло какое-то белье. Она упо­тре­би­ла все уси­лия рас­тол­ко­вать мне, что такие рас­ска­зы — вздор и выдум­ки глу­по­го неве­же­ства. Нянь­ку мою она про­гна­ла и несколь­ко дней не поз­во­ля­ла ей вхо­дить в нашу дет­скую. Но край­ность заста­ви­ла при­звать эту жен­щи­ну и опять при­ста­вить к нам; разу­ме­ет­ся, стро­го запре­ти­ли ей рас­ска­зы­вать подоб­ный вздор и взя­ли с нее клят­вен­ное обе­ща­ние нико­гда не гово­рить о про­сто­на­род­ных пред­рас­суд­ках и пове­рьях; но это не выле­чи­ло меня от стра­ха{6}.

* * *

Несмот­ря на то, что слу­чаи забо­ле­ва­ния этою болез­нью были крайне ред­ки, о ней в поме­щи­чьих домах чрез­вы­чай­но мно­го гово­ри­ли. Чуть ли не все дамы того вре­ме­ни виде­ли и уж навер­ное слы­ша­ли из «самых досто­вер­ных источ­ни­ков» о подоб­ных слу­ча­ях и пере­да­ва­ли друг дру­гу целые тра­ге­дии по это­му пово­ду. В этих рос­сказ­нях, силь­но попол­няв­ших недо­ста­ток лег­ко­го чте­ния, фигу­ри­ро­вал обык­но­вен­но моло­дой кра­са­вец, впав­ший в летар­гию: его при­ня­ли за умер­ше­го и похо­ро­ни­ли. Но клад­би­щен­ский сто­рож, услы­шав сто­ны, исхо­див­шие из моги­лы, отко­пал погре­бен­но­го, и тот вне­зап­но воз­вра­тил­ся в свой дом. Меж­ду тем его бли­жай­шие род­ствен­ни­ки уже про­из­во­ди­ли дележ его наслед­ства и страш­но ссо­ри­лись меж­ду собой.

Еще чаще эту болезнь при­уро­чи­ва­ли к кра­са­ви­цам-неве­стам. Слу­чай­но осво­бож­ден­ная из моги­лы, она тихонь­ко про­би­ра­ет­ся к окну сво­е­го мило­го в то вре­мя, когда тот пада­ет, пора­жен­ный пулею, кото­рую он пустил в свое серд­це, не будучи в состо­я­нии пере­не­сти горечь утра­ты. Боль­шин­ство же рас­ска­зов кон­ча­лось тем, что кто-нибудь, заслы­шав сто­ны погре­бен­но­го, рас­ка­пы­вал моги­лу, но было уже позд­но: крыш­ка гро­ба ока­зы­ва­лась сдви­ну­тою с места, а мни­мо умер­ший окон­ча­тель­но умер в страш­ных муче­ни­ях… Разо­рван­ное пла­тье, иску­сан­ные и исца­ра­пан­ные лицо и руки — все дока­зы­ва­ло адские муче­ния в тот момент, когда несчаст­ный проснул­ся от летар­гии и не мог высво­бо­дить­ся из моги­лы. Несмот­ря на мас­су явных несо­об­раз­но­стей и неле­пиц, рас­ска­зы­вав­ших­ся по это­му пово­ду, эти рос­сказ­ни про­из­во­ди­ли силь­ное впе­чат­ле­ние. Я мно­го встре­ча­ла людей, гово­рив­ших мне, что они смер­тель­но боят­ся быть зажи­во погре­бен­ны­ми, и созна­ва­лись, что такой страх — резуль­тат рас­ска­зов, слы­шан­ных ими в дет­стве о слу­ча­ях с людь­ми, впав­ши­ми в летар­гию{7}.

* * *

Тут же, в нашей дет­ской, под­ле Гав­ри­лы, рас­ска­зы­ва­ю­ще­го про Пуга­чев­щи­ну и все ужа­сы того вре­ме­ни, видит­ся мне и моя кор­ми­ли­ца (а потом няня) швед­ка, кото­рая оста­ва­лась у нас всю жизнь свою и умер­ла у нас в доме, не имея дру­го­го име­ни и про­зва­ния как толь­ко «Дада»: этим име­нем я назы­ва­ла ее в дет­стве[6]. Доб­рей­ше­го серд­ца, откры­тая ко все­му и ко всем бед­ным и страж­ду­щим от ста­ри­ка нище­го или боль­но­го ребен­ка до голод­ной соба­ки, она была вспыль­чи­ва до нерв­ных при­сту­пов и суе­вер­на до край­но­сти. Пом­ню, — и это вто­рое силь­ное впе­чат­ле­ние мое­го дет­ства, — пом­ню, как одна­жды, уло­жив меня спать и задер­нув око­ло кро­ват­ки зана­вес, помол­чав немно­го и думая, что я усну­ла, она ста­ла тихо рас­ска­зы­вать одной из гор­нич­ных раз­ные при­клю­че­ния с чер­тя­ми. Я слу­ша­ла, при­та­ив дыха­ние и устро­ив в зана­вес­ке малень­кую щель, сквозь кото­рую как теперь вижу Даду, как сидит она на малень­ком стуль­чи­ке и с глу­бо­ким убеж­де­ни­ем рас­ска­зы­ва­ет про девуш­ку, кото­рая была где-то в услу­же­нии, и к ней стал при­хо­дить сва­тать­ся моло­дой, кра­си­вый, с виду доб­рый и зажи­точ­ный чело­век, о кото­ром, впро­чем, никто не имел вер­ных све­де­ний. Одна­ко она полю­би­ла его и дала ему сло­во вый­ти за него замуж. Не знаю, или я не поня­ла, поче­му сва­дьба была отло­же­на; пом­ню толь­ко, что у девуш­ки мало было сво­бод­но­го вре­ме­ни, и они вида­лись лишь под вечер, по окон­ча­нии работ, на опуш­ке сосед­ней рощи. Не пом­ню тоже, от чего в ее мыс­ли заро­ни­лось сомне­ние в жени­хе; но она ста­ла под­ме­чать в нем стран­но­сти; и вот одна­жды она видит, что у него изно­си­лись сапо­ги, и — о ужас! — из сапо­га вме­сто ноги выгля­ды­ва­ет копы­то! У меня и теперь, как тогда, мураш­ки ходят по коже, когда я вспо­ми­наю страх, кото­рый одо­лел меня в этом месте рас­ска­за, и как креп­ко я зажму­ри­ла гла­за и закры­ла лицо про­сты­ней, чтоб не видать даже Дады на ее низень­ком сту­ле; но я все-таки слу­ша­ла. Дада про­дол­жа­ла рас­сказ. Девуш­ка была умная, ниче­го не ска­за­ла, не пока­за­ла и стра­ха; серд­це у нее креп­ко билось и зами­ра­ло, но она не поте­ря­ла при­сут­ствия духа; она заме­ти­ла, что жених поти­хонь­ку схва­тил рукой ее перед­ник, и она, про­дол­жая раз­го­ва­ри­вать, тихонь­ко же раз­вя­за­ла тесем­ку перед­ни­ка, и толь­ко-толь­ко что успе­ла, как вдруг жених со все­го раз­ма­ху поле­тел на воз­дух, уно­ся с собою вме­сто неве­сты один толь­ко перед­ник ее, и она виде­ла, как он, в сму­ще­нии и гне­ве, вих­рем про­мчал­ся на двух чер­ных кры­льях и с длин­ным хво­стом. Так при­сут­ствие духа спас­ло бед­ную кра­са­ви­цу от чер­та{8}.

Глава III

«… в доме каж­дый месяц слу­жи­ли моле­бен и ком­на­ты кро­пи­ли свя­той водой, что­бы выгнать нечисть»{1}

Горох по сня­тии с огня, еже­ли еще кипит, то это пер­вый знак, что в том доме нет ника­ко­го волшебства.

Каша, выле­за­ю­щая из горш­ка, зна­чит, что из того дома кто-нибудь выбудет.

Хлеб, выле­за­ю­щий из печи, пред­зна­ме­ну­ет убыль кого-нибудь из дому{2}.

* * *

Мно­гие бога­тые поме­щи­ки опа­са­лись ремон­ти­ро­вать свои дома по пред­рас­суд­ку, что, обно­вив­ши дом, ско­ро умрешь…{3}

* * *

Впро­чем, рус­ский чело­век, не испор­чен­ный обра­зо­ван­но­стью, не зара­жен­ный желез­ны­ми доро­га­ми, кото­рые так быст­ро уда­ля­ют чело­ве­че­ство от при­ро­ды, нико­гда не пере­стра­и­ва­ет сво­е­го жили­ща, пока оно, по есте­ствен­ным обсто­я­тель­ствам, не пре­вра­тит­ся в раз­ва­ли­ну…{4}

* * *

…отто­го что во вновь отстро­ен­ный дом не внес­ли преж­де все­го мет­лу, хлеб и соль, жите­лям его пред­сто­ят несча­стье за несчастьем…

Слу­жан­ка, посту­пая в какой-либо дом на служ­бу, долж­на тот­час про­су­нуть голо­ву в печ­ку, что­бы ско­рее осво­ить­ся с домаш­ни­ми{5}.

* * *

Теперь я живу с женою на даче, матуш­ка же оста­лась в Ака­де­мии с сест­ри­цей, ибо она не согла­си­лась с нами пере­ехать, как мож­но пола­гать, от суе­ве­рия или при­мет, по при­чине про­из­ве­ден­ных мною в нашем доме неко­то­рых пере­стро­ек. (Из пись­ма А. Щед­ри­на бра­ту. 1829 г.){6}

* * *

В то же вре­мя поэт (Н. Гуми­лев. — Е. Л.) был очень суе­ве­рен. Вер­но, Абис­си­ния зара­зи­ла его этим. Он до смеш­но­го под­час был суе­ве­рен, что часто вызы­ва­ло смех у род­ных. Пом­ню, когда А. И. пере­еха­ла в свой новый дом, к ней при­е­ха­ла «тетень­ка Евге­ния Ива­нов­на». Тогда она была уже очень ста­рень­кая. Тетень­ка с радо­стью объ­яви­ла, что может побыть у нас несколь­ко дней. В при­сут­ствии Коли я ска­за­ла А. И.: «Боюсь, что­бы не умер­ла у нас тетень­ка. Тяже­ло в новом доме пере­жи­вать смерть». На это Коля мне отве­тил: «Вы, вер­но, не зна­е­те рус­ско­го народ­но­го пове­рья. Купив новый дом, умыш­лен­но при­гла­ша­ют очень ста­рень­ких, пре­иму­ще­ствен­но боль­ных ста­ри­ков или ста­ру­шек, что­бы они умер­ли в доме, а то кто-нибудь из хозя­ев умрет. Мы все моло­дые, хотим еще пожить. И это прав­да, я знаю мно­го таких слу­ча­ев и твер­до в это верю»{7}.

* * *

…за пре­де­ла­ми курор­та Ста­рая Рус­са пред­став­ля­ла собою мирок, бес­ко­неч­но дале­кий от Рус­сы театральной.

По прав­де-то гово­ря, древ­ний горо­док мало чем отли­чал­ся от любо­го уезд­но­го горо­да тех лет…

А вот дво­рец. Неиз­вест­но чей. Он очень скро­мен с виду, но весь город назы­ва­ет его двор­цом. В доволь­но обыч­ном двух­этаж­ном зда­нии с запу­щен­ным садом нет ника­ких при­зна­ков жиз­ни, и даже сто­ро­же­вы дети писк­ли­вой стай­кой рез­вят­ся на сто­роне, где-то на одном из ближ­них дво­ров, с сосед­ски­ми ребятами…

Но что за живо­пис­ный вид у того вон полу­раз­ва­лив­ше­го­ся зда­ния! Вид­но, что оно стро­е­но на широ­кую ногу. Но часть окон заби­та дос­ка­ми, дру­гие гля­дят на про­хо­жих неза­стек­лен­ны­ми чер­ны­ми дыра­ми. Сквозь них из ком­нат про­би­ва­ет­ся зелень, да и сна­ру­жи кар­ни­зы порос­ли бурья­ном, а в одном углу неж­ное дерев­цо тянет к солн­цу тре­пет­ные побеги…

Отку­да взя­лась эда­кая раз­ва­ли­на на луч­шей набе­реж­ной горо­да? Каж­дый вам отве­тит: это один из мно­го­чис­лен­ных домов Сум­ро­ва. Кто такой Сум­ров? — сно­ва спро­си­те вы. На этот вопрос никто вам не отве­тит. Память о чело­ве­ке, носив­шем эту фами­лию, вла­дель­це недо­стро­ен­ных домов, исчез­ла как про­шло­год­ний снег. Толь­ко кто-то где-то когда-то слы­шал, буд­то жил-был в Ста­рой Рус­се богач, кото­рым вла­де­ла страсть к стро­и­тель­ству. И при­шел к нему одна­жды неиз­вест­ный ста­рик. «Как толь­ко нач­нет­ся новая жизнь в отстро­ен­ном тобою доме, — ска­зал бога­чу кудес­ник, — тот­час же при­дет к тебе твой смерт­ный час». — Ска­зал и исчез неиз­вест­но куда, как неиз­вест­но отку­да явился.

С того дня напал на Сум­ро­ва суе­вер­ный страх. Не стро­ить он не мог, а достра­и­вать боял­ся{8}.

* * *

Князь Гав­ри­ил Кон­стан­ти­но­вич позд­нее вспо­ми­нал: «Вели­кий князь Дмит­рий Пав­ло­вич жил в сво­ем двор­це на Нев­ском про­спек­те у Анич­ко­ва моста. Дво­рец этот пере­шел к нему от Вели­кой кня­ги­ни Ели­за­ве­ты Федо­ров­ны, кото­рая усту­пи­ла его ему, когда ста­ла дья­ко­нис­сой. Дмит­рий устро­ил себе во двор­це пре­крас­ную квар­ти­ру, но он боял­ся в нее пере­ез­жать из сво­ей ста­рой квар­ти­ры, быв­шей в том же двор­це, пото­му что ему каза­лось, что если он пере­едет во вре­мя вой­ны, то с ним обя­за­тель­но слу­чит­ся какое-нибудь несча­стье»{9}.

* * *

Дом Сто­лы­пи­на пере­шел после во вла­де­ние кня­зя Хован­ско­го, а от него куп­лен был кня­зем Тру­бец­ким и вот по како­му слу­чаю. По сосед­ству с ним был дом кня­зя Андрея Ива­но­ви­ча Вязем­ско­го, у Колы­маж­но­го дво­ра. Когда князь скон­чал­ся, на отпе­ва­ние при­гла­шен был Мос­ков­ский вика­рий. По ошиб­ке при­е­хал он в дом Хован­ско­го и, уви­дев кня­зя, ска­зал он ему: «Как я рад, князь, что встре­чаю вас: а я думал, что при­гла­шен в дом ваш для печаль­но­го обря­да». Хован­ский был очень суе­ве­рен и вовсе не рас­по­ла­гал­ся уми­рать. Он невзлю­бил дома сво­е­го и поспе­шил про­дать его при пер­вом удоб­ном слу­чае{10}.

* * *

Батюш­ка мой был очень брезг­лив, имел мно­го при­чуд и пред­рас­суд­ков, и я одна в доме уме­ла ему уго­ждать. Напри­мер, если он дове­рял кому-нибудь ключ от сво­е­го сто­ла, то тре­бо­вал, чтоб оный воз­вра­ща­ли ему из рук в руки. Боже упа­си поло­жить ключ на стол про­тив него! — это его силь­но раз­дра­жа­ло, ибо есть при­ме­та, что ключ, не воз­вра­щен­ный хозя­и­ну из рук в руки, пред­ве­ща­ет ссо­ру в доме{11}.

* * *

Бал был бле­стя­щий. Госу­дарь при­е­хал с дву­мя стар­ши­ми дочерь­ми. Я сто­я­ла в две­рях тан­це­валь­ной залы, и они долж­ны были прой­ти мимо меня. Обе княж­ны, при­вет­ли­во улы­ба­ясь, поздо­ро­ва­лись со мной. Госу­дарь шел немно­го сза­ди. Он оста­но­вил­ся до поро­га залы и, уви­дав меня, ска­зал: «Суще­ству­ет при­ме­та, что люди ссо­рят­ся, когда здо­ро­ва­ют­ся через порог. Я не хочу ссо­рить­ся с вами, гра­фи­ня». — «Я не верю этой при­ме­те, ваше вели­че­ство, осо­бен­но в дан­ном слу­чае», — отве­ти­ла я тот­час же{12}.

* * *

На вре­мя манев­ров, кото­рые пред­по­ла­га­лись око­ло Роп­ши и на доволь­но про­дол­жи­тель­ное вре­мя, кажет­ся, неде­ли на две, гене­раль­ша Берг­ман, сест­ра Шку­ри-на, при­гла­си­ла меня пере­ехать к ним в име­ние в несколь­ких вер­стах от Роп­ши, у самой боль­шой доро­ги… Ее Вели­че­ство выра­зи­ла жела­ние посмот­реть, где я живу, и в моей ком­на­те обо­ждать воз­вра­ще­ния госу­да­ря с манев­ров… Импе­ра­три­ца с сест­рой и дочерь­ми напра­ви­лись со мной к мое­му скром­но­му жили­щу… Ком­на­та моя была чистень­кая, малень­кая, в ней сто­я­ла кро­вать, сто­лик и два соло­мен­ных сту­ла, на гвоз­де висе­ло у печ­ки мое пла­тье. Ее Вели­че­ство села на мою кро­вать, для прин­цес­сы и вели­ких кня­жон оста­ва­лось два сту­ла на тро­их, сна­ча­ла они отка­за­лись сесть, пото­му что мне при­хо­ди­лось сто­ять, но когда я ска­за­ла им, что непре­мен­но сле­ду­ет при­сесть, что­бы, по рус­ско­му пове­рью, не уне­сти покой из дома, эти две пре­лест­ные княж­ны усе­лись на один стул, предо­ста­вив вто­рой сво­ей тетуш­ке{13}.

Домо­вой

Чита­те­ли наши, конеч­но, не забы­ли умно­го рас­ска­за В. А. Уша­ко­ва о «Гро­ме Божи­ем». В одном слав­ном горо­де есть нечто, весь­ма похо­жее на опи­сан­ный им слу­чай, — и это отнюдь не повесть. В этом слав­ном горо­де есть дом, камен­ный, очень кра­си­вой наруж­но­сти, кото­ро­го бель­этаж сто­ял пустым восемь лет. Никто не хотел нанять в нем квар­ти­ры, пото­му что все сосе­ди зна­ли и гово­ри­ли, что в нем нечи­сто. В кон­це про­шед­ше­го года один моло­дой чело­век, сби­ра­ясь женить­ся, искал новой квар­ти­ры, при­ме­тил этот дом, нашел покои пре­крас­ны­ми, и решил­ся нанять их, несмот­ря на кос­вен­ные предо­сте­ре­же­ния само­го хозя­и­на, кото­рый отда­вал их неохот­но, пока­зы­вая вид, как буд­то не хочет его обма­ны­вать. Долж­но знать, что кро­ме домо­во­го, — домо­вой каж­дую ночь рас­ха­жи­вал гром­ки­ми шага­ми по всем поко­ям бель­эта­жа, — общая мол­ва гла­си­ла, что, когда ни вой­дешь один в первую гости­ную, все­гда уви­дишь седень­ко­го ста­рич­ка в длин­ном корич­не­вом сюр­ту­ке, кото­рый сидит там на диване и чита­ет книж­ку. Этот ста­ри­чок, по сло­вам пре­да­ния, неко­гда жил в этих поко­ях и тут умер. Совест­ли­вый хозя­ин, кото­ро­му все это было очень хоро­шо извест­но, не мог без ужа­са поду­мать, что незна­ко­мый гос­по­дин под­вер­га­ет­ся опас­но­сти иметь дело с мерт­ве­ца­ми. Но моло­дой чело­век, кото­рый не верил таким пустя­кам, не испу­гал­ся его наме­ков: он нанял покои, отде­лал их с отлич­ным вку­сом, пере­ехал и неустра­ши­мо женил­ся на ново­се­лье. В первую ночь, когда все ушли спать, когда юная пара оста­лась толь­ко втро­ем, — он, она да оно (оно — было сча­стье), — вдруг из сосед­ней ком­на­ты явствен­но послы­ша­лись шаги суще­ства, обу­то­го — в бот­фор­ты, по край­ней мере! Супруг вска­ки­ва­ет с посте­ли и с ноч­ни­ком в руке бежит в ту ком­на­ту: здесь все пусто, — шаги слыш­ны в сле­ду­ю­щей ком­на­те, — он идет далее, — тоже пусто, но стук шагов раз­да­ет­ся за ним, в ком­на­те, из кото­рой он вышел. Мож­но себе пред­ста­вить, как дол­жен быть при­я­тен подоб­ный гость в первую ночь бра­ка, даже самым несуе­вер­ным супру­гам. Непод­дель­ная ходь­ба по смеж­ным ком­на­там убе­ди­ла бы хоть кого в при­сут­ствии чужо­го чело­ве­ка, и явствен­ность ея была ино­гда так реши­тель­на, что они неволь­но поры­ва­лись с посте­ли. На дру­гой день супруг взял чрез­вы­чай­ные меры. К вече­ру весь дом был тща­тель­но осмот­рен, все две­ри запер­ты и людям дано при­ка­за­ние быть в готов­но­сти по пер­во­му зову. При­хо­дит ночь, и опять та ж поте­ха: тяже­лые шаги не дают покоя и ути­ха­ют толь­ко на то вре­мя, пока в ком­на­те есть живая душа, уда­ля­ясь впе­ред по мере при­бли­же­ния и отра­жа­ясь поза­ди, когда дви­нешь­ся в ту сто­ро­ну. Как ни наблю­дал моло­дой жилец за таин­ствен­ным посе­ти­те­лем в бот­фор­тах и какие ни при­ду­мы­вал сред­ства, чтоб пой­мать его, никак не мог он открыть при­чи­ны, даже прав­до­по­доб­ной, это­го стран­но­го и бес­по­кой­но­го явле­ния. Ходь­ба слы­шит­ся не вся­кую ночь, — а ста­ри­ка, вздор! — они нико­гда не вида­ли: по край­ней мере в их вре­мя он не при­хо­дил читать книж­ку в гости­ной, но когда она слы­шит­ся, то, несмот­ря на фило­со­фию мужа, не дает спать супру­ге, кото­рая боит­ся, если не домо­во­го, так вора. Моло­дые жиль­цы, кото­рых пер­вые дни бла­го­по­лу­чия были сму­ще­ны столь страш­ным обра­зом, при­нуж­де­ны были отка­зать хозя­и­ну и ищут дру­гой квар­ти­ры. «Я знал, что вы недол­го буде­те здесь жить, — отве­чал хозя­ин. — Вот уже сем­на­дцать лет, как эта беда ведет­ся в доме, а в послед­ние восемь годов никто даже не являл­ся нанять. Вы одни были так смелы».

Нет сомне­ния, что это — явле­ние аку­сти­че­ское, про­стое дей­ствие эха, кото­рое ино­гда быва­ет очень свое­нрав­но и зага­доч­но. Где-нибудь ходит часо­вой или сто­рож, кото­ро­го шаги отра­жа­ют­ся в поко­ях, и эхо его шагов может про­ис­хо­дить даже из отда­лен­но­го места, но состо­я­ще­го с этим эта­жом в аку­сти­че­ском соот­но­ше­нии. Хозя­ин решил­ся вес­ною сло­мать несчаст­ный дом, кото­рый при­но­сит ему столь­ко неудо­воль­ствий, и выстро­ить на место его новый. Напрас­но! Лег­ко, быть может, что то же явле­ние повто­рит­ся и в новом доме{14}.

* * *

Кро­ме веч­но тре­вож­ной забо­ты о зав­траш­нем дне, в доме все жили в посто­ян­ном стра­хе перед неви­ди­мы­ми злы­ми сила­ми. Стук­нет ли где в неуроч­ное вре­мя, рас­пах­нет­ся ли поче­му-нибудь дверь, — все вздра­ги­ва­ют, а иные даже спе­шат пере­кре­стить­ся: непре­мен­но домо­вой шалит; душил ли кого кош­мар во сне — опять дело нечи­стой силы.

«Толь­ко что собра­лась было помо­лить­ся, как закри­чит Машут­ка; ста­ла я ее кор­мить, да так с ней и засну­ла. Ну, и поез­дил же “он” на мне, еле ведь просну­лась, вся руба­ха была мокрая»…

Нечи­стой силы боя­лись на каж­дом шагу: в баню, осо­бен­но вече­ром, немно­гие реша­лись ходить одни; даже оста­вать­ся в тем­ной ком­на­те было дело рис­ко­вое, того и гля­ди шут­ку выки­нет. Я заме­чаю за собой, что до сих пор, выхо­дя из тем­ной ком­на­ты, как-то нерв­но затво­ряю за собой дверь{15}.

* * *

В горо­де гово­рят о стран­ном про­ис­ше­ствии. В одном из домов, при­над­ле­жа­щих ведом­ству при­двор­ной конюш­ни, мебе­ли взду­ма­ли дви­гать­ся и пры­гать; дело пошло по началь­ству. Кн. В. Дол­го­ру­кий наря­дил след­ствие. Один из чинов­ни­ков при­звал попа, но во вре­мя молеб­на сту­лья и сто­лы не хоте­ли сто­ять смир­но. Об этом идут раз­ные тол­ки. N. ска­зал, что мебель при­двор­ная и про­сит­ся в Анич­ков{16}.

* * *

Здесь дол­го гово­ри­ли о стран­ном явле­нии в доме конюш­ни при­двор­ной: в ком­на­тах одно­го из чинов­ни­ков сту­лья, сто­лы пля­са­ли, кувыр­ка­лись, рюм­ки, нали­тые вином, кида­лись в пото­лок; при­зы­ва­ли сви­де­те­лей, свя­щен­ни­ка со свя­тою водою, но бал не уни­мал­ся. Не знаю, чем бал кон­чил­ся; но дело в том, что рас­ска­зы не пустые, а точ­но что-то было: дья­воль­ское ли нава­жде­ние или люд­ское, неиз­вест­но. (Из пись­ма П. А. Вязем­ско­го А. И. Тур­ге­не­ву. 4 янва­ря 1834 г.){17}

* * *

Что это у вас за чуде­са были со сту­лья­ми у како­го-то коню­шен­но­го чинов­ни­ка? Толь­ко и раз­го­во­ра здесь… Такая тре­во­га, что не пове­ришь. (Из пись­ма А. Я. Бул­га­ко­ва бра­ту. 25 декаб­ря 1833 г.){18}

* * *

Рас­ска­зы его (Н. В. Гого­ля. — Е. Л.) быва­ли умо­ри­тель­ны; как теперь пом­ню комизм, с кото­рым он пере­да­вал, напри­мер, город­ские слу­хи и тол­ки о тан­цу­ю­щих сту­льях в каком-то доме Коню­шен­ной ули­цы, быв­шие тогда во всем раз­га­ре. Кажет­ся, этот анек­дот осо­бен­но забав­лял его, пото­му что несколь­ко лет спу­стя вспо­ми­нал он о нем в сво­ей пове­сти «Нос»{19}.

* * *

Да поми­луй­те, вот с моим зна­ко­мым в Петер­бур­ге было подоб­ное про­ис­ше­ствие. Он купил дом, весь­ма ста­рин­ный. Едва толь­ко пере­ехал он, как в первую ночь слы­шит в зале страш­ный стук. Точ­но как буд­то кто-нибудь всё там лома­ет. Бро­си­лись в залу, со све­ча­ми — ниче­го и нико­го! Вышли из залы — опять стук, треск, лома­нье. Это про­дол­жа­лось более часа. Никто не мог уснуть в доме во всю ночь. На дру­гой день реши­лись всё осмот­реть, смот­ре­ли, иска­ли и ниче­го не нашли. На дру­гую ночь — преж­няя исто­рия! Бед­ный мой при­я­тель не знал, что делать и, как в подоб­ных слу­ча­ях неволь­но дела­ешь­ся суе­вер­ным и рад быва­ешь сове­то­вать­ся со вся­кою ста­ру­хою, то и мой зна­ко­мый послал за каким-то кол­ду­ном, ста­ри­ком. Тот явил­ся и объ­явил, что в доме долж­ны быть непо­гре­бен­ные кости насиль­ствен­но умерщ­влен­но­го чело­ве­ка. Под­ня­ли пол в зале и нашли под полом ске­лет, у кото­ро­го про­бит был череп. Ске­лет этот пере­нес­ли на клад­би­ще, похо­ро­ни­ли его чест­но, и стук кон­чил­ся. Зем­ля зем­ли тре­бо­ва­ла. У наших пред­ков пред­пи­сы­ва­лось, как хри­сти­ан­ский долг, при­крыть зем­лею, если кто-нибудь видит валя­ю­щи­е­ся без погре­бе­ния кости чело­ве­че­ские{20}.

* * *

Теперь с нами жила бабуш­ка. Ей уже было за семь­де­сят, и ее умствен­ные спо­соб­но­сти замет­но сла­бе­ли, но физи­че­ски она еще оста­ва­лась креп­кой. Бабуш­ка вста­ва­ла пер­вой в доме и до позд­ней ночи копо­ши­лась в сво­ей ком­на­те. Звук выдви­га­е­мых и задви­га­е­мых ящи­ков сви­де­тель­ство­вал о том, что бабуш­ка что-то иска­ла. Боль­шая часть ее вре­ме­ни ухо­ди­ла на поис­ки, так как все вещи посто­ян­но игра­ли с ней в прят­ки. Вели­ко было ее рас­строй­ство, когда выяс­ни­лось, что она не смо­жет при­сут­ство­вать в учи­ли­ще на вру­че­нии награ­ды Льву: ее люби­мец полу­чал золо­тую медаль. Бабуш­ка была вынуж­де­на про­пу­стить это тор­же­ствен­ное собы­тие, так как куда-то запря­та­ла свой выход­ной шиньон. Все­гда очень вни­ма­тель­ная к сво­е­му туа­ле­ту, она не мог­ла себе поз­во­лить появить­ся в обще­стве без шиньо­на. «Я поло­жи­ла его здесь», — твер­ди­ла она, бес­пре­стан­но воз­вра­ща­ясь на одно и то же место, как буд­то наде­я­лась в кон­це кон­цов най­ти там про­пав­шую вещь. И добав­ля­ла: «Чур-чур, дура­ка не валяй: поиг­рал и отдай!» Так взы­ва­ла она к неви­ди­мым духам, кото­рых подо­зре­ва­ла в злых шут­ках{21}.

Князь Алек­сандр тоже часто менял наем­ные дома, ино­гда и не без при­чи­ны. Вот что слу­чи­лось у него в доме, когда он нани­мал на Сив­це­вом Враж­ке у Алек­се­е­ва. К нему по вече­рам часто соби­ра­лись игро­ки в банк играть, так как он сам был боль­шой игрок, ино­гда про­иг­ры­вал помно­гу, и раза два при­хо­ди­лось и мне его ссу­жать поря­доч­ны­ми куша­ми денег, кото­рые потом он мне и воз­вра­щал очень акку­рат­но. Раз он мне говорит:

— Поздравь­те меня, тетуш­ка: я вче­ра выиг­рал два­дцать тысяч и вот вам свой долг и поспе­шил привезти.

— Ох, мой любез­ный, — гово­рю я ему, — раду­юсь, что ты с при­бы­лью, да жаль, что через кар­ты: выиг­рыш и про­иг­рыш, по посло­ви­це, на одном коне ездят… Сохра­ни тебя Бог от беды, кар­ты до добра не дове­дут… Он поце­ло­вал у меня руку и обнял меня: «Мол­чи, дескать, старуха».

Не про­шло деся­ти дней, у него в доме вели­кая беда случилась.

В чис­ле бывав­ших у него игро­ков часто езжа­ли какие-то Сверч­ков и Доро­хов. Как их зва­ли, и что это были за люди, совсем не знаю. Весь вечер игра­ли, дело было к утру; вста­ли, нача­ли счи­тать­ся, вдруг про­иг­рав­ший­ся опро­ки­нул стол, а выиг­рав­ший под­бе­жал к пись­мен­но­му сто­лу, на кото­ром лежал каби­нет­ный кин­жа­лец, хвать его и пыр­нул им в бок опро­ки­нув­ше­го стол: тот упал, хлы­ну­ла кровь… Пошла сума­то­ха в доме, посла­ли за док­то­ром, за женой ране­но­го и, пока еще мож­но было, отвез­ли его поско­рее домой, где несколь­ко дней спу­стя он и умер. Вот они, кар­ты-то, до чего доводят.

К сча­стью, тогда князь Андрей слу­жил при кня­зе Дмит­рии Вла­ди­ми­ро­ви­че чинов­ни­ком осо­бых пору­че­ний. Он кня­зю пере­дал обсто­я­тель­ства это­го дела, тот послал за обер-поли­цей­мей­сте­ром Цын­ским, так дело замя­ли и в оглас­ку не пусти­ли. В этом же несчаст­ном доме умер у Вязем­ских вто­рой маль­чик — Але­ша, кото­ро­го мать осо­бен­но люби­ла; после это­го они и поспе­ши­ли пере­ме­нить квар­ти­ру…{22}

Чудо­вищ­ный дом

(Из рас­ска­зов перм­ских старожилов)

Нынеш­ний губерн­ский город Пермь при­над­ле­жит к чис­лу не ста­рых по сво­е­му исто­ри­че­ско­му воз­рас­ту: ему все­го 120 лет со вре­ме­ни осно­ва­ния при Ека­те­рине II. Он воз­ник в чис­ле дру­гих новых рус­ских селе­ний при вве­де­нии в Рос­сии ека­те­ри­нин­ских «Учре­жде­ний о губер­ни­ях», издан­ных в 1776 году, — воз­ник в каче­стве адми­ни­стра­тив­но­го цен­тра новой Перм­ской губер­нии из ничтож­ной дере­вень­ки Брю­ха­но­вой и казен­но­го Его­ши­хин­ско­го меде­пла­виль­но­го заво­да на левом бере­гу Камы. Дока­за­тель­ством тому слу­жит и поныне назва­ние одной из пло­ща­дей горо­да «завод­скою», а так­же фами­лия Брю­ха­но­вых, доволь­но часто встре­ча­ю­ща­я­ся в Пер­ми. В ста­ри­ну же сло­во Пермь с эпи­те­том «Вели­кая» при­ла­га­лось к более север­но­му, ныне уезд­но­му той же губер­нии, горо­ду Чер­ды­ни, неко­гда сто­ли­це авто­ном­ных перм­ских кня­зей, а так­же и ко всей древ­не­рус­ской обла­сти на вер­хо­вьях р. Камы и ее при­то­ков до р. Чусо­вой включительно.

Несмот­ря на отно­си­тель­но моло­дой воз­раст, новая Пермь о пер­вых насель­ни­ках сво­их име­ет уже свои пре­да­ния, создан­ные на реаль­ной поч­ве и пере­да­ва­е­мые от поко­ле­ния к поко­ле­нию. К чис­лу таких при­над­ле­жит и избран­ный нами рас­сказ, слы­шан­ный авто­ром неод­но­крат­но, уже лет око­ло 20, запи­сан­ный покой­ным и столь извест­ным Пер­ми Д. Д. Смыш­ля­е­вым с его слов и дру­ги­ми люби­те­ля­ми мест­ной ста­ри­ны, напри­мер, гос­по­ди­ном Куд­рин­ским в газе­те «Вол­гарь» 1895 года. Мы пере­да­дим спер­ва под­лин­ные сло­ва из сбор­ни­ка ста­тей о Перм­ской губер­нии гос­по­ди­на Смыш­ля­е­ва, а потом кос­нем­ся и дру­гих пере­ска­зов того же сюже­та из былой дей­стви­тель­но­сти горо­да Перми.

В любо­пыт­ной ста­тье «Из про­шло­го. О ста­рых вре­ме­нах и людях» Д. Смыш­ля­ев, ска­зав об осно­ва­нии нынеш­ней Пер­ми и пер­во­на­чаль­ном ее засе­ле­нии, меж­ду про­чим пишет: «На углу Пет­ро­пав­лов­ской ули­цы и нынеш­ней Теат­раль­ной пло­ща­ди был боль­шой камен­ный двух­этаж­ный дом совет­ни­ка уго­лов­ной пала­ты Ели­сея Леон­тье­ви­ча Чади­на. Участь это­го дома весь­ма любо­пыт­на. Он был отстро­ен вчерне и покрыт желе­зом, но нико­гда не был отде­лан, нико­гда в нем никто не жил; он остал­ся цел каким-то чудом во вре­мя пожа­ра 1842 года, когда кру­гом его все пого­ре­ло, был куп­лен в кон­це соро­ко­вых годов М. Г. Све­дом­ским, затем уступ­лен им город­ско­му обще­ству в обмен на дом, при­над­ле­жа­щий теперь поч­то­вой кон­то­ре, и, нако­нец, про­сто­яв пол­сот­ни лет необи­та­е­мым, без вся­ко­го види­мо­го пово­да сло­ман до осно­ва­ния. Позд­нее на арен­до­ван­ном у город­ско­го обще­ства месте его… постро­ен сна­ча­ла част­ный дом Херу­ви­мо­ва, а теперь на том же месте кра­су­ет­ся гран­ди­оз­ное зда­ние жен­ской гимназии»…

Заме­тим, что Смыш­ля­ев сам был сви­де­те­лем страш­но­го пожа­ра Пер­ми 14 сен­тяб­ря 1842 года, всем пер­мя­кам веч­но памят­но­го по ходя­чим досе­ле рас­ска­зам ста­ро­жи­лов и истре­бив­ше­го в один день боль­ше поло­ви­ны тогда еще совсем юно­го горо­да. Я лич­но слы­шал от это­го сви­де­те­ля мно­го рас­ска­зов о преж­ней Пер­ми и могу ска­зать, что все его повест­во­ва­ния в выс­шей сте­пе­ни прав­ди­вы и име­ют зна­че­ние важ­но­го пер­во­ис­точ­ни­ка све­де­ний о былых вре­ме­нах и людях Пер­ми. Далее, в той же ста­тье Смыш­ля­ев продолжает:

«Стран­ная участь дома Чади­на есте­ствен­но вызы­ва­ла тол­ки в наро­де, суе­ве­рие кото­ро­го созда­ва­ло о нем раз­лич­ные леген­ды. В доме тво­ри­лись чуде­са: слы­ша­лись как бы выхо­дя­щие из-под зем­ли сто­ны, раз­да­ва­лись голо­са, необык­но­вен­ные зву­ки, подоб­ные сту­ку пада­ю­щих и раз­би­ва­ю­щих­ся пред­ме­тов. В осо­бен­но­сти “чуди­лось” в глухую пол­ночь; в такую пору запоз­да­лый про­хо­жий уско­рял шаги, осе­няя себя крест­ным зна­ме­ни­ем от диа­воль­ско­го нава­жде­ния. Все это объ­яс­ня­лось тем, что дом Чади­на избра­ла сво­ею рези­ден­ци­ею “кики­мо­ра”, кото­рая, как извест­но, ничье­го сожи­тель­ства не тер­пит. Ее даже виде­ли. Это слу­чи­лось во вре­мя пожа­ра 14 сен­тяб­ря 1842 года. Одна набож­ная ста­руш­ка рас­ска­зы­ва­ла, что в этот роко­вой для Пер­ми день, про­хо­дя мимо дома, когда уже кру­гом его все горе­ло, а он про­дол­жал сто­ять цел и невре­дим, она соб­ствен­ны­ми гла­за­ми виде­ла, как какая-то жен­щи­на в белом чеп­це, высу­нув­шись из слу­хо­во­го окна в кры­ше, пла­точ­ком отма­хи­ва­ла от дома огонь сосед­них зда­ний. Эта жен­щи­на и была кики­мо­ра; бла­го­да­ря ей, дом, оста­вав­ший­ся без хозя­ев и, сле­до­ва­тель­но, без вся­ко­го при­зо­ра, не под­верг­ся уча­сти окру­жав­ших его зда­ний. Во вре­мя обще­го пере­по­ло­ха вооб­ра­же­ние тол­пы все­гда настро­е­но объ­яс­нять есте­ствен­ные явле­ния необык­но­вен­ны­ми при­чи­на­ми, дей­стви­ем нечи­стой силы, и пото­му ниче­го нет муд­ре­но­го, что рос­сказ­ни ста­ру­хи подей­ство­ва­ли на про­стой народ воз­буж­да­ю­щим обра­зом; сло­ва ее пере­да­ва­лись с при­бав­ле­ни­я­ми и при­кра­са­ми и в кон­це кон­цов раз­рос­лись в леген­ду с ужа­са­ю­щи­ми и неле­пей­ши­ми подроб­но­стя­ми; раз­го­во­рам и тол­кам не было кон­ца; народ соби­рал­ся тол­па­ми, хулил началь­ство и его дей­ствия во вре­мя пожа­ра, обви­няя его чуть не в сообщ­ни­че­стве с чер­тя­ми; к ним же в ком­па­нию при­пле­тал и поля­ков — сло­вом, труд­но было и добрать­ся, что имен­но пред­став­ля­лось раз­го­ря­чен­ной фан­та­зии тол­пы… Быв­ший в то вре­мя губер­на­тор И. И. Ога­рев при­ка­зал разыс­кать рас­про­стра­ни­те­лей неле­пых слу­хов; ока­за­лось, что все­му злу корень была выше­упо­мя­ну­тая ста­руш­ка; при­зва­ли ее в поли­цию, допро­си­ли — она и на допро­се пока­за­ла то, что выше рас­ска­за­но, — взду­ма­ли при­стра­щать при­ся­гой, она и от при­ся­ги не отка­за­лась, гово­ри­ла, что врать ей неза­чем, что она уже дожи­ва­ет свой век, и гре­ха на душу брать ей не при­хо­дит­ся, и что она пока­за­ла то, что дей­стви­тель­но виде­ла. Кон­чи­лось дело тем, что про­дер­жа­ли ее несколь­ко дней в заклю­че­нии и выпу­сти­ли со стро­гим запре­том сму­щать народ болтовней».

Далее Д. Д. Смыш­ля­ев при­во­дит любо­пыт­ные све­де­ния о самом вла­дель­це чудо­вищ­но­го дома — Чадине. «Осно­ва­ни­ем раз­ных неле­пых рас­ска­зов о доме Чади? на слу­жил лич­ный харак­тер покой­но­го вла­дель­ца, его необык­но­вен­ная ску­пость, жесто­кое обра­ще­ние с дво­ро­вы­ми людь­ми, рука­ми кото­рых не толь­ко стро­ил­ся дом, но даже изго­тов­лял­ся для него кир­пич. Ску­пость побуж­да­ла его при­бе­гать даже к весь­ма зазор­ным про­дел­кам для при­об­ре­те­ния нуж­ных вещей; так, напри­мер, он посы­лал сво­их дво­ро­вых людей по ночам уво­зить чугун­ные могиль­ные пли­ты с клад­би­ща, кото­рые закла­ды­ва­лись потом над­пи­ся­ми кни­зу в печи и в полы в сенях. Отец мой рас­ска­зы­вал, что имен­но это обсто­я­тель­ство и уско­ри­ло смерть Чади­на. Дво­ро­вые, не тер­пев­шие бари­на за дур­ное с ними обра­ще­ние, в день его име­нин при­ду­ма­ли испечь пирог на облом­ке кра­де­ной пли­ты, обра­тив его над­пи­сью квер­ху. Про­дел­ка эта откры­лась за зва­ным обе­дом; гости, не окон­чив обе­да, взя­лись за шап­ки, а на хозя­и­на так подей­ство­вал неожи­дан­ный скан­дал, что он силь­но забо­лел и вско­ре умер. Так ото­мсти­ли вышед­шие из тер­пе­ния дво­ро­вые сво­е­му жесто­ко­сер­до­му барину!»

Мы при­ве­ли весь рас­сказ о Чадине и его чудо­вищ­ном доме без вся­ких при­крас со слов прав­ди­вей­ше­го повест­во­ва­те­ля о про­шлых судь­бах Пер­ми, кото­рые он столь дол­го (более полу­сто­ле­тия) и близ­ко знал как лич­но, так и через посред­ство сво­е­го отца, Дмит­рия Еме­лья­но­ви­ча, в 1823 — 1826 годах слу­жив­ше­го в Пер­ми город­ским голо­вою и так­же всем пер­мя­кам дав­но извест­но­го по име­ни. Теперь мы долж­ны оста­но­вить­ся на пере­ска­зах того же собы­тия в жиз­ни Пер­ми Ф. Куд­рин­ским в ниже­го­род­ском «Вол­га­ре» за 1896 год, отку­да его дослов­но пере­пе­ча­та­ли потом «Перм­ские губерн­ские Ведо­мо­сти» за тот же год (№ 53,60,66,73 и 76). Заме­тим преж­де все­го, что мы нисколь­ко не сомне­ва­ем­ся на счет заим­ство­ва­ния Ф. Куд­рин­ским рас­ска­за имен­но у Д. Д. Смыш­ля­е­ва, хотя пер­вый толь­ко раз сослал­ся на вто­ро­го и, пол­но­стью взяв рас­сказ у дру­го­го авто­ра, счел нуж­ным при­пра­вить свой пере­сказ зна­чи­тель­ной дозой соб­ствен­ной фан­та­зии. Не более дели­кат­но рас­по­ря­ди­лись чужим мате­ри­а­лом и мест­ные «губерн­ские Ведо­мо­сти», к сму­ще­нию сво­их чита­те­лей, мно­гим из кото­рых отлич­но зна­ко­мы все тру­ды Д. Д. Смыш­ля­е­ва. Куд­рин­ский раз­де­ля­ет исто­рию дома Чади­на на два пери­о­да: до смер­ти само­го Чади­на и в после­ду­ю­щее вре­мя, начи­ная опять с пожа­ра горо­да 1842 года. Оба пери­о­да он ста­вит, прав­да, в связь на осно­ва­нии сво­их домыс­лов, а не каких-либо доку­мен­тов. Но самый пере­сказ Куд­рин­ским сде­лан очень зани­ма­тель­но. Для образ­ца при­во­дим опи­са­ние послед­них име­нин Чадина.

«Мно­го собра­лось гостей на име­ни­ны Чади­на. Гости были все важ­ные. Ели­сей Леон­тье­вич при­ни­мал к себе не кого-нибудь, а людей с весом: важ­ных губерн­ских чинов­ни­ков, воен­ных гене­ра­лов, круп­ных поме­щи­ков, ссыль­ных из ари­сто­кра­тов и бога­тых куп­цов. Был тут и пред­се­да­тель уго­лов­ной перм­ской пала­ты, Андрей Ива­но­вич Орлов — непо­сред­ствен­ное началь­ство Чади­на, и князь Дол­го­ру­кий, извест­ный сво­и­ми чуда­че­ства­ми и за них сослан­ный в Пермь. О его чуда­че­ствах гово­рил весь город. В обще­стве он дер­жал себя важ­но и сте­пен­но до тех пор, пока не был пьян. Но до это­го еще не дошло. Гости толь­ко что сошлись и дер­жа­ли себя в том тоне сдер­жан­но­го при­ли­чия, кото­рый был неиз­беж­ной необ­хо­ди­мо­стью в нача­ле вся­ко­го зва­но­го обе­да и без кото­ро­го нелов­ко как-то сра­зу перей­ти к насто­я­ще­му тор­же­ству, то есть выпи­ва­нию. Во вся­ком слу­чае такое настро­е­ние не мог­ло дол­го про­дол­жать­ся. Музы­ка в одной из угло­вых ком­нат скром­но пили­ка­ла какую-то эле­гию. Моло­дежь раз­го­ва­ри­ва­ла и ста­ра­лась быть ост­ро­ум­ною. Дамы ску­ча­ли, ста­руш­ки вти­хо­мол­ку сплет­ни­ча­ли так же, как и теперь… Ели­сей Леон­тье­вич был мало­раз­го­вор­чив и серье­зен. Поло­жим, что он все­гда напус­кал на себя важ­ность в тор­же­ствен­ные дни сво­ей жиз­ни. Тако­ва была его нату­ра. Но теперь он был как-то осо­бен­но тор­же­ствен и мелан­хо­лич­но задум­чив… На дво­ре выл ветер. Пого­да сто­я­ла непо­сто­ян­ная. Гостям дела­лось поло­жи­тель­но скуч­но… Собра­ние несколь­ко ожи­ви­лось, когда гостей позва­ли к пиро­гу. Все усе­лись за стол, о. про­то­и­е­рей про­чи­тал молит­ву и бла­го­сло­вил тра­пе­зу. Музы­кан­ты игра­ли что-то весе­лое. Ели­сей Леон­тье­вич под­нял сал­фет­ку пиро­га, рука его дрог­ну­ла… Он поблед­нел, намор­щил бро­ви и вски­нул гла­за­ми на гостей…

Взо­рам гостей пред­ста­ви­лось стран­ное неумест­ное изоб­ра­же­ние на пиро­ге. Долж­но быть, это одна из шуток Ели­сея Леон­тье­ви­ча, про­мельк­ну­ло в голо­вах мно­гих гостей. Но на шут­ку это не похо­ди­ло… Крест ясно отпе­чат­лел­ся на тесте, а в голо­ве ада­мо­вой ясно обо­зна­чи­лись чер­ны­ми невы­мы­ты­ми углуб­ле­ни­я­ми гла­за и зубы… Изоб­ра­же­ние чере­па одно толь­ко улы­ба­лось сре­ди серьез­но недо­уме­вав­ших, вытя­ну­тых лиц. Гости шум­но задви­га­ли сту­лья­ми и бро­си­лись бес­по­ря­доч­ной гурь­бой в перед­нюю, тол­кая друг дру­га. Через мину­ту ком­на­ты были пусты. Ели­сей Леон­тье­вич сто­ял один за сто­лом сре­ди бока­лов, рос­кош­но сер­ви­ро­ван­ных при­бо­ров и ста­рал­ся раз­га­дать, что это зна­чит… Мину­ту-дру­гую гля­дел он и высо­ко при­поды­мал бро­ви, совер­шен­но не пони­мая, что это такое: отку­да это такое?

“Смерть при­шла, сама смерть при­шла на име­ни­ны!” — поду­мал он.

Ему сде­ла­лось страшно.

— Эй, кто-нибудь! Слу­ги! — крик­нул он не сво­им голосом.

Но нико­го не было. Дво­ро­вые, при виде бег­ства гостей, инстинк­тив­но почув­ство­ва­ли беду. А узнав­ши, в чем дело, они раз­бе­жа­лись, кто куда… Они зна­ли, что им-то и достанется.

— Эй, сюда, Иван, Гри­го­рий! Хоть кто-нибудь!

Никто не при­хо­дил, гудел толь­ко ветер в тру­бе, слег­ка при­поды­мая неплот­но поло­жен­ную вьюш­ку… Ни голо­са в ответ. Толь­ко све­чи тихо тре­ща­ли по обе­им сто­ро­нам пиро­га, слов­но над покой­ни­ком. Тиши­на беси­ла Чади­на и выве­ла его из тер­пе­ния. Нуж­но было, что­бы в эту мину­ту тут раз­го­ва­ри­ва­ли, что­бы, нако­нец, хотя кто-нибудь был, что­бы что-нибудь упа­ло, по край­ней мере… Но эта тиши­на с воем… Чадин схва­тил под­свеч­ник ста­рин­ной хру­сталь­ной рабо­ты и швыр­нул его в угол. Под­свеч­ник поле­тел, с шумом раз­бил­ся, оскол­ки рас­сы­па­лись звон­ко по полу, и затем сно­ва наста­ла тиши­на. Он схва­тил дру­гой… Ели­сею Леон­тье­ви­чу пока­за­лось, что пирог при­под­нял­ся на сто­ле, из-под него посте­пен­но выле­за­ет гроб неиз­вест­но­го мерт­ве­ца. В гла­зах его тем­не­ло… Он закри­чал и упал без чувств… Через несколь­ко дней Чади­на хоро­ни­ли. Со вре­ме­ни сво­их име­нин он так и не при­хо­дил в себя и не узна­вал сво­их даже близ­ких зна­ко­мых. Он про­сил толь­ко не есть пирог, пото­му что в нем покой­ни­ки… но что он не вино­ват, если кру­гом его дома устро­и­ли клад­би­ще, из кото­ро­го выле­за­ют покой­ни­ки… а он ничего».

Име­ни­ны и неожи­дан­ная смерть Чади­на соста­ви­ли тему мно­гих рос­сказ­ней. Все это было так необык­но­вен­но. Тол­кам не виде­лось конца.

Этот эпи­зод из жиз­ни Чади­на я сам слы­хал от перм­ских ста­ро­жи­лов, кро­ме Смыш­ля­е­ва, впер­вые запи­сав­ше­го его со слов сво­е­го отца. Таков рас­сказ покой­но­го про­то­и­е­рея Алек­сандра Лука­ни­на. И надо ска­зать, что все редак­ции пере­ска­за близ­ко схо­дят­ся меж­ду собою в основ­ном сюже­те: смерть Е. Л. Чади­на была столь же чудо­вищ­на, как и вся судь­ба его дома, сто­яв­ше­го на месте нынеш­не­го хра­ма нау­ки для совре­мен­но­го жен­ско­го поко­ле­ния Пер­ми. Пси­хо­ло­ги­че­ский этюд Куд­рин­ско­го, осо­бен­но в заклю­чи­тель­ной его части, где вос­про­из­ве­ден пред­смерт­ный бред ста­ро­го, бес­сер­деч­но­го, суе­вер­но­го кре­пост­ни­ка, осо­бен­но уда­чен и мог бы слу­жить сюже­том для более глу­бо­ко­го по замыс­лу про­из­ве­де­ния из былой дей­стви­тель­но­сти ста­рых вре­мен{23}.

* * *

Я заме­тил одну суе­вер­ную при­ме­ту: при нача­ле пожа­ра, впро­чем, когда уж он был доволь­но силен, с раз­ных сто­рон бро­си­ли в горя­щий дом яйца. Это дела­лось для того, как я узнал после, чтоб огонь горел на одном месте; яйца же бро­са­ют­ся освя­щен­ные, остав­ши­е­ся от Пас­хи. (Из пись­ма И. С. Акса­ко­ва. 1849 г.){24}

Глава IV

«Ее поста­ви­ли на атлас, рядом с жени­хом, и дали им в руки вен­чаль­ные све­чи»{1}

По рус­ско­му обы­чаю в день сва­дьбы жених с неве­стой не долж­ны видеть­ся, они встре­ча­ют­ся толь­ко в церк­ви{2}.

* * *

Несмот­ря на суще­ству­ю­щий обы­чай, что­бы жених в день сва­дьбы не видел­ся с неве­стой до церк­ви, то есть до вен­ца, я не испол­нил это­го пред­рас­суд­ка, про­си­дел у неве­сты целое утро и был про­гнан толь­ко тогда, когда нуж­но было оде­вать неве­сту к вен­цу{3}.

* * *

Лев Нико­ла­е­вич (Тол­стой. — Е. Л.) так упор­но наста­и­вал, что при­шлось согла­сить­ся, и сва­дьбу назна­чи­ли на 23 сентября…

Насту­пи­ло 23 сен­тяб­ря. Утром, совер­шен­но неожи­дан­но, при­е­хал Лев Нико­ла­е­вич. Он про­шел пря­мо в нашу ком­на­ту… Через несколь­ко вре­ме­ни, уви­дев мать, я ска­за­ла ей, что Лев Нико­ла­е­вич сидит у нас. Она была очень удив­ле­на и недо­воль­на: в день сва­дьбы жени­ху при­ез­жать к неве­сте не пола­га­лось{4}.

* * *

Сва­дьба моя состо­я­лась 18-го июля…

Дома меня с Пав­лом встре­ти­ли с хле­бом-солью и поса­ди­ли рядыш­ком на диване в голу­бой гости­ной, где я усерд­но дер­га­ла ска­терть за каж­дую из моих подруг, желая им ско­рей вый­ти замуж{5}.

* * *

В этот день жени­ху не пола­га­лось быть у неве­сты, и все утро про­шло в при­го­тов­ле­ни­ях. Бабуш­ка Оль­га Яко­влев­на неод­но­крат­но вну­ша­ла сест­ре Варень­ке, что­бы она после бла­го­сло­ве­ния ее обра­зом, вста­вая из-за сто­ла, не забы­ла дер­нуть ска­терть… Это слу­жи­ло руча­тель­ством (по рус­ской при­ме­те) тому, что дру­гая деви­ца-неве­ста (еже­ли тако­вая име­ет­ся в доме) дол­го без жени­ха не заси­дит­ся дома.

Но вот вско­ре, по тому же обы­чаю, веле­ли мне обуть сест­ру к вен­цу, поло­жив в каж­дый чулок по чер­вон­цу, что­бы неве­ста вен­ча­лась, стоя на золо­те. Нако­нец, когда все обря­ды были закон­че­ны, неве­сту, совер­шен­но оде­тую, уже в фате, бла­го­сло­ви­ли хозя­е­ва дома, то есть дядя Алек­сандр Алек­се­е­вич и тет­ка Алек­сандра Федо­ров­на. Вслед за бла­го­сло­ве­ни­ем неве­сту поса­ди­ли на диван за круг­лый стол, накры­тый белой ска­тер­тью, на кото­ром поста­ви­ли образ и хлеб, кои­ми сей­час бла­го­слов­ля­ли. Более на диван не садил­ся никто, и дядя и тетя сели на крес­лах близ дива­на, и все про­чие при­сут­ству­ю­щие тоже сели на сту­лья и крес­ла. Это сиде­ние про­дол­жа­лось мину­ты 2 — 3, после чего неве­ста при­под­ня­лась и от усер­дия так дер­ну­ла белую ска­терть, что толь­ко мас­сив­ность ее (стол был гро­мад­ный) удер­жа­ла от паде­ния. Бабуш­ка Оль­га Яко­влев­на оста­лась доволь­ною{6}.

* * *

По окон­ча­нии обря­да мы пря­мо отпра­ви­лись к дедуш­ке, куда съе­ха­лась вся род­ня мужа, поса­же­ные, шафе­ра и подружки.

Стол, накры­тый для боль­ше­го пара­да в зале, был укра­шен несколь­ки­ми изящ­но сде­лан­ны­ми пира­ми­да­ми из живых цветов…

После чая, сняв венок с голо­вы и раз­де­лив его на вет­ки, я с завя­зан­ны­ми гла­за­ми раз­да­ла их подруж­кам и шафе­рам, кото­рые вста­ли вокруг меня коль­цом. Есть при­ме­та, что та, кото­рая полу­чит вет­ку, ско­ро вый­дет замуж; на этот раз при­ме­та осу­ще­стви­лась{7}.

* * *

…В Риме в мае меся­це отправ­ля­лись празд­ни­ки ноч­ным при­ви­де­ни­ям, лему­ри­я­ми назы­вав­ши­е­ся. Тогда запи­ра­лись все хра­мы, и все сва­дьбы того вре­ме­ни почи­та­лись несчаст­ли­вы­ми, из чего про­изо­шла посло­ви­ца: в мае меся­це худо жениться…

Так точ­но в Рос­сии поныне про­сто­лю­ди­ны и даже неко­то­рые из сред­не­го состо­я­ния гово­рят: не долж­но в мае женить­ся, что­бы не маять­ся век свой{8}.

* * *

Вен­ча­ние пред­по­ла­га­лось в Коч­ках, в кон­це апре­ля: по ста­рин­но­му взгля­ду счи­та­ли, что май реши­тель­но него­ден для тако­го дела, — всю жизнь моло­дые будут маять­ся. За мел­ки­ми забо­та­ми дотя­ну­ли до кон­ца меся­ца. При­шлось назна­чить два­дцать девя­тое{9}.

* * *

Вес­ною, чуть ли не в мае и вопре­ки общей почти бояз­ни май­ских бра­ков, была сва­дьба Нико­лая Федо­ро­ви­ча Бах­ме­те­ва с Вар­ва­рою Алек­сан­дров­ною Лопу­хи­ной, в доме Лопу­хи­ных на Мол­ча­нов­ке. Хотя меж­ду ними было почти 20 лет раз­ни­цы (Нико­лаю Федо­ро­ви­чу было уже тогда не менее 40 лет от роду), супру­же­ское их согла­сие пре­кра­ти­лось лишь смер­тию Вар­ва­ры Алек­сан­дров­ны в 1851 году{10}.

* * *

Матуш­ка моя роди­лась в Мало­рос­сии. Отец ее был управ­ля­ю­щим у гра­фа Раз­умов­ско­го еще во вре­ме­на импе­ра­триц Ели­за­ве­ты и Ека­те­ри­ны II. В нача­ле нынеш­не­го сто­ле­тия, при­е­хав с сво­им отцом в Моск­ву, она уви­де­ла батюш­ку, полю­би­ла его и, несмот­ря на его кре­пост­ное состо­я­ние, вышла за него замуж в 1811 году 14 мая. Это я пото­му отме­чаю, что мно­гие суе­ве­ры гово­рят: не надо вен­чать­ся в мае — «маять­ся будешь». Напро­тив, мои роди­те­ли про­жи­ли око­ло 40 лет в мире, люб­ви и согла­сии{11}.

* * *

Ско­ро будет сва­дьба Оль­ги Ива­нов­ны (Аннен­ко­вой. — Е. Л.) — жених ее дав­но уже при­е­хал, и теперь оста­нов­ка толь­ко за шитьем при­да­но­го. Меж­ду тем Прас­ко­вья Его­ров­на непре­мен­но хочет, что­бы сва­дьба была хотя в послед­них чис­лах апре­ля. Она боит­ся выдать дочь в мае, по пове­рью, что все, кото­рые женят­ся в мае, непре­мен­но будут маять­ся. (Из пись­ма М. А. Фон­ви­зи­на И. Д. Якуш­ки­ну. Тобольск, 23 апре­ля 1852 г.){12}

* * *

…брак наш назна­чен 28 сен­тяб­ря, в самый тот день, когда мне совер­шит­ся девят­на­дцать лет. Сен­тябрь, ска­зы­ва­ют, самый дур­ной месяц в году. Пого­вор­ка «смот­реть сен­тяб­рем» бес­пре­рыв­но при­хо­дит мне на ум; а я и роди­лась в сен­тяб­ре, и в сен­тяб­ре буду вен­чать­ся. Пра­во, это что-то не к доб­ру. Хоро­шо, что я выше пред­рас­суд­ков и не верю пред­чув­стви­ям; ника­кие при­ме­ты не заста­вят меня рас­ка­и­вать­ся в дан­ном сло­ве{13}.

* * *

Во вре­мя вен­ца кто пер­вый из ново­брач­ных сту­пит на под­но­жие, тот будет власт­во­вать; у кого све­ча длин­нее оста­ет­ся или у чьих дру­жек, тот долее про­жи­вет; если венец, для облег­че­ния, не наде­ва­ют на голо­ву неве­сты, то народ счи­та­ет такой брак недей­стви­тель­ным, неза­кон­ным и пред­ска­зы­ва­ет беду; если же над голо­вою уро­нят венец, то и подав­но… В иных местах кла­дут под порог замок в то вре­мя, когда моло­дые идут к вен­цу, и лишь толь­ко они пере­шаг­нут порог, как вещие ста­ру­хи берут замок, запи­ра­ют его и хра­нят, а ключ заки­ды­ва­ют в реку; от это­го моло­дые будут жить хоро­шо{14}.

* * *

Тет­ка, бла­го­слов­ляя обра­зом пле­мян­ни­цу, про­си­ла ее неот­ступ­но, что­бы она сту­пи­ла преж­де жени­ха на под­но­жие. Но долж­но отдать спра­вед­ли­вость княжне, что она пре­зре­ла сей совет, — и хоро­шо сде­ла­ла, а дур­но то, что через несколь­ко меся­цев в раз­го­во­ре ска­за­ла о сем мужу.

Этот пред­рас­су­док про­ис­хо­дит, вер­но, от при­ня­то­го пра­ви­ла, что все зави­сит от пер­во­го шага; но спо­ты­ка­ют­ся после; а все­го луч­ше, чтоб муж и жена ходи­ли в одну ногу{15}.

* * *

Дело окан­чи­ва­ет­ся их сва­дьбой. Во вре­мя обря­да вен­ча­ния в церк­ви доволь­но мно­го любо­пыт­ству­ю­щих, как это быва­ет обык­но­вен­но. Неко­то­рые осо­бы жен­ско­го пола устре­ми­ли на жени­ха и неве­сту осо­бен­ное вни­ма­ние в то вре­мя, когда они при­бли­жа­лись к ков­ру, разо­стлан­но­му перед нало­ем: кто ста­нет на ковер пер­вым. Про­изо­шла малень­кая замин­ка, кото­рой любо­пыт­ству­ю­щие кумуш­ки никак не ожи­да­ли: перед самым ков­ром жених и неве­ста оста­но­ви­лись на несколь­ко секунд; а потом было замет­но, что жених легонь­ко толк­нул неве­сту, так что она чуть-чуть покач­ну­лась и волей-нево­лей сту­пи­ла на ковер пер­вая{16}.

* * *

День сва­дьбы сест­ры как-то слил­ся в моей памя­ти с дру­ги­ми сует­ли­вы­ми и празд­нич­ны­ми дня­ми. Знаю, что мне было пору­че­но поло­жить в белую атлас­ную Катю­ши­ну туфель­ку золо­тую моне­ту и что я ехал в цер­ковь впе­ре­ди всех с ико­ной. Пом­ню, как рас­ска­зы­ва­ли, что Катя не захо­те­ла пер­вой всту­пить на розо­вый шелк, а подо­жда­ла, пока всту­пит инже­нер, — няне это не понра­ви­лось{17}.

* * *

Вен­ча­нье было назна­че­но на 8 янва­ря (1889 года)… На розо­вую под­стил­ку мы всту­пи­ли вме­сте и — осто­рож­но: ведь не в белых туфель­ках, — с ули­цы, а это все идет после свя­щен­ни­ку{18}.

* * *

Настал день свадьбы…

Когда я при­е­ха­ла в цер­ковь, то ока­зал­ся забы­тым розо­вый атлас под ноги (дур­ное пред­зна­ме­но­ва­ние). Сей­час же поеха­ли за ним, но при­вез­ли уже к кон­цу вен­ча­ния. Мой шафер подо­стлал Пет­ру Ильи­чу свой белый шел­ко­вый носо­вой пла­ток, а я сто­я­ла так{19}.

* * *

В пер­вый раз моя мать встре­ти­ла Шев­чен­ко в янва­ре 1847 года в их родо­вом поме­стье Мот­ро­нов­ке Чер­ни­гов­ской губер­нии, Бор­зен­ско­го уез­да, куда она, будучи уже более года заму­жем, при­е­ха­ла на сва­дьбу сво­ей млад­шей сест­ры А. М. Кулиш.

Тарас был бояри­ном у невесты…

Дале­ко за пол­ночь отужи­на­ли, а утром сле­ду­ю­ще­го дня Шев­чен­ко собрал­ся уез­жать. Про­ща­ясь, он обра­тил­ся к невесте:

— Что вы мне пода­ри­те в память об этом дне?

Не дол­го думая, она сорва­ла цве­ток со сво­е­го мир­то­во­го вен­ка и про­тя­ну­ла ему.

Все ста­руш­ки так и ахну­ли: «Быть беде!» (Гово­рят, не при­ня­то отда­вать кому-либо цве­ток со сва­деб­но­го венка.)

И вправ­ду, вско­ре после это­го были аре­сто­ва­ны ее муж, ее брат, Шев­чен­ко, Косто­ма­ров и дру­гие{20}.

* * *

…из церк­ви Лер­мон­тов поспе­шил преж­де моло­дых в дом жени­ха и здесь, в суе­те при­е­ма моло­дых, сде­лал ори­ги­наль­ную шалость: он взял солон­ку и рас­сы­пал соль по полу. «Пусть моло­дые ново­брач­ные ссо­рят­ся и враж­ду­ют всю жизнь», — ска­зал Лер­мон­тов тем, кото­рые обра­ти­ли вни­ма­ние на эту умыш­лен­ную нелов­кость{21}.

* * *

Неве­ста-кузи­на взя­ла меня к себе шафе­ром, и моя нелов­кость и бли­зо­ру­кость были при­чи­ною двух пред­зна­ме­но­ва­ний несча­стия это­го бра­ка. Когда ста­ли оде­вать неве­сту к вен­цу, спо­хва­ти­лись буке­та, и гроз­ная Марья Васи­льев­на при­ка­за­ла мне, напуд­рен­но­му, оде­то­му в мун­дир, в белых шта­нах, шел­ко­вых чул­ках и баш­ма­ках, ехать как мож­но ско­рее на цве­точ­ную пло­щадь в Охот­ный ряд и при­вез­ти во что бы то ни ста­ло и поско­рее букет белых и крас­ных роз. Для при­об­ре­те­ния буке­та дали мне крас­нень­кую бумаж­ку, то есть 10 руб­лей, день­ги по-тогдаш­не­му боль­шие. Я поска­кал в ямской каре­те чет­вер­ней; при­е­хав на пло­щадь и не желая выхо­дить из каре­ты в таком слиш­ком парад­ном костю­ме, я высу­нул руку с крас­ной бумаж­кой и про­сил, Бога ради, дать мне букет из роз, и я опять поска­кал. От тряс­ки эки­па­жа розы ста­ли осы­пать­ся, и еще боль­ше, когда я побе­жал по лест­ни­це, и уже ника­ких почти роз не было, когда я вру­чил пучок сте­бель­ков моей тетуш­ке; она чуть меня не при­би­ла, неве­ста оста­лась без буке­та. Надоб­но было спе­шить в цер­ковь от Никит­ских ворот на самый конец Покров­ки; в боль­шом сму­ще­нии повез я образ. Тут новая беда: тор­же­ствен­но пред­ше­ствуя неве­сте по лест­ни­це верх­не­го эта­жа, я, по сле­по­те моей (ведь тетуш­ка же не поз­во­ли­ла мне надеть очки), как-то осту­пил­ся, упал, и образ мой начал пере­счи­ты­вать сту­пе­ни вниз, и его бро­си­лись ловить. Тут уж и дядя в сво­ем крас­ном мун­ди­ре сер­ди­то на меня посмот­рел. В церк­ви новая беда, толь­ко уж не от меня. Жени­хов шафер засу­нул куда-то в кар­ман коль­ца, и их дол­го отыс­ки­ва­ли; но как вся­кая беда на све­те чем-нибудь кон­ча­ет­ся, то и эта сва­дьба свер­ши­лась. Пожив годов пять вме­сте и нажив детей, супру­ги разо­шлись и помер­ли вда­ли друг от дру­га{22}.

* * *

Вечер­няя кон­чи­лась, и нача­лась вен­чаль­ная служ­ба. Стоя перед нало­ем, под­ле буду­ще­го супру­га и пове­ли­те­ля, полу­мерт­вая сиро­та гло­та­ла свои сле­зы, ста­ра­лась улы­бать­ся и тихо, но твер­дым голо­сом отве­ча­ла на вопро­сы свя­щен­ни­ка; сло­вом, все было в поряд­ке, а несмот­ря на это, ста­ри­ки пока­чи­ва­ли голо­ва­ми. «Эх, нелад­но! — не к доб­ру!» — шеп­та­ли меж собою все бар­ские бары­ни и сен­ные девуш­ки. И под­лин­но, было чего испу­гать­ся: све­ча, кото­рую дер­жа­ла моло­дая, пыла­ла ясным и чистым огнем; но та, с кото­рою сто­ял Сокол, горе­ла туск­ло, дыми­лась, как погре­баль­ный све­точ, и без вся­кой при­чи­ны три раза сря­ду гас­ну­ла{23}.

* * *

Во вре­мя вен­ча­ния неча­ян­но упа­ли с налоя крест и Еван­ге­лие, когда моло­дые шли кру­гом. Пуш­кин весь поблед­нел от это­го. Потом у него потух­ла свеч­ка. — «Tous les mauvais augures»[7], — ска­зал Пуш­кин{24}.

* * *

Мать мне рас­ска­зы­ва­ла, как ее брат (А. С. Пуш­кин. — Е. Л.), во вре­мя обря­да, непри­ят­но был пора­жен, когда его обру­чаль­ное коль­цо упа­ло неожи­дан­но на ковер, и когда из сви­де­те­лей пер­вый устал, как ему поспе­ши­ли сооб­щить после цере­мо­нии, не шафер неве­сты, а его шафер, пере­дав­ший венец сле­ду­ю­ще­му по оче­ре­ди. Алек­сандр Сер­ге­е­вич счел эти два обсто­я­тель­ства недоб­ры­ми пред­ве­ща­ни­я­ми и про­из­нес, выхо­дя из церк­ви: «Тоus les mauvais augures!»{25}

* * *

Лихо­рад­ка не поки­ну­ла его (А. С. Гри­бо­едо­ва. — Е. Л.) до сва­дьбы, даже под вен­цом она тре­па­ла его, так что он даже обро­нил обру­чаль­ное коль­цо и ска­зал потом: «С’est de mauvaise augure»[8] {26}.

* * *

Таким обра­зом, обе баб­ки мои были дво­ю­род­ны­ми сест­ра­ми, а дети их нахо­ди­лись в тро­ю­род­ном или вну­чат­ном род­стве. Когда отец мой был помолв­лен на моей мате­ри, это род­ство, в насто­я­щее вре­мя лег­ко раз­ру­ша­е­мое архи­ерей­скою резо­лю­ци­ей, состав­ля­ло почти неодо­ли­мое пре­пят­ствие. Мит­ро­по­лит Пла­тон на подан­ном ему про­ше­нии над­пи­сал: «не дер­заю раз­ре­шить столь непоз­во­ли­тель­но­го и неза­кон­но­го бра­ка». И род­ная бабуш­ка мате­ри моей, кня­ги­ня Вар­ва­ра Оси­пов­на Дол­го­ру­ко­ва не хоте­ла бла­го­сло­вить внуч­ку, несмот­ря на все прось­бы отца ее. «С ума ты сошел, батюш­ка! И неве­ста мне внуч­ка, и жених внук ста­ну я бла­го­слов­лять такую без­за­кон­ную сва­дьбу!» Несмот­ря на все эти пре­пят­ствия, брак состо­ял­ся; вен­ча­ние про­ис­хо­ди­ло в церк­ви Тих­вин­ской Бого­ро­ди­цы, в Суще­ве 5 июля 1807 года. Гово­рят, буд­то свя­щен­ник-ста­рик, соби­рав­ший­ся уже на покой, полу­чил тыся­чу руб­лей. И во вре­мя вен­ча­ния не обо­шлось без скан­да­ла: какие-то бары­ни кри­ча­ли в церк­ви, что вен­ча­ют дво­ю­род­ных, и друг мое­го деда, Сума­ро­ко­ва, сена­тор Васи­лий Федо­ро­вич Коз­лов, дол­жен был уни­мать их и, нако­нец, попро­сту велел выгнать из церк­ви. Брак, совер­шив­ший­ся при таких обсто­я­тель­ствах, не обе­щал осо­бен­но­го сча­стья, и дей­стви­тель­но оно было непро­дол­жи­тель­но{27}.

* * *

Отто­го, что брак заклю­чен в пят­ни­цу или поне­дель­ник, три­на­дца­то­го чис­ла, или в мае меся­це, он дол­жен быть несчастлив…

Во вре­мя вен­ца неве­ста долж­на поло­жить себе в баш­ма­ки золо­тых монет, тогда она будет все­гда иметь мно­го денег; она долж­на стать как мож­но бли­же к жени­ху, что­бы впо­след­ствии никто не мог стать меж­ду ними и разъ­еди­нить их; неве­ста долж­на ста­рать­ся насту­пить на ногу жени­ху, тогда она будет пове­ли­тель­ни­цею в доме{28}.

* * *

К сожа­ле­нию, четы­ре тыся­чи руб­лей, остав­ши­е­ся после раз­ных поку­пок от мое­го при­да­но­го, не были выда­ны мне на руки, а были поло­же­ны куда-то в Опе­кун­ский совет, и рас­пис­ка оста­лась у отца. У меня же налич­ных оста­ва­лось все­го семь руб­лей, один золо­той, заши­тый на сча­стье в под­ве­неч­ное пла­тье, и несколь­ко мело­чи{29}.

* * *

Пола­га­ют, что я долж­на непре­мен­но в этом году вый­ти замуж, так как когда я вошла в цер­ковь, то меня при­ня­ли за ново­брач­ную и пев­чие гря­ну­ли хором «Гря­ди, гря­ди во храм». Какое суе­ве­рие!{30}

* * *

В шесть часов одел­ся и поехал на сва­дьбу к Пуш­ки­ной. Мать, неве­ста, сест­ра выли неми­ло­серд­но, как это водит­ся, но после цере­мо­нии все раз­ве­се­ли­лись… (Из пись­ма А. Я. Бул­га­ко­ва его бра­ту. 1820 г.){31}

* * *

Мне кто-то ска­зал, что надо для сча­стья в заму­же­стве выучить 50‑й Пса­лом «Поми­луй мя Боже». Я тот­час после сго­во­ра нача­ла учить и к сва­дьбе уже зна­ла его. Мно­гие, сме­ясь, ска­жут, что это мисти­цизм, а я бла­го­да­рю Гос­по­да и знаю, что это — вера и любовь к Богу{32}.

* * *

Перед сва­дьбой нас про­ве­ли в ком­на­ту, где оде­ва­лась неве­ста, и по рус­ско­му обы­чаю я поло­жи­ла в ее туфель­ку золо­тую моне­ту{33}.

* * *

Когда уби­ра­ют под венец неве­сту, то почет­ная, счаст­ли­вая супру­га долж­на ей вдеть серь­ги; тогда моло­дая будет счаст­ли­ва. Исста­ри води­лось, что брат неве­стин или дру­гой маль­чик дол­жен в про­дол­же­ние девиш­ни­ка укла­ды­вать жени­хо­вы подар­ки на дому у жени­ха, кото­рый при­во­зит их неве­сте; маль­чик же дол­жен обуть неве­сту под венец, повя­зать ей под­вяз­ку и про­дать жени­ху косу ее; моло­дая, в знак покор­но­сти, разу­ва­ет моло­до­го, у кото­ро­го в сапо­гах плеть и день­ги; уда­рив жену слег­ка, он ее награж­да­ет{34}.

* * *

В залу вошли два шафе­ра: Саша и Сатин, во фра­ках и белых пер­чат­ках. Сатин при­вез кор­зин­ку с вен­ком из поме­ран­це­вых цве­тов и букет из живых поме­ран­цев и мирта.

Когда я была оде­та напо­ло­ви­ну, в убор­ную позва­ли Сашу. В каче­стве бра­та, он дол­жен был надеть мне на ногу башмак…

Туа­лет мой завер­шил­ся золо­тым кре­сти­ком, пове­шен­ным на шею на розо­вой лен­точ­ке, и бри­льян­то­вы­ми сереж­ка­ми, кото­рые долж­на была вдеть в уши неве­сте счаст­ли­вая в заму­же­стве жен­щи­на. Серь­ги мне вде­ла Кате­ри­на Дмит­ри­ев­на Загос­ки­на{35}.

* * *

Поси­дев­ши за этим сто­лом с пол­ча­са, гра­фи­ня Анна Нико­ла­ев­на Пуш­ки­на, сест­ра ее кня­ги­ня Мен­ши­ко­ва и кня­ги­ня Ната­лья Ива­нов­на Кур<акина>, почет­ные дамы с сто­ро­ны моей, и кня­ги­ня Щер­ба­то­ва пове­ли по обря­ду жену мою в спаль­ню и там ее оде­ли в ноч­ное пла­тье, а г‑жа Бен­кен­дорф сни­ма­ла цар­ские брил­ли­ан­ты для воз­вра­ще­ния в цело­сти вели­кой кня­гине. При сем обря­де тет­ки мои не при­сут­ство­ва­ли, пото­му что эти­кет не поз­во­ля­ет вдо­вам исправ­лять сих окон­ча­тель­ных цере­мо­ний[9] {36}.

* * *

Но уже все было реше­но: мы вен­ча­ем­ся с Лизой в Петер­бур­ге… Наша сва­дьба состо­я­лась в дожд­ли­вый осен­ний день («дур­ная пого­да к сча­стью», гово­ри­ли) в Пре­об­ра­жен­ском «всей гвар­дии» собо­ре, кото­рый с дет­ства был мне мил… В тот же вечер мы уеха­ли в Мюнхен…

* * *

Про­шло два года (и сколь­ко было пере­жи­то), и по воз­вра­ще­нии из Мюн­хе­на мы гости­ли у мое­го отца, кото­рый окру­жил мою жену самым милым и неж­ным вни­ма­ни­ем, а поз­же и моя мать ее оце­ни­ла и полю­би­ла, и все про­шлое было забы­то навсе­гда…{37}

* * *

Что­бы пре­ду­пре­дить пор­чу сва­дьбы от недоб­ро­го кудес­ни­ка, кото­рый-де не толь­ко сде­ла­ет, что кони не пой­дут со дво­ра, но, пожа­луй, обо­ро­тит и гостей и моло­дых в вол­ков, все гости и поез­жане опо­я­сы­ва­ют­ся, сверх руба­хи, вяза­ным, а не пле­те­ным, пояс­ком, в кото­ром тьма узел­ков. Кол­дун ниче­го не может сде­лать, не раз­вя­зав спер­ва всех узел­ков или не сняв с чело­ве­ка такой поя­сок{38}.

* * *

Я деда не пом­ню, но весь око­ло­ток знал, что он был колдун…

Еха­ла дво­рян­ская сва­дьба; дедуш­ку забы­ли позвать. Подъ­е­ха­ла сва­дьба с поез­жа­на­ми к око­ли­це, лоша­ди на дыбы и не пошли — худая при­ме­та; дру­гие, тре­тьи сани, лоша­ди ней­дут в воро­та око­ли­цы; тогда вспом­ни­ли о сво­ей ошиб­ке, что не при­гла­си­ли Дмит­рия Демен­тье­ви­ча. К нему — дедуш­ка спит. Про­си­ди, кла­ня­лись в ноги, но извест­но — кол­ду­ны ско­ро не про­ща­ли. Нако­нец дедуш­ка про­стил, взял лопа­ту и мет­лу, да неиз­беж­ные ков­шик воды с углем, лег в воро­тах, заста­вил всех читать молит­ву, а сам стал сра­жать­ся с нечи­стым; раз­греб снег, раз­мел мет­лой, обо­шел поезд по солн­цу, опрыс­кал водою и про­вел пер­вые сани — поезд про­ехал. Как ни зва­ли деда на сва­дьбу — не поехал.

— Как же, батюш­ка, накол­до­вал дедушка?

— Если, бра­тец ты мой, пере­сы­пать доро­гу порош­ком тол­че­ной пече­ни мед­ве­дя, то лошадь через доро­гу не пой­дет{39}.

Долж­но ли опа­сать­ся ново­брач­ным заговоров?

Во всех стра­нах есть злые и небла­го­на­ме­рен­ные люди, кото­рые достав­ля­ют себе жесто­кое удо­воль­ствие мучить ново­брач­ных и воз­му­щать бла­жен­ство их домаш­ней жиз­ни. Вез­де есть любов­ни­ки, кото­рые, у само­го вхо­да в храм люб­ви, чув­ству­ют себя неспо­соб­ны­ми пре­дать­ся ея таин­ствам. Нако­нец, где нет столь лег­ко­вер­ных людей, твер­до убеж­ден­ных, что с помо­щию неко­то­рых маги­че­ских при­го­тов­ле­ний мож­но поту­шить пла­мя люб­ви и пере­ло­мить ея стре­лы у две­рей само­го хра­ма кры­ла­то­го мальчика?

В силу заго­ва­ри­ва­ния вери­ли с древ­ней­ших вре­мен: зна­ме­ни­тей­шие исто­ри­ки гово­рят о людях, ода­рен­ных этою спо­соб­но­стию, и сам боже­ствен­ный Пла­тон при­зна­ет ея дей­стви­тель­ность. Герод­от рас­ска­зы­ва­ет, что вели­кий царь Ама­зис, несмот­ря на все­мо­гу­ще­ство свое, не мог испол­нить супру­же­ских обя­зан­но­стей сво­их с прин­цес­сою Лаоди­цею, пото­му что один ниль­ский пас­тух заго­во­рил его. Из Таци­та мы узна­ем, что мсти­тель­ная Нуман­ти­на была обви­не­на перед сена­том в том, что заго­во­ри­ла пер­во­го мужа сво­е­го пре­то­ра Силь­ва­на; но она уме­ла оправ­дать себя в этом обви­не­нии. Сере­на, жена Сти­ли­ко­на, заго­во­ри­ла импе­ра­то­ра Гоно­рия, желав­ше­го женить­ся на юной прин­цес­се Марии, не достиг­шей еще воз­му­жа­ло­го возраста.

Искус­ство заго­ва­ри­вать было весь­ма извест­но в Гре­ции и Ита­лии: по сло­вам Фео­кри­та и Вер­ги­лия, ста­рые пас­ту­хи Сици­лии и Ман­туи заго­ва­ри­ва­ли моло­дых пас­ту­хов для того, что­бы уро­нить их во мне­нии пас­ту­шек. Это искус­ство, нача­ло кое­го рав­ви­ны отно­сят ко вре­ме­ни Хама, от древ­них пере­шло к новей­шим наро­дам. Гибер де Ножан рас­ска­зы­ва­ет, что отец и мать его были заго­во­ре­ны в про­дол­же­ние семи лет; какая-то ста­ру­ха сжа­ли­лась над ними и уни­что­жи­ла заго­вор: тогда родил­ся Гибер де Ножан. Про­вин­ци­аль­ные собо­ры в Милане и Туре, сино­ды Мон­те-Кас­син­ский и Фер­рар­ский, и духо­вен­ство фран­цуз­ское, собрав­ше­е­ся в Мелёне в 1579 году, пре­да­ли про­кля­тию людей, вла­дев­ших тай­ною заго­ва­ри­вать. Иаков I, король Англий­ский, дока­зы­вал весь­ма уче­ным обра­зом, что кол­ду­ны и кол­ду­ньи ода­ре­ны спо­соб­но­стию заговаривать.

Заго­ва­ри­ва­ние было неко­гда в боль­шом упо­треб­ле­нии и состав­ля­ло люби­мей­шее заня­тие неко­то­рых вла­де­тель­ных особ в часы досу­га. Людвиг Сфорз, уви­дав моло­дую прин­цес­су Иза­бел­лу, дочь Аль­фон­са, коро­ля Ара­гон­ско­го, выхо­див­шую замуж за Гале­а­са, гер­цо­га Милан­ско­го, был до того пре­льщен ея кра­со­тою, что заго­во­рил Гале­а­са на несколь­ко меся­цев. Эму­ан (Aimoine) обви­ня­ет коро­ле­ву Брю­не­го­ту в заго­во­ре Фео­до­ри­ка, при­бег­нув­шую к это­му сред­ству, что­бы спа­сти от его пла­мен­ной стра­сти одну пре­лест­ную испан­скую прин­цес­су. Мария Падил­ло, налож­ни­ца Пет­ра, коро­ля Кастиль­ско­го, уме­ла так хоро­шо заго­во­рить его, что он не в состо­я­нии был ока­зать малей­ше­го зна­ка неж­но­сти коро­ле­ве Биан­ке, сво­ей закон­ной супру­ге. Древ­ние боги так­же зани­ма­лись ино­гда заго­ва­ри­ва­ни­ем. Дель­рио утвер­жда­ет, что Вене­ра, будучи в неудо­воль­ствии на парос­ских жен­щин, зара­зи­ла их дыха­ние таким отвра­ти­тель­ным запа­хом, что мужьям невоз­мож­но было при­бли­зить­ся к ним: они все были заговорены.

Все вооб­ще ста­рин­ные пар­ла­мен­ты при­зна­ва­ли силу заго­ва­ри­ва­ния. В 1582 году Париж­ский пар­ла­мент при­го­во­рил пове­сить и сжечь како­го-то Аве­ля Дела­рю за то, что он, зло­на­ме­рен­но и зло­умыш­лен­но, заго­во­рил Иоан­на Моро из Кулом­мье. Подоб­ный же при­го­вор состо­ял­ся в 1597 году по делу Н. Шамул­лья­ра, заго­во­рив­ше­го одну девуш­ку, всту­пав­шую в брак. Риом­ские судьи при­го­во­ри­ли Вида­ля де ла Пост к зна­чи­тель­но­му штра­фу, висе­ли­це, сожже­нию и пре­вра­ще­нию в пепел за то, что он заго­во­рил, каки­ми-то чара­ми, маги­че­ски­ми закли­на­ни­я­ми и раз­лич­ны­ми свя­то­тат­ства­ми, не толь­ко всех моло­дых людей сво­е­го око­лот­ка, но даже собак, кошек и дру­гих домаш­них животных.

В 1718 году, по при­го­во­ру Бор­до­ско­го пар­ла­мен­та, был сожжен один зна­ме­ни­тый кол­дун, кото­рый заго­во­рил одно­го знат­но­го вель­мо­жу, жену его, всех слуг и служанок.

Ови­дий и Вер­ги­лий сохра­ни­ли нам опи­са­ние раз­лич­ных средств для заго­ва­ри­ва­ния. Нуж­но было взять неболь­шую вос­ко­вую фигур­ку, обвя­зать ее лен­та­ми или снур­ка­ми и по поряд­ку их стя­ги­вать. Над голо­вою этой фигур­ки про­из­но­си­лись закли­на­ния. В печень вты­ка­ли ей игол­ки или гвоз­ди, и тогда заго­ва­ри­ва­ние было окончено.

Новей­шие кол­ду­ны усо­вер­шен­ство­ва­ли свое искус­ство: они упо­треб­ля­ют совер­шен­но дру­гие сред­ства. Боден насчи­ты­ва­ет более пяти­де­ся­ти раз­лич­ных спо­со­бов для заго­ва­ри­ва­ния; но дей­стви­тель­ней­шее сред­ство, по мне­нию его, есть сле­ду­ю­щее: взять неболь­шой реме­шок, или сну­рок шел­ко­вый, шер­стя­ный, нитя­ный или бумаж­ный, завя­зать пер­вый узел, пере­кре­стить­ся и про­из­не­сти сло­во Рибальд; потом завя­зать вто­рой узел, пере­кре­стить­ся и про­из­не­сти сло­во Небаль нако­нец, завя­зать тре­тий узел, пере­кре­стить­ся и про­из­не­сти Ванар­би. Все это долж­но быть совер­ше­но во вре­мя вен­ча­ния. В пер­вый раз узел слег­ка завя­зы­ва­ет­ся, во вто­рой туже, а в тре­тий совер­шен­но. Вто­ро­сте­пен­ные кол­ду­ны доволь­ству­ют­ся про­из­не­се­ни­ем несколь­ких закли­на­ний при вен­ча­нии, дела­ни­ем левою рукою и пра­вою ногою каких-то мисти­че­ских зна­ков и при­вя­зы­ва­ни­ем к пла­тью ново­брач­ных бума­жек с маги­че­ски­ми начер­та­ни­я­ми. Все эти раз­лич­ные сред­ства тща­тель­но и подроб­но опи­са­ны и иссле­до­ва­ны в сочи­не­ни­ях Яко­ва Шпрен­ге­ра, инкви­зи­то­ра; Кре­спе, Сан­ско­го цели­стин­ца; Дель­рио, иезу­и­та; Боде­на, Виера, Делан­к­ра и дру­гих уче­ных демонологов.

В преж­ние вре­ме­на заго­ва­ри­ва­лись не толь­ко ново­брач­ные и рев­ни­вые мужья, но даже воз­дух, вода, огонь и все эле­мен­ты. От заго­ва­ри­ва­ния мель­ни­цы пере­ста­ва­ли молоть, вой­ска не мог­ли дви­гать­ся с места[10], куп­цы были не в состо­я­нии тор­го­вать, адво­ка­ты гово­рить за обви­нен­ных, зай­цы бегать, пти­цы летать, огонь гореть, вет­ры дуть. Созо­мен рас­ска­зы­ва­ет об одном визан­тий­ском импе­ра­то­ре, кото­рый при­го­во­рил к смер­ти фило­со­фа Сопат­ра, заго­во­рив­ше­го ветер, отче­го оста­но­вил­ся под­воз съест­ных при­па­сов к сто­ли­це Визан­тии. Олай Вели­кий гово­рит, что швед­ский король Ерик умел так искус­но заго­ва­ри­вать ветер, что мог все­гда заста­вить его дуть по сво­е­му про­из­во­лу, для чего сто­и­ло ему толь­ко повер­нуть свою шля­пу. По сло­вам Герод­о­та, один пер­сид­ский магик заго­во­рил Эола, когда под­ня­лась ужас­ней­шая буря, от кото­рой погиб­ло четы­ре­ста кораб­лей Ксерк­со­ва фло­та: толь­ко это мог­ло спа­сти пер­сид­ский флот от совер­шен­ной поги­бе­ли. Какой-то фра­кий­ский магик заго­во­рил лоша­дей моло­до­го гре­ка, желав­ше­го полу­чить награ­ду на Олим­пий­ских играх: один опыт­ный кол­дун дунул на колес­ни­цу и коней и с помо­щию при­го­тов­лен­ной им воды изба­вил их от судо­ро­ги и чар, кото­рые не поз­во­ля­ли им бежать. Дру­гой кол­дун, кото­ро­му ква­ка­нье лягу­шек меша­ло зани­мать­ся сво­и­ми важ­ны­ми дела­ми, так удач­но заго­во­рил их, что оне совер­шен­но онемели.

Что­бы изба­вить­ся от заго­ва­ри­ва­ний зло­на­ме­рен­ных людей, необ­хо­ди­мо знать, по край­ней мере, глав­ней­шие сред­ства, кото­ры­ми мож­но уни­что­жать их чары.

По мне­нию Кон­дрон­хия, древ­ние почи­та­ли воро­нью желчь за дей­стви­тель­ней­шее сред­ство: сме­шав ее с кун­жут­ным мас­лом, они нати­ра­ли им все тело. Ара­ви­тя­нин Иса­ак на тот же конец пред­пи­сы­ва­ет упо­треб­ле­ние внут­рен­но­стей и жел­чи рыбы, назы­ва­е­мой им зага­ми, и ныне, по несча­стию, вовсе неиз­вест­ной. Нико­лай Фло­рен­тин сове­ту­ет при­ни­мать тери­ак с соком зве­робоя. По сви­де­тель­ству Пли­ния, божье дере­во, сме­шан­ное с мас­лом и вином, про­из­во­дит чудес­ней­шее дей­ствие. Импе­ра­три­ца Юсти­на, жена Мар­ка Авре­лия, страст­но влю­би­лась в одно­го гла­ди­а­то­ра: что­бы уни­что­жить эту любовь, Юсти­ну заго­во­ри­ли, дав ей выпить кро­ви дру­го­го гла­ди­а­то­ра, кото­ро­го уби­ли нароч­но для того.

Тьер, весь­ма осно­ва­тель­но писав­ший об этом пред­ме­те, насчи­ты­ва­ет еще два­дцать два сред­ства, упо­треб­ля­ю­щи­е­ся в новей­шие вре­ме­на про­тив заго­ва­ри­ва­ния. Важ­ней­шие из них суть:

Поло­жить себе в кар­ман соли или гро­шей с замет­ка­ми в баш­ма­ки перед тем, как ехать венчаться.

В день сва­дьбы надеть на себя две рубаш­ки наизнан­ку, и во вре­мя вен­ча­ния дер­жать тай­но, в левой руке, дере­вян­ный крестик.

Заста­вить ново­брач­но­го поце­ло­вать у ново­брач­ной боль­шой палец левой ноги, а ново­брач­ной велеть поце­ло­вать у ново­брач­но­го боль­шой палец пра­вой ноги.

Перед тем как ново­брач­ные лягут спать, при­вя­зать им к ногам запи­соч­ку со сло­ва­ми: Omnia ossa теа arida, и пр.

Отку­по­рить непо­ча­тую боч­ку бело­го вина и первую струю, кото­рая из нее поте­чет, про­пу­стить сквозь коль­цо новобрачной.

Нате­реть вол­чьим жиром кося­ки две­рей, в кото­рые долж­ны вой­ти ново­брач­ные в спальню.

Писать на новом пер­га­мен­те, до вос­хож­де­ния солн­ца, в про­дол­же­ние девя­ти дней, сло­во: рига­зир­тор.

Про­из­не­сти три­жды сло­во темон, при вос­хож­де­нии солн­ца, когда оно обе­ща­ет вёдро.

Для чело­ве­ка со здра­вым смыс­лом весь­ма понят­но, что нечи­стой силе нет ника­ко­го дела до наших аль­ко­вов и что все эти так назы­ва­е­мые заго­ва­ри­ва­ния зави­сят более от недо­стат­ков наше­го сло­же­ния, сла­бо­сти тем­пе­ра­мен­та, мало­ду­шия, а ино­гда от дей­ствия раз­го­ря­чен­но­го вооб­ра­же­ния, от чрез­мер­но силь­но­го поже­ла­ния, от кото­ро­го жиз­нен­ные силы бро­са­ют­ся в голо­ву, остав­ляя свое глав­ное направ­ле­ние. Отстра­ни­те все эти обсто­я­тель­ства, пред­по­ло­жи­те в ново­брач­ном чело­ве­ка пыл­ко­го, моло­до­го, креп­ко­го сло­же­ния, неспо­соб­но­го пре­дать­ся пусто­му стра­ху, могу­ще­го уме­рять свои жела­ния, и тогда пусть заго­ва­ри­ва­ют его все кол­ду­ны мира: вы уви­ди­те, что уси­лия их будут тщет­ны. Кто бы осме­лил­ся поду­мать, что мож­но заго­во­рить того героя Гре­ции, зна­ме­ни­то­го сво­и­ми две­на­дца­тью подви­га­ми, кото­рый в одну ночь совер­шил пять­де­сят раз то, что каж­до­му из нас пред­сто­ит совер­шить еди­но­жды в жизни?

Вли­я­ние сил душев­ных на тело так вели­ко, что люди совер­шен­но здо­ро­вые вдруг ста­но­ви­лись неспо­соб­ны­ми к таин­ствам люб­ви, пото­му что како­му-нибудь шар­ла­та­ну, дере­вен­ско­му кол­ду­ну, или ста­рой воро­жее, взду­ма­лось напу­гать их заго­ва­ри­ва­ни­ем. Док­тор Сент-Андре рас­ска­зы­ва­ет, что одна­жды жена его, не полу­чив в назна­чен­ный срок зака­зан­ной ею рабо­ты одно­му бед­но­му тка­чу, хоте­ла попу­гать его и ска­за­ла, что будет про­сить сво­е­го мужа заго­во­рить его. Ткач до того был пере­пу­ган ея угро­зою, что лишил­ся спо­соб­но­сти испол­нять свои супру­же­ские обя­зан­но­сти, как буд­то бы его в самом деле заго­во­ри­ли. Толь­ко по окон­ча­нии зака­зан­ной рабо­ты изба­вил­ся он от сво­е­го стра­ха. Боден рас­ска­зы­ва­ет об одной жен­щине сред­них лет, жив­шей в Бор­до, еще доволь­но живой и све­жей, кото­рая бра­лась выле­чи­вать ради­каль­но все заго­ва­ри­ва­ния. Для это­го она ложи­лась спать с боль­ны­ми, кото­рые, бла­го­да­ря ея искус­ству, все­гда совер­шен­но выле­чи­ва­лись. Дочь этой жен­щи­ны насле­до­ва­ла ея реме­с­лу и соста­ви­ла себе еще боль­шую сла­ву и гораз­до зна­чи­тель­ней­шее состояние.

Впро­чем есть столь­ко есте­ствен­ных средств для укро­ще­ния или уме­ре­ния телес­ных поже­ла­ний. Кому неиз­вест­ны боле­уто­ли­тель­ные свой­ства четы­рех родов про­хла­ди­тель­ных семян. То же дей­ствие быва­ет от сла­бых при­е­мов опи­ума, от кам­фа­ры, селит­ры и от раз­жи­жа­ю­щих сла­би­тель­ных{40}.

Глава V

«Люди за сто­лам менее, неже­ли где-либо, боят­ся чер­та, и, несмот­ря на это, они здесь уди­ви­тель­но суе­вер­ны»{1}

Муха, попав­шая в куша­нье или питье, пред­ве­ща­ет подарок…

Обе­дать долж­но бла­го­сло­вя­ся, а кто сего не дела­ет, с тем диа­вол, неви­ди­мо бесе­дуя, пьет и ест вместе…

Ска­терть не долж­но, отужи­нав­ши, остав­лять с кор­ка­ми на сто­ле; ибо есть ли оных нае­дят­ся мыши, то у всех ужи­нав­ших или почер­не­ют, или гнить будут зубы…

Ска­тер­тью и сал­фет­кою не долж­но ути­рать рук, дабы не при­ста­ла заусе­ни­ца… Соль, про­сы­пан­ная неча­ян­но, пред­зна­ме­ну­ет ссо­ру и брань. В отвра­ще­ние чего нуж­но велеть себя кому-нибудь выбра­нить или уда­рить по лбу щелчком…

Уголь, попав­ший в куша­нье, есть знак подар­ка{2}.

* * *

Есть суе­ве­рия обще­при­ня­тые, как то: 13 чело­век за сто­лом, или 3 зажжен­ные све­чи в ком­на­те пред­ве­ща­ют покой­ни­ка{3}.

* * *

Не ста­нем доис­ки­вать­ся про­ис­хож­де­ния неле­по­го пред­рас­суд­ка, что буд­то чис­ло три­на­дцать все­гда при­но­сит несча­стье, а когда слу­чит­ся за сто­лом сидеть три­на­дца­ти чело­ве­кам, то это знак, что один из них умрет в про­дол­же­ние года{4}.

* * *

Гра­фи­ня Сал­ты­ко­ва, зака­дыч­ный друг г‑же Бен­кен­дорф, обо­шлась со мною как с род­ным. Я был удо­сто­ен ее осо­бым рас­по­ло­же­ни­ем, но вме­сте с тем мне при­хо­ди­лось неред­ко сно­сить ее капри­зы. Эта дама была очень свое­об­раз­на и суе­вер­на. Она не тер­пе­ла духов, нико­гда не сади­лась за стол, если было 13 собе­сед­ни­ков, неми­ло­серд­но про­го­ня­ла из-за сто­ла того, кто имел неосто­рож­ность про­сы­пать соль. Одна­жды, когда я был напо­ма­жен пома­дой, кото­рая пах­ла гелио­тро­пом, она про­гна­ла меня, сде­лав мне гро­мо­глас­но выго­вор; дру­гой раз я был лишен обе­да за то, что при­шел три­на­дца­тым{5}.

* * *

Во вре­мя боль­шо­го сто­ла у одной ста­рой, суе­вер­ной и злой бары­ни чело­век, при­ни­мая со сто­ла блю­до, задел по неосто­рож­но­сти им за солон­ку и рас­сы­пал соль. Бары­ня поблед­не­ла и бро­си­ла гнев­ный взор на бед­но­го слу­гу; но тот, идучи с блю­дом, толк­нул буд­то нароч­но лок­тем сто­яв­шую поза­ди его на сто­ли­ке про­тив зер­ка­ла вазу — и ваза и зер­ка­ло раз­би­лись вдре­без­ги. Гос­по­жа пере­кре­сти­лась и ска­за­ла ему: «Ну, счаст­лив! А то б дала я тебе знать!» Изве­стен пред­рас­су­док суе­ве­ров, что если рас­сып­лет­ся за сто­лом соль и в то же вре­мя неча­ян­но что-нибудь разо­бьет­ся, то не будет ника­кой беды{6}.

* * *

Тур­кул был отъ­яв­лен­ный про­тив­ник суе­ве­рия. Когда гра­фы Бра­ниц­кие, Вла­ди­слав и Алек­сандр, в соро­ко­вых годах при­ез­жа­ли по делам в Петер­бург, министр часто обе­дал у них. Осо­бен­но­стью этих обе­дов было то, что в сер­ви­ров­ке соеди­не­но было все, что в попу­ляр­ном веро­ва­нии раз­ных народ­но­стей счи­та­ет­ся дур­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем: три­на­дцать чело­век за сто­лом, три све­чи, опро­ки­ну­тая солон­ка, ножи и вил­ки, сло­жен­ные кре­стом. Это всех забав­ля­ло, и Тур­кул пер­вый шутил над страш­ной сим­во­ли­кой, кото­рая одна­ко ж ни у кого не отни­ма­ла аппе­ти­та{7}.

* * *

Точ­но так­же опро­ки­ну­тая солон­ка застав­ля­ла блед­неть мое­го отца, и сколь­ко раз эти солон­ки лета­ли у нас со сто­ла — летом в окно, зимою в фор­точ­ку, как бы для того, что­бы раз­ру­шить силу пред­ве­ща­ния; три­на­дца­ти чело­век у нас за сто­лом нико­гда не сади­лось{8}.

* * *

За сто­лом ему при­шлось сесть под­ле Веры Нико­ла­ев­ны. Моло­дая хозяй­ка была вни­ма­тель­на к сво­е­му сосе­ду, но сосед был отча­ян­но нело­вок он бес­пре­стан­но ронял что-нибудь и крас­нел. Когда нача­ли пить здо­ро­вье Веры Нико­ла­ев­ны, князь Петр взял в руки бокал, хотел встать и как сту­дент уро­нил все на пол: бокал раз­бил­ся в мел­кие кус­ки; шам­пан­ское все про­ли­лось на пла­тье Веры.

— Бра­во! — закри­ча­ли гости, уже раз­ве­се­лен­ные вином. — Пре­крас­ный знак!

Они шеп­та­ли друг дру­гу на ухо. Люди за сто­лом менее, неже­ли где-либо, боят­ся чер­та, и, несмот­ря на это, они здесь уди­ви­тель­но суе­вер­ны. Каж­дое обсто­я­тель­ство почи­та­ет­ся тогда при­ме­тою. Раз­би­тая рюм­ка все­гда в хоро­шую сто­ро­ну при­ни­ма­ет­ся роди­те­ля­ми, у кото­рых есть доче­ри-неве­сты{9}.

* * *

При­дя в гости к Хра­по­виц­ко­му, мы сели за стол, пода­ли бли­ны; и хозя­ин и гости вме­сте выпи­ли за успех мое­го воде­ви­ля. Я побла­го­да­рил их за доб­ро­ту, но тут кто-то из нас про­лил мас­ло. Актри­са Шеле­хо­ва заме­ти­ла, что это дур­ная при­ме­та, но жена Хра­по­виц­ко­го, хотя была жен­щи­на с пред­рас­суд­ка­ми, заме­ти­ла, что на мас­ле­ни­це про­лить мас­ло ниче­го дур­но­го не пред­ве­ща­ет{10}.

* * *

Пом­ню, в послед­нее пре­бы­ва­ние у нас в Москве Пуш­кин читал чер­но­вую «Русал­ки», а в тот вечер, когда он соби­рал­ся уехать в Петер­бург, — мы, конеч­но, и не подо­зре­ва­ли, что уже боль­ше нико­гда не уви­дим доро­го­го дру­га, — он за про­щаль­ным ужи­ном про­лил на ска­терть мас­ло. Уви­дя это, Павел Вой­но­вич с доса­дой заметил:

— Эда­кой нелов­кий! За что ни возь­мешь­ся, все роняешь!

— Ну, я на свою голо­ву. Ниче­го… — отве­тил Пуш­кин, кото­ро­го, види­мо, взвол­но­ва­ла эта дур­ная примета.

Бла­го­да­ря это­му малень­ко­му при­клю­че­нию Пуш­кин послал за трой­кой (тогда езди­ли еще на пере­клад­ных) толь­ко после 12 часов ночи. По его мне­нию, несча­стие, каким гро­зи­ла при­ме­та, долж­но мино­вать по исте­че­нии дня.

Послед­ний ужин у нас дей­стви­тель­но ока­зал­ся про­щаль­ным… {11}

* * *

У меня был неболь­шой вечер; гости мои сиде­ли за чай­ным сто­лом. Миха­ил Пет­ро­вич Роз­берг, объ­яс­няв­ший с Шел­лин­го­вой точ­ки зре­ния ноше­ние духа над вода­ми хао­са, дунул в самом деле на свеч­ку и пога­сил ее, ска­зав: вот будет неча­ян­ный гость. На этот раз при­ме­та сбы­лась: зажжен­ная све­ча осве­ти­ла вхо­дя­ще­го Маг­ниц­ко­го{12}.

* * *

— Какая неожи­дан­ная радость! — вскри­чал он [Дюн­дик]. — Неда­ром у меня сего­дня целое утро чесал­ся нос! Я тот час ска­зал, что будет к нам доро­гой гость! Ну, доб­ро пожа­ло­вать, Вла­ди­мир Алек­сан­дро­вич! А мы дума­ли, что вы нас совсем забы­ли. Лег­ко ли! целый год мы не вида­лись{13}.

* * *

И вдруг тетень­ка, сей­час толь­ко гово­рив­шая с Ната­льей Пет­ров­ной о том, что нарост на све­че озна­ча­ет гостя, под­ни­ма­ет бро­ви и гово­рит, что дело, дав­но решен­ное в ее душе…{14}

* * *

В одно вре­мя с нами чрез боко­вое кры­леч­ко вошла в дом кухар­ка, наряд­ная по-празд­нич­но­му; она покло­ни­лась нам на ходу; она нес­ла из погре­ба молоч­ник со слив­ка­ми. В при­хо­жей, при­вет­ствуя нас, при­ня­ла этот молоч­ник одна из хозя­ек, млад­шая, седая осо­ба без чеп­ца, необык­но­вен­но веселая.

— Кофей на столе‑с! — объ­яви­ла она с при­гла­си­тель­ным жестом в гости­ную, кото­рая была пря­мо из при­хо­жей. — Как раз тут и есть! И сама вас с пол­ной чашей встре­чаю — при­ме­та к доб­ру!{15}

* * *

Вы при­гла­ша­е­те к себе обе­дать дру­зей ваших: из пят­на­дца­ти чело­век зва­ных двое по чему-нибудь не могут вос­поль­зо­вать­ся вашим при­гла­ше­ни­ем. Вы сади­тесь за стол и заме­ча­е­те — о ужас! — что вас три­на­дцать! Ищи­те ско­рее четыр­на­дца­то­го собе­сед­ни­ка или попро­си­те вый­ти три­на­дца­то­го: ина­че один из три­на­дца­ти непре­мен­но умрет в тече­ние года. Это вер­нее смерти!

Вам пода­ли чудес­ней­ший кусок говя­ди­ны, мяг­кой, соч­ной, пре­вос­ход­но при­го­тов­лен­ной. Но вы нахо­ди­те, что повар мало посо­лил говя­ди­ну, нелов­ко бере­те солон­ку, — и вся соль про­сы­па­ет­ся на ска­терть. Все сидя­щие за сто­лом в отча­я­нии: несча­стие неиз­беж­но гро­зит им, если вы не при­ме­те предо­сто­рож­но­сти для отвра­ще­ния его, пере­бро­сить через пле­чо свое несколь­ко поро­ши­нок соли.

Сын ваш, моло­дой чело­век, неопыт­ный, не зна­ю­щий, что то или дру­гое поло­же­ние вил­ки или лож­ки может быть при­чи­ною вели­ких бед­ствий, кла­дет их крест на крест на сво­ей тарел­ке. Ско­рее уни­чтожь­те этот роко­вой знак кто зна­ет, может быть куша­нье, кото­рое сын ваш съест после того, будет слу­жить ему смер­то­нос­ным ядом…[11]

Суе­вер­ные поня­тия о чис­ле три­на­дцать име­ют одно нача­ло в невы­год­ном мне­нии о пятнице.

При­зна­юсь, я не люб­лю, когда за сто­лом сидят три­на­дцать чело­век[12]; но это вовсе не из суе­ве­рия: я стро­го дер­жусь мне­ния древ­них, кото­рые люби­ли, что­бы чис­ло сидя­щих за сто­лом не было выше чис­ла муз и ниже чис­ла гра­ций. Гораз­до опас­нее, когда за сто­лом четыр­на­дцать чело­век, неже­ли три­на­дцать, и еще опас­нее, когда пят­на­дцать вме­сто четыр­на­дца­ти, и т. д., пото­му что с уве­ли­че­ни­ем чис­ла сидя­щих за сто­лом уве­ли­чи­ва­ет­ся чис­ло жертв неиз­беж­ной смер­ти. По вычис­ле­ни­ям извест­но, что из трид­ца­ти трех чело­век уми­ра­ет толь­ко один: сле­до­ва­тель­но, опас­ность уве­ли­чи­ва­ет­ся по мере того, как чис­ло сидя­щих за сто­лом при­бли­жа­ет­ся к трид­ца­ти трем…

Лож­ка и вил­ка, кре­сто­об­раз­но лежа­щие, так­же не пред­ве­ща­ют ниче­го хоро­ше­го: они пред­став­ля­ют собою изоб­ра­же­ние Андре­ев­ско­го кре­ста, ору­дие, слу­жив­шее к ужас­ней­шим муче­ни­ям и вну­шав­шее древним столь спра­вед­ли­вый страх.

Что же каса­ет­ся до опро­ки­ну­той солон­ки, то для объ­яс­не­ния это­го суе­ве­рия так­же долж­но обра­тить­ся к древ­но­сти. Соль была сим­во­лом друж­бы; перед нача­лом сто­ла, все сидя­щие пода­ва­ли друг дру­гу соль, как ныне ино­гда пот­чу­ют таба­ком. Опро­ки­нуть солон­ку в таком слу­чае счи­та­лось зна­ком пред­сто­яв­шей ссо­ры, точ­но так же, как ныне, пода­рить ножом зна­чит, по мне­нию людей суе­вер­ных, рас­торг­нуть свя­зи друж­бы и при­яз­ни{16}.

Глава VI

«…я в кар­тах суе­вер!»{1}

Сре­ди кар­точ­ных игро­ков суще­ство­вал ряд при­мет. Напри­мер, про­иг­рав три раза одно­му и тому же лицу, не сле­до­ва­ло про­дол­жать с ним игру, но в слу­чае неиз­беж­но­сти это­го суе­ве­рие пред­пи­сы­ва­ло пере­ме­нить стул или вести игру в дру­гой ком­на­те и т. п.{2}

* * *

Если кто сядет играть в кар­ты или какую-нибудь денеж­ную игру, обра­тясь спи­ною к меся­цу, тот непре­мен­но про­иг­ра­ет{3}.

* * *

Есть­ли кто, сидя к нему [меся­цу] спи­ною, игра­ет в кар­ты, шаш­ки или иное, тот неот­мен­но про­иг­ра­ет{4}.

* * *

Рука левая, еже­ли чешет­ся, то пред­ве­ща­ет, что будет отда­вать день­ги, но когда чешет­ся пра­вая, то их при­ни­мать будет{5}.

* * *

…нико­гда не надоб­но отда­вать игор­ных денег: это при­но­сит несча­стие{6}.

* * *

Пуш­кин очень любил кар­ты и гово­рил, что это его един­ствен­ная при­вя­зан­ность. Он был, как все игро­ки, суе­ве­рен, и раз, когда я попро­си­ла у него денег для одно­го бед­но­го семей­ства, он, отда­вая послед­ние 50 руб., ска­зал: «Сча­стье ваше, что я вче­ра про­иг­рал»{7}.

* * *

У Некра­со­ва появи­лись при­ме­ты в игре: напри­мер, он брал из кон­то­ры «Совре­мен­ни­ка» тыся­чи две руб­лей и вкла­ды­вал их в сере­ди­ну сво­их десят­ков тысяч руб­лей для сча­стья, или пола­гал, что непре­мен­но про­иг­ра­ет, если выдаст день­ги в тот день, когда вече­ром пред­сто­я­ла боль­шая игра.

В «Совре­мен­ни­ке» сотруд­ни­чал один моло­дой чело­век Пио­тров­ский, кото­рый посто­ян­но брал впе­ред день­ги у Некра­со­ва. К несча­стью, слу­чи­лось одна­жды так, что утром Пио­тров­ский выпро­сил у Некра­со­ва денег, а вече­ром тот про­иг­рал круп­ную сум­му. Не про­шло неде­ли, как Пио­тров­ский при­слал к Некра­со­ву с пись­мом какую-то жен­щи­ну, сно­ва про­ся денег.

Некра­сов дал ответ жен­щине, что не может испол­нить прось­бу Пио­тров­ско­го, и когда она ушла, стал вор­чать на то, что Пио­тров­ский опять про­сит денег.

— Да еще глу­пей­шее пись­мо пишет, — при­ба­вил он, — угро­жая, что если я отка­жу в трех­стах руб­лях, то ему при­дет­ся пустить себе пулю в лоб.

— Может быть, и в самом деле он в без­вы­ход­ном поло­же­нии, — заме­ти­ла я. — Пошли­те ему денег.

— Не дам!.. Он не более неде­ли тому назад взял у меня две­сти руб­лей, тоже гово­ря, что у него пет­ля на шее. Да и я по его мило­сти проигрался.

Я посме­я­лась, что Некра­сов пре­вра­тил­ся в ста­рую куп­чи­ху, кото­рая верит во вся­кие при­ме­ты{8}.

* * *

Есть люди, пред­опре­де­лен­ные роко­вою силою неми­ну­е­мо­му про­иг­ры­шу. А. Тол­стой гово­рил об одном из тако­вых обре­чен­ных, что нач­ни он играть в кар­ты сам с собою, то и тут най­дет сред­ство про­иг­рать­ся{9}.

Анек­дот о Раз­умов­ском и одном из его управителей

Одно­му из упра­ви­те­лей сего бога­то­го рос­сий­ско­го лор­да, управ­ля­ю­ще­му когда-то отда­лен­ны­ми его вот­чи­на­ми, слу­чи­лось замо­тать­ся. Ему докла­ды­ва­ют, что такой-то упра­ви­тель мота­ет и игра­ет в кар­ты и про­ма­ты­ва­ет его день­ги — он мол­чит. Ему доно­сят дру­гой раз; он мол­чит или гово­рит лако­ни­че­ски: ну что ж? Нако­нец ска­зы­ва­ют ему, что мота­ет он непут­ным делом и про­мо­тал и про­иг­рал целых 50 тысяч его денег. «О! Это уже мно­го! — ска­зал граф. — Пошли­те за ним». Поска­кал курьер и при­во­лок сего молодца.

«Что это ты, брат?!» — «Вино­ват!» — «Да уми­ло­сер­дись! Как это мог ты отва­жить­ся? Ведь день­ги-то мои». — «Вино­ват!» — «Да как тебе это посо­би­ло?» — «Что делать! Слу­чи­лось неча­ян­но». — «Да как же? Раз­ве ты поза­был, что день­ги-то не твои, а мои?» — «Нет, поза­быть — не поза­был, а пона­де­ял­ся на ваше сча­стие и про­иг­рал!» — «Как это?» — «Слу­чи­лось мне играть по глу­пой при­выч­ке и взду­ма­лось поста­вить кар­ту на ваше­го граф­ско­го сия­тель­ства, она мне и выиг­ра­ла; я, пона­де­яв­шись на то и что вы во всем счаст­ли­вы, поста­вил еще и, к несча­стию, уби­ли, я и про­иг­рал­ся!» — «Ха, ха, ха! Вот еще дико­вин­ка! Нет, нет, брат! Впе­ред на мое сча­стие не играй и не надей­ся — я несчаст­лив. Слы­шишь?! Пошел!»{10}

* * *

— Ах, бра­тец, да если б тебе ска­за­ли: брось пять­де­сят руб­лей в реку! Бро­сил ли бы ты?

— Нет, разу­ме­ет­ся. Да не об этом дело. Мне хочет­ся, чтоб ты поста­вил. Ну дай что-нибудь… хоть два­дцать пять… я за тебя про­ме­чу на твое счастье.

Дмит­рий Ива­но­вич с усмеш­кой подал Зре­ло­ву 25 руб­лей{11}.

* * *

…ста­рин­ный зеле­но­го сафья­на с шитьем из шел­ка бумаж­ник при­над­ле­жал в свое вре­мя А С. Пуш­ки­ну… В мае 1836 года Пуш­кин гостил у нас в Москве, у церк­ви Ста­ро­го Пиме­на. Мой муж вся­кий день почти играл в кар­ты в англий­ском клу­бе и играл крайне несчаст­ли­во. Перед отъ­ез­дом в Петер­бург Пуш­кин пред­ло­жил одна­жды Пав­лу Вой­но­ви­чу этот бумаж­ник, гово­ря: «Попро­буй сыг­рать с ним, на мое сча­стье». И как раз Павел Вой­но­вич выиг­рал в этот вечер тысяч пять. Пуш­кин ска­зал тогда: «Пус­кай этот бумаж­ник будет все­гда сча­стьем для тебя»{12}.

* * *

Некра­сов в это вре­мя начал чув­ство­вать боль в гор­ле и страш­но ханд­рил. Мне ино­гда уда­ва­лось упро­сить его не ехать в клуб обе­дать, пото­му что он там заси­жи­вал­ся за кар­та­ми и воз­вра­щал­ся домой позд­но ночью. Но являл­ся Тур­ге­нев и уго­ва­ри­вал его ехать в клуб имен­но для того, чтоб сесть играть в карты.

— При тво­ем сча­стье и уме­нье играть в кар­ты, — гово­рил он, — я бы каж­дый вечер играл. Ведь на полу не най­дешь двух­сот руб­лей. Вот тебе на сча­стье дву­гри­вен­ный, поез­жай!.. Да и мрач­ное рас­по­ло­же­ние духа у тебя прой­дет. Оде­вай­ся и едем вме­сте!{13}

* * *

Это было на одном из вос­крес­ных рау­тов, в 1827 году, у Алек­сандра Семе­но­ви­ча Шиш­ко­ва, пра­виль­нее, у его супру­ги. Игра­ли на несколь­ких сто­ли­ках. Князь Борис Юсу­пов играл вдво­ем в так назы­ва­е­мые пал­ки или тен­те­ре, по доро­гой цене, и мно­го про­иг­ры­вал. Парт­нер его был одна из тех тем­ных лич­но­стей, кото­рые неиз­вест­но как успе­ва­ют вте­реть­ся в свет­ские сало­ны. У Шиш­ко­ва соби­ра­лось чело­ве­ка три или четы­ре таких гос­под, и они бес­со­вест­но обыг­ры­ва­ли ста­ри­ка; он, несмот­ря на предо­сте­ре­же­ния жены и дру­гих, про­дол­жал играть с ними, страст­но любя игру в вист.

Бобр (Бобр-Пио­тро­виц­кий. — Е. Л.) в этот вечер не играл, но под­хо­дил к сто­ли­кам. Когда он подо­шел к Юсу­по­ву, послед­ний, жалу­ясь на свою дур­ную вену, попро­сил при­сесть к нему на сча­стье. Тут, после двух-трех сдач, Бобр заме­тил про­дел­ку мошен­ни­ка-парт­не­ра{14}.

* * *

Г‑жа Мол­ча­ли­на (на ухо Фаму­со­ву, пода­вая ему рас­пе­ча­тан­ные кар­ты)

Вы мне поз­воль­те, — я на счастье

Под­ся­ду к вам?..

Фаму­сов (целуя у нее руку)

При вас, дру­го­го сча­стья мне

Не надоб­но!

(Чац­ко­му, пред­ла­гая ему кар­ты)

Ты хочешь?

Чац­кий (отка­зы­ва­ясь)

К кар­там страсти

Еще не чув­ствую! — Уволь­те от напа­сти!{15}

* * *

Суще­ство­ва­ло пове­рье: дом, в кото­ром живет палач, при­но­сит уда­чу в кар­точ­ной игре. Петер­бург­ские шуле­ра облю­бо­ва­ли два при­то­на в доход­ных домах на углу Тюрем­но­го пере­ул­ка и Офи­цер­ской ули­цы. Там было все: и кра­си­вые жен­щи­ны, и доро­гие вина, и бле­стя­щая обста­нов­ка. Но глав­ное досто­ин­ство, по мне­нию кар­теж­ни­ков, заклю­ча­лось в том, что из окон при­то­нов был виден Литов­ский замок — тюрь­ма, в кото­рой жил палач{16}.

* * *

Как толь­ко нача­лась игра, к Нико­лаю Дмит­ри­е­ви­чу при­шла боль­шая корон­ка, и он сыг­рал, и даже не пять, как назна­чил, а малень­кий шлем…

— Ну и везет вам сего­дня, — мрач­но ска­зал брат Евпрак­сии Васи­льев­ны, силь­нее все­го бояв­ший­ся слиш­ком боль­шо­го сча­стья, за кото­рым идет такое же боль­шое горе. Евпрак­сии Васи­льевне было при­ят­но, что нако­нец-то к Нико­лаю Дмит­ри­е­ви­чу при­шли хоро­шие кар­ты, и она на сло­ва бра­та три раза сплю­ну­ла в сто­ро­ну, что­бы пре­ду­пре­дить несча­стье{17}.

* * *

В этой неопрят­ной ком­на­те, в этой удуш­ли­вой атмо­сфе­ре, где-нибудь в угол­ку, сиде­ла печаль­ная моя мать и часто при­нуж­де­на была выни­мать серь­ги из ушей или сни­мать коль­цо с руки, пото­му что отцу ниче­го боль­ше не оста­ва­лось про­иг­ры­вать. В этой же ком­на­те часто долж­на была и я при­сут­ство­вать, что­бы при­но­сить сча­стье отцу и отве­ды­вать из его бока­ла, пока­месть быва­ло не усну стоя и пока матуш­ка не уло­жит меня на диван{18}.

* * *

В широ­кие арки ком­нат, выхо­дя­щих в зал, вид­ны были при­го­тов­лен­ные там кар­точ­ные сто­лы, а в одной из них, в «зеле­нень­кой», уж игра­ли муж­чи­ны в кар­ты. Я уви­да­ла там наше­го город­ни­че­го Сили­ча, и он послал мне несколь­ко воз­душ­ных поцелуев…

Счи­та­ясь с мамень­кой в каком-то даль­нем род­стве, он тре­бо­вал меня все­гда из дет­ской, когда при­ез­жал к нам, возил мне кон­фе­ты, брал у меня для игры руку на сча­стье, гово­рил мне «ты» и совсем со мной не цере­мо­нил­ся{19}.

* * *

Что бы тебе ска­зать о Москве? В Англий­ском клу­бе была исто­рия. При­вез­ли како­го-то гостя, пол­ков­ни­ка кня­зя Коз­лов­ско­го, кото­рый сел воз­ле играв­ше­го в пикет кня­зя П. И. Дол­го­ру­ко­ва — dit l’ enfant prodigue[13], — и кото­ро­го в гла­за не зна­ет. Дол­го­ру­ков про­иг­ры­ва­ет, по ста­ро­му суе­ве­рию, при­пи­сы­ва­ет уса­чу свое несча­стие. Это­му пона­до­би­лось встать. Блуд­ный сын тот­час кри­чит: «Чело­век, поставь мне стол с бутер­бро­дом!» При­но­сят стол. Явля­ет­ся князь-усач и гово­рит: «Возь­ми стол прочь!» Князь-игрок жалу­ет­ся стар­шине гр. Мар­ко­ву, кото­рый, в силу дан­ной ему Богом или наро­дом вла­сти, велит стол под­ста­вить воз­ле тре­бо­вав­ше­го бутер­бро­ды, объ­явя гостю-уса­чу, что это сход­ствен­но с пра­ви­ла­ми Англий­ско­го клу­ба. Стол ста­вят, где долж­но. Коз­лов­ский отхо­дит в дру­гую ком­на­ту; толь­ко что он шагов на восемь уда­лил­ся от сто­ла, Дол­го­ру­ков кри­чит: «Ну, выку­рил я это­го молод­ца; чело­век, возь­ми бутер­брод и стол, ведь я есть не хотел!» Коз­лов­ский, кото­ро­му это пере­ска­за­ли, спро­сил после игры у Дол­го­ру­ко­ва, где он живет…

Вышел шум, пре­ние, бал­ло­ти­ро­ва­ние и реши­ли пре­дать исто­рию сию веч­но­му забве­нию, уса­ча не пус­кать более в клуб, а Мар­ков это­го уго­во­рил оста­вить Дол­го­ру­ко­ва в покое. (Из пись­ма А. Я. Бул­га­ко­ва П. А. Вязем­ско­му. 1819 г.){20}

* * *

Он (М. Е. Сал­ты­ков-Щед­рин. — Е. Л.) тер­петь не мог, что­бы кто-нибудь из посто­рон­них во вре­мя игры под­хо­дил к кар­точ­но­му сто­лу. «Уж эти род­ствен­ни­ки, — гово­рил он, — все­гда несча­стье при­не­сут». У него суще­ство­ва­ли свои при­ме­ты насчет карт. Напри­мер, он дол­го не брал карт в руки после того, как сда­дут. «Пусть нако­зы­ря­ют­ся», — гово­рил он{21}.

* * *

У меня есть при­ме­та (кар­ты были собра­ны, и оба при­се­ли уже к сто­лу), — если я впу­стую играю перед насто­я­щей игрой один удар с кем-нибудь этой коло­дой, — мне долж­но тогда повез­ти за любым сто­лом{22}.

* * *

Дото­ле мне на ум не при­хо­ди­ла воз­мож­ность отыг­рать­ся, но в ту мину­ту черт дер­нул меня отва­жить­ся на такой выгод­ный подвиг; страх — про­иг­рать еще более про­бе­жал по душе моей лег­ким обла­ком, а надеж­да на сча­стие утвер­ди­лась в ней свет­лым сол­ныш­ком. Я сотво­рил греш­ную молит­ву о выиг­ры­ше, поклял­ся в душе нико­гда уже не тро­гать карт, если отыг­ра­юсь…{23}

* * *

В Пари­же моло­дой чело­век, обра­зо­ван­ный и без­уко­риз­нен­но­го пове­де­ния, влю­бил­ся в дочь бога­то­го бан­ки­ра; девуш­ка вза­им­но люби­ла его, но отец не хотел соеди­нить их, пото­му что у любез­но­го его доче­ри не было ниче­го, кро­ме чест­но­го име­ни и доб­ро­го серд­ца. Ему был запре­щен вход в дом мил­ли­о­не­ра, и бед­ные любов­ни­ки стра­да­ли в раз­лу­ке без­на­деж­но­стию. В одну ночь моло­дой чело­век видит во сне, что отец его любез­ной, играя с ним в банк, про­иг­рал ему все свои день­ги и в бешен­стве ска­зал, заги­бая послед­нюю кар­ту: «Я став­лю на нее свою дочь!» Моло­дой чело­век стал метать далее и выиг­рал. Проснув­шись, он почел это за сверхъ­есте­ствен­ное откры­тие и, пом­ня очень хоро­шо те кар­ты, кото­рые выиг­ры­ва­ли ему во сне, собрал все, что имел доро­го­го и побе­жал в игор­ный дом, счи­тав­ший­ся тогда пер­вым в Пари­же, по огром­ным кушам, кото­рые там пере­хо­ди­ли из рук в руки и по чис­лу жертв, кото­рые были погуб­ле­ны там бес­че­ло­веч­ны­ми игро­ка­ми. Надоб­но ска­зать, что этот моло­дой чело­век нико­гда не играл в кар­ты, кото­рые мог­ли лишить чести и состо­я­ния, но пора­жен­ный живо­стию сна, он не вытер­пел иску­ше­ния и поста­вил с одно­го раза все свое иму­ще­ство на кар­ту — она выиг­ра­ла. Обод­рен­ный успе­хом, он удво­ил его на вто­рой кар­те — и куча золо­та еще пере­шла в его руки, так было с тре­тьей и чет­вер­той, после пятой он при­бе­жал домой с 50‑ю тыся­ча­ми фран­ков, кото­рые были доста­точ­ны, что­бы доста­вить ему руку его любез­ной{24}.

* * *

В нача­ле 1840‑х годов, вме­сте с А. Щепи­ным, воз­вра­тив­шим­ся из Пари­жа уче­ни­ком Гау­ма­на, поехал я в Моск­ву, где пер­вым делом нашим было отыс­кать Нащо­ки­на, устро­ив­ше­го судь­бу юно­го артиста.

Неда­ром под­черк­нул я сло­во отыс­кать Нащо­ки­на: где-то чуть не у заста­вы, в вет­хом дере­вян­ном доме, про­жи­вал Павел Вои­но­вич с семьей, совер­шен­но рас­стро­ив свои дела, но нисколь­ко не рас­стро­ясь сво­им бла­го­душ­ным и весе­лым нравом.

Жена его, Вера Алек­сан­дров­на, эта чуд­ная жен­щи­на была истин­но доро­гая поло­ви­на сво­е­го мужа: доб­рая, умная, любез­ная и при­вет­ли­вая, при­том заме­ча­тель­но-хоро­шень­кая, она люби­ла Пав­ла Вои­но­ви­ча без­гра­нич­но и как в счаст­ли­вой доле, так и в несчаст­ной, была весе­ла, покой­на и доволь­на, увле­ка­ясь неис­то­щи­мо-игри­вым умом мужа.

Уди­ви­тель­но! При этой бед­ной, срав­ни­тель­но с преж­ним, обста­нов­ке, хле­бо­соль­ный хозя­ин ни за что не отпус­кал нас без обеда.

— Как мож­но не уго­стить арти­ста, осо­бен­но париж­ско­го вир­туо­за! Моде­ста — на ноги!

Модест — чест­ней­ший слу­га из кре­пост­ных, слу­жив­ший ему с моло­до­сти до ста­ро­сти, поле­тел по раз­ным направ­ле­ни­ям Моск­вы… и вот толь­ко вме­сто 2 — 3 часов обык­но­вен­но­го обе­ден­но­го вре­ме­ни Пав­ла Вои­но­ви­ча, мы к 6‑ти часам сели за изыс­кан­ный и рос­кош­ный обед с отлич­ны­ми вина­ми и десертом!

Тут весе­ло и доб­ро­душ­но рас­ска­зал нам Пав. Вои­но­вич, как он поте­рял, то есть про­иг­рал в корот­кое вре­мя и запас­ный капи­та­лец, и все что имел.

Может быть, я наску­чу чита­те­лю, рас­ска­зы­вая и мело­чи, но ина­че труд­но выяс­нить двой­ствен­ность при­ро­ды чело­ве­ка, сово­куп­ность ума и глу­пых пред­рас­суд­ков, особ­ли­во в такой лич­но­сти, как Нащокин.

— Я, после смер­ти Пуш­ки­на, — гово­рил Павел Вои­но­вич, — с горя или к горю, посто­ян­но про­иг­ры­вал, но все еще при мел­ких став­ках… вдруг, вооб­ра­зи­те, три ночи кря­ду я вижу один и тот же вот какой сон: в боль­шой зале весь пол усы­пан кар­та­ми, кра­пом вниз, а зна­ка­ми вверх, а мы с Пуш­ки­ным буд­то пол­за­ем по ним… но толь­ко встре­тим двой­ку (или фигур­ную кар­ту, не пом­ню теперь, какую он назы­вал), — Пуш­кин ука­зы­ва­ет на нее паль­цем, зна­чи­тель­но взгля­нув на меня! И все это точь-в-точь повто­ря­лось 2‑ю и 3 ночь — с ука­за­ни­ем на одну и ту же кар­ту! Я так уве­ро­вал, как в ука­за­ние судь­бы, что в клу­бе, при­дер­жи­ва­ясь этой роко­вой кар­ты, начал ста­вить огром­ные куши — и все неудач­но! Но я до того наста­и­вал, что нако­нец и ста­вить было нече­го!{25}

* * *

Слу­чи­лось в то вре­мя стран­ное виде­ние быв­ше­му тогда губер­на­то­ру Пет­ру Бог­да­но­ви­чу Пасе­ку; он был страст­ный игрок; в одну ночь, про­иг­рав тысяч с десять, сидел око­ло трех часов у кар­точ­но­го сто­ла и вздрем­нул, как вдруг, очнув­шись, ска­зал: «Attendez»[14]; при­снил­ся мне седой ста­рик с боро­дою, кото­рый гово­рит: “Пасек, поль­зуй­ся, ставь на трой­ку 3000, она тебе выиг­ра­ет сони­ка[15], загни паро­ли[16], она опять тебе выиг­ра­ет сони­ка, загни сете­ле­ва[17], и еще она выиг­ра­ет сони­ка”. Ба, да вот и трой­ка лежит на полу; идет 3000». И точ­но, она сря­ду выиг­ра­ла три раза{26}.

* * *

Вино­град видеть или есть во сне — сон хоро­ший, хотя бы сей сон слу­чил­ся в такое вре­мя, когда нет вино­гра­ду, ибо обе­ща­ет поль­зу и выиг­рыш чрез женщин.

Говя­ди­ну есть во сне есть сон, обе­ща­ю­щий худое при­клю­че­ние и тяже­лую раз­вяз­ку како­го-нибудь дела; так как и сие мясо для желуд­ка тяже­ло; и не ско­ро варит­ся; ино­гда сей сон обе­ща­ет малый выигрыш.

Диа­во­ла сле­по­го видеть во сне — знак выиг­ры­ша в кар­тах, так­же и в покупке.

Ключ най­ти во сне — знак выиг­ры­ша и при­об­ре­те­ния таких вещей, кото­рые за клю­ча­ми держат.

Мура­вьев видеть во сне, рабо­та­ю­щих или соби­ра­ю­щих в гнез­до пру­тья, вет­ви или иное что, есть сон, пред­зна­ме­ну­ю­щий зем­ле­дель­цам сча­стие и пло­до­род­ный год… про­чим же людям зна­чит сей сон лише­ние чего-нибудь, а дру­гим обе­ща­ет он здо­ро­вье и выиг­рыш, особ­ли­во тем, кои живут жалованием…

Рыбу мел­кую ловить есть знак мно­гих тру­дов, но мало­го выиг­ры­ша и про­ис­те­ка­ю­щей от того печали.

Стре­лы, виден­ные во сне, и стрель­ба слы­шан­ная есть знак вред­ный, но само­му стре­лять во сне зна­чит выиг­рыш и благополучие.

Сыр, во сне виден­ный, есть знак обма­на; то ж зна­чат и сыр­ни­ки. Но сыр све­жий, напро­ти­ву того, обе­ща­ет выиг­рыш (Новый, пол­ный и подроб­ный сонник).

Суе­вер­ная таб­ли­ца счаст­ли­вых дней для игры

Родив­шим­ся в январе:

Январь 3, 18, 20, 26.

Фев­раль 2, 3,6, 10, 16.

Март 4,6,25, 28, 30.

Апрель 7, 8, 10, 29.

Май 13, 18,22,24,31.

Июнь 12, 19,21,24.

Июль 8, 15,23,25,31.

Август 2, 13, 17, 26, 28.

Сен­тябрь 10, 19, 21, 22, 29.

Октябрь 1, 13, 14, 16, 17,23.

Ноябрь 5, 10, 20,21,26.

Декабрь 7, 14, 25.

Родив­шим­ся в феврале:

Январь 1,4, 17, 21, 25.

Фев­раль 8, 18,23, 28.

Март 4, 15,21,27.

Апрель 5,8, 17, 26, 29.

Май 6, 12, 15,21,23, 29.

Июнь 3,4, 17, 20,25.

Июль 8, 19, 24,25,31.

Август 2, 17, 24,27,31.

Сен­тябрь 10, 16, 23, 28.

Октябрь 11, 15,22,25, 30.

Ноябрь 14, 19,22,26.

Декабрь 6, 12, 17, 29

Родив­шим­ся в марте:

Январь 1,4,6, 10, 15, 19,23.

Фев­раль 2, 3, 7, 20, 22.

Март 3,5, 11, 13, 16,21.

Апрель 3, 15,25, 26, 27, 28.

Май 1,4, 10, 11, 12, 20, 30.

Июнь 1,2,3,6, 16, 20, 30.

Июль 1,3,6, 7, 30.

Август 2, 5, 10, 17, 29, 31.

Сен­тябрь 5, 12, 13, 18,30.

Октябрь 1,2, 3, 10, 20, 30.

Ноябрь 10, 11, 15, 20, 30.

Декабрь 5,8, 15, 16, 21,29.

Родив­шим­ся в мае:

Январь 3, 7, 8, 19, 22, 29.

Фев­раль 1,2,6, 10, 13,19

Март 2,6, 12, 17,23.

Апрель 2, 10, 12, 17,22,25.

Май 1,7,9, 10, 18, 27.

Июнь 5,7,18, 19,23, 28.

Июль 4, 5,9,18, 19, 24, 30.

Август 1, 4, 9, 10, 11, 24.

Сен­тябрь 4, 9, 18, 19, 23, 28.

Октябрь 1,6,9, 10, 14, 20, 29, 30.

Ноябрь 1, 8, 10, 18, 19, 27.

Декабрь 1,3, 10, 11, 15, 19, 29

Родив­шим­ся в июле:

Январь 1,15, 16,22, 29, 30.

Фев­раль 1,2,8, 16, 27.

Март 1,5,9, 15,21,28.

Апрель 5,11,19, 24,25, 27.

Май 4, 8, 9, 15, 18, 24, 31.

Июнь 1, 6, 18, 19, 27, 29.

Июль 6, 11, 13, 20, 28, 30.

Август 2, 5, 7, 15, 19, 25, 31.

Сен­тябрь 3, 4, 6, 16, 26.

Октябрь 1, 3, 8, 17, 20, 27.

Ноябрь 4, 6, 14, 18, 23, 28.

Декабрь 2, 4, 12, 14, 20, 31.

Родив­шим­ся в апреле:

Январь 1, 6, 14, 23, 30, 31.

Фев­раль 7, 8, 9, 24, 25.

Март 1, 6, 9, 16, 17, 31.

Апрель 2, 3, 5, 11, 12, 16, 21.

Май 1, 16, 17, 18, 19, 20.

Июнь 13, 14, 23, 28.

Июль 5, 8, 21, 22, 30.

Август 2, 5, 10, 17, 29, 31.

Сен­тябрь 13, 15, 16, 19

Октябрь 2, 5, 8, 20, 25, 26.

Ноябрь 1, 7, 9, 10, 11, 17, 18.

Декабрь 13, 14, 18.

Родив­шим­ся в июне:

Январь 1, 4, 9, 16.

Фев­раль 2, 12, 14, 22, 24, 26.

Март 4, 6, 8, 19, 23, 29.

Апрель 1, 5, 10, 15, 20, 30.

Май 2, 4, 10, 12, 19, 29.

Июнь 1, 10, 12, 15, 21, 25.

Июль 1, 8, 11, 19, 27, 28.

Август 1, 2, 8, 19, 27, 28.

Сен­тябрь 1, 2, 4, 7, 20, 24.

Октябрь 2, 7, 9, 10, 20, 28.

Ноябрь 9, 10, 16, 20,21,26.

Декабрь 1,6, 12, 18, 19,25.

Родив­шим­ся в августе:

Январь 2,10,13,17,18, 28, 30.

Фев­раль 1,2,7, 17, 20,23.

Март 1,6,11,14,18,23, 26,31.

Апрель 3,8, 15, 24, 26, 28.

Май 3,7,8, 24, 25, 27, 30.

Июнь 2,9,17, 20, 24, 30.

Июль 7,19,21,22,25, 26.

Август 1, 14,17,25, 27,31.

Сен­тябрь 5,13,14,22,26,27,31.

Октябрь 1,9, 10, 21, 24, 27, 31.

Ноябрь 4, 5,8,10, 16,21,25.

Декабрь 3,6,14, 29

Родив­шим­ся в сентябре:

Январь 4, 11, 19,21,23.

Фев­раль 1,3, 16,22, 28.

Март 1,2, 12, 17, 27,31.

Апрель 1,5,19,21,24,27,30.

Май 3, 7, 15, 18, 28.

Июнь 1,6,23, 24, 30.

Июль 4. 8, 16, 27, 30.

Август 1,6, 11, 14, 20, 24, 27.

Сен­тябрь 2,9, 14, 16, 28, 29.

Октябрь 4,6, 8, 10, 20, 27, 30.

Ноябрь 2, 10, 14, 15,21,23.

Декабрь 1,4,5,16,19,26,28,29

Родив­шим­ся в ноябре:

Январь 1,7, 11, 16,24, 29, 30.

Фев­раль 3, 12, 15, 20, 27.

Март 2, 5,8, 18, 19,23, 27.

Апрель 4, 7, 17, 20,25, 29

Май 1,3, 8,18,23,25,31.

Июнь 3,4, 16, 15,21,28, 29.

Июль 4, 13, 16, 20, 24, 27,31.

Август 1,3,14, 15, 26, 29

Сен­тябрь 2,16, 22, 25, 26, 28.

Октябрь 8, 11,19, 20, 24,31.

Ноябрь 7,9, 13, 18, 28.

Декабрь 1,3, 13,21,27,31.

Родив­шим­ся в октябре:

Январь 2,8,9,13,16,18,19,22,28.

Фев­раль 2,4, 11, 12, 14, 19,21.

Март 1,3,6,13, 24, 30,31.

Апрель 8, 19,22,25, 27.

Май 5, 16,23, 24,31.

Июнь 9, 18,22,23, 27.

Июль 13, 19,21,22, 27, 28.

Август 4, 5, 10,25, 28.

Сен­тябрь 8, 13, 16, 19, 22, 30.

Октябрь 1,3, 5,8,18,22,23.

Ноябрь 10, 20, 25, 26, 28.

Декабрь 4, 13, 16, 17, 29

Родив­шим­ся в декабре:

Январь 11,21,22,23, 30.

Фев­раль 2, 7, 10, 24, 26.

Март 1,2,4, 17, 20,21.

Апрель 6, 7, 18, 27, 30.

Май 15, 16,21,22, 24, 27,31.

Июнь 12, 18, 20,22, 27.

Июль 1,2,5,6, 26, 28.

Август 2,9, 24,25, 29, 30.

Сен­тябрь 6,13, 19, 22, 30.

Октябрь 9, 15, 21, 26, 27, 28.

Ноябрь 10, 16,22, 24,31.

Декабрь 12, 14, 15,21,22.27

Глава VII

«О пред­рас­суд­ках охот­ни­ков нече­го и гово­рить…»{1}

О пред­рас­суд­ках охот­ни­ков нече­го и гово­рить, пото­му что истин­но невоз­мож­но постичь, как взрос­лый, рас­су­ди­тель­ный чело­век, при­том еще муж­чи­на, может серьез­но верить им и раз­де­лять их. Что мож­но поду­мать о чело­ве­ке, кото­рый отто­го, что ему поже­ла­ли при выхо­де его «счаст­ли­вой охо­ты», или пото­му, что забыл что-нибудь дома, реша­ет­ся не идти на охо­ту и тот­час воз­вра­ща­ет­ся домой{2}.

* * *

Уве­ря­ют, напри­мер, сле­ду­ю­щее: охот­ник, отправ­ля­ясь из дому, встре­тил ста­ру­ху и от того во все вре­мя охо­ты делал про­ма­хи из ружья{3}.

* * *

Пер­вый выстрел у меня был отча­ян­ный пудель[18], но потом, враз­рез охот­ни­чье­му пове­рью, дело пошло как по мас­лу, и более на мою долю не выпа­ло ни еди­но­го пуде­ля{4}.

* * *

Даже и суе­ве­рен был Лев Нико­ла­е­вич (Тол­стой. — Е. Л.), как и боль­шин­ство рус­ских охот­ни­ков. Как-то Мил­ка[19] вдруг в поле ушла от Льва Нико­ла­е­ви­ча и, так как, я уже ска­зал, она ходи­ла без сво­ры, она вдруг при­ста­ла ко мне. Как я ее ни отго­нял, она все рыс­ка­ла око­ло меня. Лев Нико­ла­е­вич не на шут­ку встревожился.

— Нико­гда это­го не было. Не могу понять, что с ней? — гово­рил он. — Навер­но, что-нибудь со мною слу­чит­ся{5}.

* * *

В то вре­мя, когда я был с ним в дру­же­ских отно­ше­ни­ях, он (А. Дюма. — Е. Л.) был доволь­но тучен, и ходь­ба была ему в тягость; поэто­му он ходил на охо­ту толь­ко слу­чай­но, «для компании».

…Когда мы шли по доро­ге, веду­щей к зам­ку Ормес­сон, Дюма заме­тил вда­ле­ке свя­щен­ни­ка, иду­ще­го по направ­ле­нию к нам.

— Я вижу рясу! — вскри­чал он. — Навер­ное, это духов­ное лицо! Раз­ве вы не зна­е­те, друг мой, что встре­ча с духов­ной осо­бой при­но­сит несча­стие, если вы иде­те на охоту?..

Одна­ко же при­ме­та не оправ­да­лась: не успел он сде­лать и деся­ти шагов, как ему под ноги под­вер­нул­ся заяц, кото­ро­го он и убил. Затем он застре­лил еще зай­ца и пять куро­па­ток девя­тью выстре­ла­ми{6}.

* * *

Роко­вым на Руси про­зва­ли соро­ко­во­го мед­ве­дя. Мож­но убить трид­цать девять, не полу­чив ни одной цара­пи­ны, но соро­ко­вой ото­мстит за всех осталь­ных. Это пове­рье настоль­ко рас­про­стра­не­но в Рос­сии, что самый сме­лый, самый иску­шен­ный и лов­кий охот­ник, кото­рый, и гла­зом не морг­нув шел на тех трид­цать девять мед­ве­дей, с тре­пе­том пой­дет на соро­ко­во­го{7}.

* * *

Соро­ко­вой мед­ведь — дело не про­стое, ред­ко­му счаст­ли­во схо­дит он с рук — любит соро­ко­вой чело­ве­ка без костя­ной шап­ки оста­вить{8}.

* * *

Неза­ви­си­мо от веры в кол­дов­ство охот­ни­ки име­ют мно­го при­мет, кото­рые быва­ют общи­ми, а ино­гда исклю­чи­тель­ны­ми, при­над­ле­жа­щи­ми лич­но одно­му како­му-нибудь охот­ни­ку. Общи­ми дур­ны­ми при­ме­та­ми считаются:

1) Встре­ча с людь­ми недоб­ро­же­ла­тель­ны­ми, по боль­шей части име­ю­щи­ми буд­то бы дур­ной глаз, с людь­ми насмеш­ли­вы­ми (озор­ни­ка­ми), вооб­ще с жен­щи­на­ми и в осо­бен­но­сти с ста­ру­ха­ми. Выхо­дя на какую бы то ни было охо­ту, охот­ник вни­ма­тель­но смот­рит впе­ред и, зави­дя недоб­рую встре­чу, сво­ра­чи­ва­ет с доро­ги и сде­ла­ет обход сто­ро­ною или пере­ждет, спря­тав­шись где-нибудь на дво­ре, так, что­бы иду­щая ста­рая баба, или недоб­рый, или нена­деж­ный чело­век его не уви­дел. Если какая бы то ни была жен­щи­на, не при­ме­чен­ная охот­ни­ком, неожи­дан­но перей­дет ему попе­рек доро­гу, охот­ник теря­ет надеж­ду на успеш­ную охо­ту, неред­ко воз­вра­ща­ет­ся домой и через несколь­ко вре­ме­ни отправ­ля­ет­ся уже совсем в дру­гую сто­ро­ну, по дру­гой доро­ге. Жен­щи­ны зна­ют эту охот­ни­чью при­ме­ту, и пото­му бла­го­на­ме­рен­ные из них, зави­дя иду­ще­го охот­ни­ка, ни за что не перей­дут ему доро­гу, а дождут­ся, пока он прой­дет или про­едет. Заме­ча­тель­но, что эта при­ме­та до девиц не касается.

2) Встре­ча с пусты­ми теле­га­ми или дров­ня­ми не пред­ве­ща­ет так­же успеш­ной охо­ты, тогда как, напро­тив, пол­ный воз хле­ба, сена, соло­мы или чего бы то ни было счи­та­ет­ся доб­рым предзнаменованием.

3) Крик воро­на, фили­на и совы, если охот­ник услы­шит его идя на охо­ту, не пред­ве­ща­ет успеха.

4) Если кто-нибудь ска­жет охот­ни­ку иду­ще­му стре­лять: «При­не­си кры­лыш­ко», зве­ро­ло­ву — «При­не­си шерст­ки или хво­стик», а рыба­ку — «При­не­си рыбьей чешуй­ки», то охот­ник счи­та­ет, что охо­та его в этот день не будет удач­на. Выше­при­ве­ден­ны­ми мною сло­ва­ми часто драз­нят охот­ни­ков нароч­но, так, ради шут­ки, за что они очень сер­дят­ся и за что неред­ко боль­но доста­ет­ся шутникам.

Для про­ти­во­дей­ствия дур­ным встре­чам и пред­зна­ме­но­ва­ни­ям счи­та­ет­ся доволь­но вер­ным сред­ством: охот­ни­ку иску­пать­ся, соба­ку выку­пать, а яст­ре­ба вспрыс­нуть водою.

5) Есть еще при­ме­та у неко­то­рых рыба­ков с удоч­кою, что в вед­ро, куда пред­по­ла­га­ет­ся сажать свою добы­чу, не долж­но нали­вать воды до тех пор, поку­да не выудит­ся пер­вая рыба. Впро­чем, эта при­ме­та дале­ко не общая.

6) Дро­би­ны или кар­те­чи, выну­тые из тела уби­той пти­цы или зве­ря, име­ют в гла­зах охот­ни­ков боль­шую важ­ность; они кла­дут такие дро­би­ны или кар­те­чи, по одной, в новые заря­ды и счи­та­ют, что такой заряд не может про­ле­теть мимо.

7) Почти все охот­ни­ки име­ют при­ме­ту, что если пер­вый выстрел будет про­мах, если пер­вая рыба сорвет­ся с удоч­ки или яст­реб не пой­ма­ет пер­вой пти­цы, то вся охо­та будет неуспеш­на. Это обсто­я­тель­ство слу­ча­ет­ся неред­ко с охот­ни­ка­ми запаль­чи­вы­ми, осо­бен­но ружей­ны­ми, не име­ю­щи­ми даже ника­ких при­мет, и слу­ча­ет­ся по при­чине самой есте­ствен­ной: охот­ник раз­го­ря­чит­ся, а горяч­ность пове­дет за собой нетер­пе­ние, тороп­ли­вость, невер­ность руки и гла­за, несо­блю­де­ние меры и — неуда­чу. Все это обык­но­вен­но при­пи­сы­ва­ет­ся пер­во­му про­ма­ху. Но вот стран­ность: я знал одно­го слав­но­го ружей­но­го охот­ни­ка, уже немо­ло­до­го, у кото­ро­го была при­ме­та, что если пер­вый выстрел будет пудель, то охо­та будет задач­на и добыч­ли­ва. Я мно­го раз бывал с ним на охо­те и дол­жен ска­зать, что опыт, к мое­му удив­ле­нию, все­гда под­твер­ждал его стран­ную при­ме­ту. Этот охот­ник доб­ро­душ­но уве­рял меня, что несколь­ко раз про­бо­вал нароч­но про­мах­нуть­ся пер­вым выстре­лом, но что в таком слу­чае при­ме­та ока­зы­ва­лась недей­стви­тель­ною. Эта при­ме­та уже лич­ная и слу­жит толь­ко новым дока­за­тель­ством, как силь­но вли­я­ние мыс­ли на телес­ные наши действия.

При­ме­ты лич­ные, или част­ные, неис­чис­ли­мы и не заслу­жи­ва­ют осо­бен­но­го вни­ма­ния, и пото­му я о них рас­про­стра­нять­ся не ста­ну; рас­ска­жу толь­ко один забав­ный при­мер. Я знал ста­ри­ка-охот­ни­ка, весь­ма искус­но­го стрел­ка, извест­но­го масте­ра отыс­ки­вать пти­цу тогда, когда дру­гие ее не нахо­дят: он ни за что в све­те не заря­жал ружья, не уви­дев напе­ред пти­цы или зве­ря, отче­го пер­вая добы­ча весь­ма часто уле­та­ла или ухо­ди­ла без выстре­ла. Этот охот­ник был уве­рен, что если заря­дит ружье дома или идучи на охо­ту, то уда­чи не будет; он ссы­лал­ся на мно­же­ство слу­чив­ших­ся с ним опы­тов, но мне не уда­лось про­ве­рить его слов на деле.

Ни на что так часто не жалу­ют­ся ружей­ные охот­ни­ки, как на лег­ко­ран­ность сво­их ружей, кото­рая буд­то по вре­ме­нам, без вся­кой при­чи­ны, появ­ля­лась в их ружьях, бив­ших преж­де креп­ко и сер­ди­то. По боль­шей части это при­пи­сы­ва­ет­ся вред­но­му дей­ствию зна­ха­рей, кото­рые пор­тят ружья заго­во­ра­ми и есте­ствен­ны­ми сред­ства­ми. Заго­вор может быть пущен даже по вет­ру, сле­до­ва­тель­но, от него нет защи­ты и лекар­ства надоб­но искать у дру­го­го кол­ду­на; но если ружье испор­че­но тем, что внут­рен­ность его была выма­за­на каким-нибудь сек­рет­ным соста­вом (в суще­ство­ва­нии таких сек­ре­тов никто не сомне­ва­ет­ся), от кото­ро­го ружье ста­ло бить сла­бо, то к исправ­ле­нию этой беды счи­та­ет­ся вер­ным сред­ством зме­и­ная кровь, кото­рою выма­зы­ва­ют внут­рен­ность ружей­но­го ство­ла и дают кро­ви засох­нуть. Неко­то­рые охот­ни­ки кла­дут змею в ствол заря­жен­но­го ружья, при­тис­ки­ва­ют шом­по­лом и выстре­ли­ва­ют, после чего остав­ля­ют ружье на несколь­ко часов на солн­це или на горя­чей печ­ке, что­бы кровь обсох­ла и хоро­шень­ко въелась в желе­зо. Вооб­ще зме­и­ная кровь счи­та­ет­ся бла­го­на­деж­ным сред­ством, что­бы ружье било креп­ко. Впро­чем, это мож­но отне­сти ско­рее к суе­ве­рию, чем к приметам.

В заклю­че­ние я дол­жен при­знать­ся, что вне­зап­ная лег­ко­ран­ность ружей не один раз сму­ща­ла меня в про­дол­же­ние мно­го­лет­ней моей охо­ты; это же необъ­яс­ни­мое обсто­я­тель­ство слу­ча­лось и с дру­ги­ми зна­ко­мы­ми мне охот­ни­ка­ми. Я упо­мя­нул в моих «Запис­ках ружей­но­го охот­ни­ка» о том, что ружья начи­на­ют очень пло­хо бить тете­ре­вов, когда насту­па­ют, в кон­це осе­ни или в нача­ле зимы, силь­ные моро­зы; но там при­чи­ны оче­вид­ны, хотя сна­ча­ла могут быть не поня­ты. Здесь совсем дру­гое дело: ино­гда вдруг посре­ди лета ружье пере­ста­ет бить или бьет так сла­бо, что каж­дая пти­ца уле­та­ет. Я при­хо­дил от того в недо­уме­нье, в боль­шую доса­ду; искал при­чин и не нахо­дил; но я нико­гда не при­пи­сы­вал это­го кол­дов­ству, сле­до­ва­тель­но, не при­бе­гал и к помо­щи кол­ду­нов, даже не про­бо­вал зме­и­ной кро­ви. Поне­во­ле я вешал испор­тив­ше­е­ся ружье на сте­ну и брал дру­гое. Через несколь­ко вре­ме­ни при­выч­ка к люби­мо­му ружью застав­ля­ла меня попро­бо­вать, не воз­вра­тил­ся ли к нему преж­ний бой? И дей­стви­тель­но, преж­ний бой воз­вра­щал­ся. Сна­ча­ла я счел это про­сто чудом, но потом при­вык и посто­ян­но лечил появ­ляв­шу­ю­ся лег­ко­ран­ность в моих ружьях — веша­ньем их на сте­ну для отдох­но­ве­ния. Что это такое было? От каких неве­до­мых при­чин про­ис­хо­ди­ло это явле­ние — не знаю, но в дей­стви­тель­но­сти его руча­юсь{9}.

Народ­ные охот­ни­чьи суе­ве­рия и при­ме­ты[20]

(Собрал Н. Анофриев)

Волк доро­гу пере­бе­жал — к неудаче.

Отправ­ля­ясь на охо­ту, уйти со дво­ра так, что­бы никто это­го не заме­тил — к уда­че. Раз­би­рать встре­чи, так не сле­зать с печи.

Есть зай­ца — грех.

Убить по пер­во­му выстре­лу — к уда­че (к хоро­шей стрель­бе); а про­пу­де­лять — к неуда­че. Кукуш­ка куку­ет, сидя на сухом дере­ве — к холоду.

Зави­до­вать на охо­те уда­че това­ри­ща — к неудаче.

Вол­ки воют близ­ко от дома — к морозу.

Если дро­бин­ку выну­тую во вре­мя езды из какой-нибудь дичи, поло­жить при заря­жа­нии опять в ружье, то этим выстре­лом не сде­ла­ешь промаха.

Если щука плес­нет и обрыз­жет рыба­ка, то ему не дол­го жить.

При­ле­тел кулик, при­нес весну.

Что­бы ружье мерт­во било, надо опу­стить в ствол змею и затем выстре­лить, а еще луч­ше, если змея сама туда заползет.

Если из ружья застре­лить змею, то оно будет живить.

Голу­бей стре­лять (и есть) — грех.

Голубь — свя­тая птица.

От сгла­зу (от при­зо­ра) — оку­ри­вать­ся бого­род­ской травой.

Соба­ка жмет­ся к охот­ни­ку — быть беде.

Не каж­дый конь ко дво­ру придется.

Соба­ку не дари, а про­дай хоть за грош.

Ведь­му про­стой пулей или дро­бью не убьешь, а надо стре­лять «наго­вор­ны­ми», или сол­дат­ской мед­ной пуго­ви­цей; мож­но убить еще и таю отсчи­тать в заряд три­на­дцать кар­те­чей и запы­жить их козьей шерстью.

Мед­ведь всю зиму лапу сосет.

Если одну гор­ли­цу застре­лить, то пар­ная взле­та­ет высо­ко, скла­ды­ва­ет кры­лья и, упав на зем­лю, уби­ва­ет­ся насмерть.

Ран­ний отлет дроз­дов и дру­гих пере­лет­ных птиц пред­ска­зы­ва­ет вне­зап­ную ран­нюю зиму, а позд­ний отлет — позд­нюю зиму.

Если сквор­цы дол­го не отле­та­ют и зай­цы дол­го не беле­ют, то осень будет продолжительная.

(Мар­та 17). Бой гусей.

(Мар­та 25). Если на Бла­го­ве­ще­ние дождь, то будет мно­го рыбы.

На Бла­го­ве­ще­ние выпус­кай птиц на волю.

В Бла­го­ве­ще­ние пти­ца гнез­да не вьет.

В Бла­го­ве­ще­ние охо­тить­ся грех.

(Апре­ля 3). На Ники­ту рыба­ки уго­ща­ют водя­но­го — бро­са­ют в воду подарки.

(Апре­ля 12). На Васи­лия Парий­ско­го мед­ведь выхо­дит из берлоги.

Молись св. Васи­лию, что­бы мед­ведь не тронул.

(Апре­ля 23). Св. Его­рий — покро­ви­тель всех живот­ных и зве­рей. Молись за живот­ных, в осо­бен­но­сти за лошадей.

(Мая 13). Молись Луке­рье, чтоб кома­ры не кусали.

(Авгу­ста 13). На Фро­ла и Лав­ра — лоша­ди­ный празд­ник, кро­пи их свя­той водой и в этот день не езди.

Св. Вла­сий, Фрол и Лавр — покро­ви­те­ли живот­ных, осо­бен­но лошадей.

(Сен­тяб­ря 1). На Симео­на Столп­ни­ка молись об охо­те и охотниках.

(Сен­тяб­ря 12). На Арта­мо­на молись, что­бы змея не ужалила.

Поп да дев­ка, да порож­нее вед­ро — дур­ная встреча.

Дев­ка с пол­ны­ми вед­ра­ми, жид, волк, мед­ведь — доб­рая встре­ча; пустые вед­ра, поп, монах, лиса, заяц, бел­ка — к худу.

Коли про­ез­дом уви­дишь в окно, что бабы пря­дут — воротись.

Заяц доро­гу пере­бе­жал — неуда­ча стрелку.

Когда соба­ка пере­бе­жит доро­гу, то беды нет, но и боль­шо­го успе­ха в лесу не будет. Соба­ка ката­ет­ся по доро­ге на охо­ту — будет удача.

Кто в лесу поет и уви­дит воро­на, тому наткнуть­ся на волка.

Счи­тать добы­чу во вре­мя охо­ты — к неуда­че. Если кро­вью воро­на выма­зать дуло ружья — не будет промаха.

Ружье, из кото­ро­го застре­лишь воро­на, будет живить.

Если ружье на празд­ник заря­же­но, то испортится.

Коли звез­ди­сто и сто­жар (созвез­дие пле­яд) горит — иди сме­ло на медведей.

Плот­ва трет­ся пер­вый раз на Верб­ной, в дру­гой — когда рас­пу­стит­ся бере­за, в тре­тий — на Воз­не­се­нье. (Южная)

Лист на дубу раз­ви­ва­ет­ся — улов щук. (Пен­зенск) Когда цве­тет чере­му­ха, тогда улов на лещей. (Пен­зенск)

На моло­дом меся­це рыба клюет.

Перед дождем рыба не клюет.

Мно­го раков — к хоро­ше­му уло­ву рыбы. Ерш в пер­вом зало­ве — к неуда­че. На невод не сту­пать и не пле­вать — рыба не будет ловиться.

Живую рыбу домой носить — не ста­нет ловиться.

Если щука плес­нет хво­стом перед рыба­ком, то ему не дол­го жить.

(Янва­ря 6). Коли в Кре­ще­нье соба­ки мно­го лают, будет мно­го зве­ря и дичи. (Пермск)

(Фев­ра­ля 24). В день Обре­те­ния Гла­вы пти­ца зави­ва­ет гнез­до, а пере­лет­ная летит из вырая (теп­лых стран). (Южная)

На Обре­те­нье пти­ца гнез­до обре­та­ет. (Мар­та 9). На 40 муче­ни­ков 40 птиц при­ле­та­ют. Сорок пичуг на Русь про­би­ра­ют­ся. При­лет жаворонков.

Сколь­ко про­та­ли­нок, столь­ко жаворонков.

(Мар­та 17). На Алек­сия Божье­го чело­ве­ка с гор вода, а рыба со ста­ну (с зимовья).

(Мар­та 25). На Бла­го­ве­ще­ние хоро­ший улов рыбы.

На Бла­го­ве­ще­ние чер­но­гуз при­ле­та­ет и мед­ведь встает.

(Мар­та 27). При­лет пигалиц.

(Апре­ля 3). Коли на Ники­ту лед не про­шел (на Оке), то лов рыбы будет плохой.

(Апре­ля 14). Мар­ты­на лисогона.

На лисиц напа­да­ет кури­ная слепота.

На Мар­ты­на пере­се­ле­ние лисиц из ста­рых в новые норы.

(Апре­ля 23). На Его­рьев­ской неде­ле при­лет ласточек.

(Мая 9). Нака­нуне Нико­лы трут­ся в пер­вый раз саза­ны. (Южная)

(Июня 20). На Мефо­дия празд­ник перепелятников.

Коли над ози­мью носит­ся тенеш­ник и мош­ка, будет улов пере­пе­лов. (Кур­ская)

(Июля 20). С Ильи про­ро­ка откры­ва­ют­ся вол­чьи выхо­ды (ходы).

Пер­вый выезд на волков.

(Авгу­ста 16). Кто когда хочет, а журавль к Спа­су (отле­та­ет).

(Сен­тяб­ря 1). Пер­вый празд­ник псо­вых охот­ни­ков; пер­вый выезд в отъ­ез­жее поле.

(Сен­тяб­ря 14). На Воз­дви­же­нье пти­ца в отлечь двинулась.

(Сен­тяб­ря 15). Отлет диких гусей.

(Октяб­ря 30). Празд­ник охот­ни­ков; пороша.

(Декаб­ря 9). На Зача­тье св. Анны вол­ки ста­дят­ся и раз­бе­га­ют­ся после выстре­лов на Крещенье.

(Декаб­ря 12). На Спи­ри­до­на Солн­це­во­ро­та мед­ведь в бер­ло­ге пово­ра­чи­ва­ет­ся на дру­гой бок{10}.

Глава VIII

«Иска­те­ли кла­дов име­ют свои при­ме­ты…»{1}

Про­сто­на­род­ную веру в суще­ство­ва­ние закол­до­ван­ных кла­дов и в воз­мож­ность добы­ва­ния их, при соблю­де­нии суе­вер­ных обря­дов, раз­де­ля­ли даже такие люди, как, напри­мер, моги­лев­ский губер­на­тор Энгель­гардт. Пове­рив народ­ной мол­ве, что вер­стах в 40 от Моск­вы, на клад­би­ще, нахо­дит­ся бога­тый клад, он послал про­ку­ро­ра губерн­ско­го маги­стра­та Пол­тав­це­ва для откры­тия сокро­ви­ща. Пол­тав­цев при­гла­сил до 40 чело­век лопат­ни­ков, взрыл клад­би­ще, но клад «не дал­ся». Люди коры­сто­лю­би­вые, желав­шие обо­га­тить­ся во что бы то ни ста­ло посред­ством добы­ва­ния кла­дов, ино­гда реша­лись на пре­ступ­ле­ние, убий­ство, если толь­ко это­го тре­бо­вал, по их мне­нию, клад. Так, в Сиби­ри во 2‑й поло­вине XVIII в. суще­ство­ва­ло все­об­щее убеж­де­ние, что неда­ле­ко от Кях­ты скры­ва­ет­ся бога­тей­ший клад. Мно­гие хоте­ли завла­деть этим кла­дом, но без­успеш­но. Нако­нец двое бра­тьев (кях­тин­ские мещане) реши­лись, во что бы то ни ста­ло, добыть этот клад. Они изры­ли все те места, где, по их сооб­ра­же­нию, нахо­дил­ся клад; но все напрас­но; слу­жи­ли молеб­ны, пости­лись, а клад не давался.

Выве­ден­ные из тер­пе­ния неуда­чей, они реши­лись при­бег­нуть к муд­ро­сти шама­на, кото­рый жил где-то неда­ле­ко от Кях­ты и сла­вил­ся по всей окрест­но­сти див­ны­ми чуде­са­ми. Запас­шись подар­ка­ми, бра­тья отпра­ви­лись к шама­ну. Шаман отве­чал им, что с прось­ба­ми подоб­но­го рода он нико­гда не обра­щал­ся к духам, а пото­му не зна­ет, бла­го­во­лят ли они удо­сто­ить его отве­том. Бра­тья с почте­ни­ем под­нес­ли шама­ну подар­ки: плит­ку кир­пич­но­го чаю и пач­ку таба­ку, обе­щая сверх того жир­но­го бара­на, в слу­чае успе­ха. Шаман решил­ся испро­сить волю духов отно­си­тель­но кла­да; облек­ся в свой наряд, взял бубен и при­нял­ся рабо­тать язы­ком и телом. Дол­го кри­чал и крив­лял­ся шаман, нако­нец, он рас­тя­нул­ся и про­ро­че­ским голо­сом про­го­во­рил: «при­не­си­те духу в жерт­ву чело­ве­ка — и сокро­ви­ще — ваше!» По дол­гом раз­мыш­ле­нии об этом отве­те, бра­тья реши­лись при­не­сти в жерт­ву духу свою боль­ную сест­ру При­быв на место кла­до­ры­тия с сест­рой, они разо­жгли костер, свя­за­ли сест­ру и лишь толь­ко хоте­ли совер­шить жерт­во­при­но­ше­ние, как на них нае­ха­ли сто­ро­же­вые каза­ки, кото­рые и изба­ви­ли жерт­ву от смерти.

В то вре­мя вери­ли, как и теперь еще верят, что кла­ды по вре­ме­нам пока­зы­ва­ют­ся то каким-нибудь зверь­ком с белою шер­стью, то пти­цею тако­го же цве­та. Если какой смель­чак будет при­бли­жать­ся к это­му огонь­ку, он нач­нет уда­лять­ся и заве­дет неопыт­но­го чело­ве­ка в боло­то. Вери­ли, что при­зра­ки кла­дов явля­ют­ся толь­ко людям чистым, и что­бы вос­поль­зо­вать­ся кла­дом, нуж­но уда­рить при­зрак наот­машь и ска­зать сле­ду­ю­щее: «аминь, аминь, рас­сы­пь­ся!»{2}

* * *

Суе­ве­рие выду­ма­ло впо­след­ствии мно­же­ство басен насчет кла­дов. Уве­ря­ли, буд­то есть кла­ды завет­ные, про­кля­тые, окол­до­ван­ные; что они сте­ре­гут­ся неви­ди­мы­ми духа­ми и проч. и проч. Иска­те­ли кла­дов име­ют свои при­ме­ты: если гром несколь­ко раз уда­рит в одно место, то, по мне­нию их, там долж­но искать сокро­ви­ща. В сумер­ки осен­них вече­ров, уви­дев блуж­да­ю­щие по влаж­ным доли­нам огни, они вос­кли­ца­ют: «Это кла­ды горят!»

Пада­ю­щие звез­ды, кото­рые в пре­крас­ные лет­ние вече­ра кажут­ся упа­да­ю­щи­ми с голу­бо­го неба, остав­ляя за собою золо­тую чер­ту, в поня­тии суе­вер­ных почи­та­ют­ся огнен­ны­ми зме­я­ми. Змеи сии буд­то бы носят день­ги в дом того, кто с ними подру­жит­ся. Это мне­ние, кажет­ся, про­изо­шло отто­го, что неко­то­рые люди в корот­кое вре­мя, без оче­вид­ных при­чин, чрез­мер­но бога­те­ют. Напри­мер, какой-нибудь про­стой дво­ря­нин N. N., полу­чив в наслед­ство сот­ню душ, менее неже­ли чрез два­дцать лет поку­па­ет уже пят­на­дца­тую тыся­чу душ!.. Неволь­но ска­жешь: «Огнен­ный змей с ним в друж­бе». Пол­ноч­ный час нака­нуне Ива­но­ва дня почи­та­ет­ся самым удоб­ней­шим для сыс­ка­ния погре­бен­ных кла­дов. В этот час, как гово­рят, мож­но сорвать вол­шеб­ный цве­ток с папо­ро­ти[21], кото­рый есть вер­ней­ший ключ ко всем под­зем­ным сокро­ви­щам[22].

Встре­тив при­ви­де­ние в обра­зе зве­ря или в каком ни есть огнен­ном явле­нии, иска­тель кла­да дол­жен зачу­рать и про­го­во­рить: аминь, аминь, рас­сы­пь­ся!.. Тогда при­зрак пре­вра­тит­ся в кубыш­ку с золо­том или сереб­ром. Ныне этот спо­соб нажи­вать день­ги кажет­ся уже не в обы­чае. Сколь­ко уси­лий, сколь­ко тру­дов и забот упо­треб­ля­ют к тому, чтоб раз­бо­га­теть! Если б хотя с поло­вин­ным про­тив сего усер­ди­ем отыс­ки­ва­ли сокро­ви­ща доб­ро­де­те­лей: сколь счаст­ли­во было бы обще­ство!..{3}

* * *

Сюда же, к это­му же раз­ря­ду поэ­зии народ­ной и игры вооб­ра­же­ния при­над­ле­жит целый ряд ска­зок и пове­рий о цве­те папо­рот­ни­ка, кото­рый-де цве­тет ночью на Ива­нов день. Этот небы­ва­лый цвет (папо­рот­ник тай­ни­ко­вое, бес­цвет­ное рас­те­ние) почи­та­ет­ся клю­чом кол­дов­ства и вол­шеб­ной силы, в осо­бен­но­сти же для отыс­ка­ния кла­дов: где толь­ко зацве­тет папо­рот­ник в пол­ночь крас­ным огнем, там лежит клад; а кто сорвет цвет папо­рот­ни­ка, тот добыл ключ для подъ­ема вся­ко­го кла­да, кото­рый без это­го ред­ко кому дается.

Пред­мет этот, о кла­дах, богат пове­рья­ми вся­ко­го рода. С суе­ве­ри­я­ми о кла­дах свя­зы­ва­ет­ся и мно­го ска­зок и пре­да­ний; у каж­до­го края свой герой или раз­бой­ник преж­них лет, кое­му при­пи­сы­ва­ют­ся все нахо­ди­мые и иско­мые кла­ды. В восточ­ных губер­ни­ях кла­ды при­над­ле­жат Пуга­че­ву, на Вол­ге — Стень­ке Рази­ну, на Укра­ине — Гар­ку­ше, в сред­ней Рос­сии — Куде­я­ру и проч. Клад вооб­ще не вся­ко­му дает­ся; хозя­ин кла­да, по смер­ти сво­ей, бро­дит тихо вокруг и бере­жет его стро­го и чут­ко: либо вовсе не най­дешь, либо и най­дешь, да не возь­мешь, не даст­ся в руки; не поды­мешь по тяже­сти; обми­ра­ешь, как тро­нешь, ров­но кто тебе руки и ноги пере­бьет; кру­жишь на этом месте и не вый­дешь, ров­но леший обо­шел, поко­ле не поло­жишь клад опять на место; или, если клад под зем­лей, в под­ва­ле, глу­бо­кой яме, то взяв­ший его не выле­зет никак, перед тобою зем­ля смы­ка­ет­ся, желез­ные две­ри с запо­ра­ми затво­ря­ют­ся; либо выско­чит отку­да ни возь­мись неви­дим­ка, схва­тит и дер­жит на месте, поку­да не выпу­стишь из рук кла­да; либо нава­лит­ся на пле­чо, ров­но гора, так что и язы­ка не повер­нуть; либо ноги под­ко­сят­ся, либо ста­нут, упрут­ся, слов­но при­рос­ли к зем­ле; или, если и возь­мешь клад и уне­сешь, то, сколь­ко ни носишь его домой, берешь золо­то, а при­не­сешь череп­ки; или же нако­нец возь­мешь, да и сам не рад; вся семья под­ряд вымрет. Все это отто­го, что клад кла­дет­ся со свин­цом или с заро­ком, что клад быва­ет все­гда почти запо­вед­ный и дает­ся тому толь­ко, кто испол­нит зарок; избав­ля­ет же от этой обя­зан­но­сти толь­ко цвет папо­рот­ни­ка или разрыв‑, прыгун‑, скакун‑, плакун‑, или срыг-тра­ва, желез­няк или коче­дыж­ник; папо­рот­ни­ку и пла­ку­ну пови­ну­ют­ся все духи, а пры­гун лома­ет зам­ки и запо­ры, побеж­дая вся­кое пре­пят­ствие. Ино­гда клад бро­дит не толь­ко све­чой, огонь­ком, но даже каким-нибудь живот­ным или чело­ве­ком; если, дога­дав­шись, уда­рить его наот­машь и ска­зать: аминь, аминь, рас­сы­пь­ся, то перед тобою очу­тит­ся кубыш­ка с день­га­ми. Во вре­мя выем­ки кла­да все­гда при­клю­ча­ют­ся раз­ные стра­сти, и чер­ти пуга­ют и тер­за­ют иска­те­ля, брать взай­мы у кла­да ино­гда мож­но, если он даст, но к сро­ку при­не­си, ина­че постиг­нет беда боль­шая. Мож­но так­же менять день­ги у кла­да и при этом даже ино­гда обсчи­ты­вать его, поло­жив то же чис­ло монет, мень­шей цен­но­сти{4}.

* * *

Клад — когда пока­жет­ся в ноч­ное вре­мя или в день одно­му какое живот­ное или теп­ля­ща­я­ся све­ча, то долж­но по той вещи лего­хонь­ко уда­рить и ска­зать: «Аминь, аминь, рас­сы­пь­ся!» — кото­рая и обо­ро­тит­ся кот­лом или кубыш­кой с день­га­ми, а сие назы­ва­ет­ся клад; кот­лы обык­но­вен­но нахо­дят по явле­нию како­го-нибудь живот­но­го на поле, в лесу или в саду, и такая экс­пе­ди­ция быва­ет опас­на и сопря­же­на со мно­гим стра­хом; ибо в то вре­мя, как выни­ма­ют котел, выбе­га­ют из лесу чер­ти и кри­чат: «Режь, бей, губи!» — при таком слу­чае берут все­гда в помощь кол­ду­на. Кла­ды пола­га­ют такие суе­ве­ры и не объ­яв­ля­ют оных и при самой сво­ей смер­ти, кои верят, что и на том све­те поль­зо­вать­ся сим име­ни­ем могут{5}.

* * *

В былые годы у нас гос­под­ство­ва­ло сре­ди всех клас­сов пове­рье в кла­ды. Осно­ва­ни­ем это­му слу­жи­ло то, что ино­гда зажи­точ­ные люди, боясь покра­жи или истреб­ле­ния пожа­ром неко­то­рых вещей и денег, зары­ва­ли их в зем­лю, а потом уми­ра­ли, не взяв спря­тан­но­го ими из пота­ен­но­го, извест­но­го толь­ко им одним места. По про­ше­ствии же мно­гих лет ино­гда нахо­ди­ли зары­тое доб­ро, сто­и­мость кото­ро­го народ­ная мол­ва все­гда пре­уве­ли­чи­ва­ла. Точ­но так­же и раз­бой­ни­ки зары­ва­ли иной раз награб­лен­ное ими в лесах или дру­гих отме­чен­ных ими местах.

На Вол­ге нет, кажет­ся, овра­га или горы, о кото­рых народ­ная мол­ва не рас­ска­зы­ва­ла бы, что буд­то имен­но здесь зарыт клад Стень­кой Рази­ным или Куде­я­ром. Мно­го так­же рас­ска­зы­ва­ет­ся и про Пуга­че­ва. В Пен­зен­ской губер­нии есть одно место по реке Мок­ше, о кото­ром идет мол­ва, что там зары­та Пуга­че­вым целая лод­ка с сереб­ром. Зары­вал ли Пуга­чев кла­ды — неиз­вест­но, но в его вре­мя дей­стви­тель­но было нема­ло слу­ча­ев зары­тия в зем­лю денег и доро­гих вещей, а пото­му с тех пор с осо­бен­ною силою пошла в ход мол­ва о бога­тых кладах.

Дер­жа­вин пере­да­ет слух, что после раз­гро­ма Желез­ня­ка пред­во­ди­тель­ству­е­мые им каза­ки, бес­по­щад­но гра­бив­шие поль­ских панов, шлях­ту и евре­ев, зары­ли в лесах несмет­ные богат­ства: золо­тую и сереб­ря­ную посу­ду, а так­же пуш­ки, наби­тые жем­чу­гом и золо­том. Вспом­ним так­же пре­сло­ву­тые гай­да­мац­кие кла­ды, яко­бы скры­тые в сухих колод­цах Малороссии.

Гене­рал Б. имел ста­рин­ные запи­си о мни­мо зары­тых кла­дах. Он верил и тому народ­но­му пове­рью, что клад не дает­ся в руки без соблю­де­ния извест­ных обря­дов, закли­на­ний и без зна­ния при­го­во­ров. При­го­во­ры же при зары­тии кла­дов быва­ют весь­ма раз­лич­ны. Ино­гда, как рас­ска­зы­ва­ют, пря­чут в зем­лю клад на голо­ву или на несколь­ко голов чело­ве­че­ских. В этом слу­чае тот, кто хотел бы его достать, дол­жен погу­бить извест­ное чис­ло людей, толь­ко в этом слу­чае клад доста­нет­ся ему без вся­ких затруд­не­ний. Если подо­зре­ва­ют, что кто-нибудь соби­ра­ет­ся зарыть клад, то близ­кие к нему люди под­сте­ре­га­ют его, и когда он при­мет­ся за рабо­ту, под­слу­ши­ва­ют его сло­ва и пере­го­ва­ри­ва­ют их, после чего закля­тый клад лег­ко пере­хо­дит в дру­гие руки.

Если клад зары­ва­ют «на счаст­ли­во­го», то ему он откры­ва­ет­ся в виде пету­ха, кури­цы, кош­ки или соба­ки. Если клад явит­ся в таком виде, то сле­ду­ет идти за ним, а когда тот оста­но­вит­ся, то не пло­шать, уда­рить его наот­машь чем попа­ло, вскрик­нув: «Аминь — рас­сы­пь­ся!» Там, где он рас­сып­лет­ся, там и сле­ду­ет копать зем­лю. Быва­ют кла­ды, извест­ные мно­гим, но взять их невоз­мож­но. У гене­ра­ла был и мастер искать кла­ды: это был моряк-боц­ман, чело­век весь­ма опыт­ный в этом деле, раз­рыв­ший мно­го могил в Кры­му. Б. с ним искал кла­ды более десят­ка лет, одна­ко резуль­тат был пла­че­вен. Про­ко­пав три сво­их бога­тых поме­стья и, не встре­тив ни одно­го слу­чая, где бы мог най­ти хотя одну моне­ту, Б. закон­чил свою жизнь чуть ли не в доме ума­ли­шен­ных{6}.

* * *

Мест­ность эта, по мол­ве, име­ла кое-где кла­ды, ибо этот уезд, бли­жай­ший к Смо­лен­ской губер­нии, был часто теат­ром сра­же­ний и про­ход­ным местом пре­сле­до­ва­ний, при­чем мог­ли неред­ко быть зары­ва­е­мы кла­ды. — Раз к покой­но­му деду при­шли какие-то ино­стран­цы, про­ся поз­во­ле­ния рыть под его кух­ней, и может быть и срыть ее, обе­щая ему поло­ви­ну кла­да; но он не согла­сил­ся и, не рас­спра­ши­вая их, про­гнал. А у горо­да Можай­ска слу­чи­лось иное. На горе за Можай­ском пока­зы­ва­ли нам три сос­ны, под кото­ры­ми такие аван­тю­ри­е­ры нашли боль­шой само­вар с золо­ты­ми моне­та­ми, обма­нув поме­щи­ка, искав­ше­го, по их ука­за­нию, клад в дру­гом месте (а он спер­ва не согла­сил­ся делить­ся с ними, если най­дет){7}.

Иска­ние кла­дов нака­нуне Ива­но­ва дня

(Отры­вок из поезд­ки в В. Л.)

Вос­по­ми­ная ста­ри­ну, празд­ну­ют здесь канун Ива­но­ва дня. В 10 часов вече­ра вышел я в поле, отку­да поды­мал­ся густой дым — целые боч­ки со смо­лою пыла­ли ярким пла­ме­нем; кост­ры дров и кустар­ни­ки мож­же­вель­ни­ка с трес­ком горе­ли, и дым рас­сти­лал­ся вда­ли. Мно­го­чис­лен­ные тол­пы наро­да бро­ди­ли вокруг огня; иные пры­га­ли и весе­ли­лись; дру­гие сиде­ли в круж­ке и пели шум­ные пес­ни; весе­лие цар­ство­ва­ло всю­ду. Обы­чай сей очень дре­вен и берет свое нача­ло от вре­мен язы­че­ских. Несмот­ря на рас­про­стра­нив­шу­ю­ся дав­но уже здесь хри­сти­ан­скую веру, чуж­дую суе­ве­рия, еще и доныне мно­го сохра­ни­лось обря­дов язы­че­ских, кото­рые пере­хо­дят из роду в род, и чем далее от сто­ли­цы, тем в боль­шем коли­че­стве, и с боль­ши­ми стран­но­стя­ми, хотя пра­ви­тель­ство и при­смат­ри­ва­ет несколь­ко за этим.

В сей же вечер ищут кла­дов, кото­рые, по мне­нию наро­да, пред­став­ля­ют­ся в раз­ных видах: ино­гда бега­ют каба­ном, оле­нем зла­то­ро­гим, чер­ною кош­кою и проч. и проч. — Надоб­но заме­тить, что клад по боль­шей части уда­ет­ся одно­му чело­ве­ку. Я пошел попы­тать сво­е­го сча­стия или, луч­ше ска­зать, посме­ять­ся над суе­ве­ри­ем народа.

Ночь была пре­тем­ная, хотя луна и про­гля­ды­ва­ла из-за обла­ков. Я вошел в лес и стал под дере­вом; вбли­зи и вда­ли по полю бро­ди­ли рас­се­ян­но зажжен­ные фона­ри — ветер не веял, лист не колы­хал­ся; толь­ко изред­ка гал­ки пере­кли­ка­лись на дубах. На пра­вой сто­роне от меня, на бере­гу ручья, лежит боль­шой камень, где по пре­да­нию сокры­то несмет­ное богат­ство. Почтен­ную древ­ность сей твер­дой глы­бы часто нару­ша­ло чело­ве­че­ское коры­сто­лю­бие, часто, часто под­ры­ва­ли его; но все тщет­но — и камень, кажет­ся, гово­рил: напрас­но меня бес­по­ко­и­те, напрас­но ище­те того, чего не положили.

Но что это? Кто-то при­бли­жа­ет­ся мед­лен­ны­ми шага­ми с поник­шею голо­вою; в одной руке щуп[23], в дру­гой туск­ло горя­щий фонарь. Чер­ная фигу­ра, как при­ви­де­ние, шла тихо к кам­ню, часто оста­нав­ли­ва­лась, смот­ре­ла на луну, поды­ма­ла вверх фонарь и, кажет­ся, с ужа­сом осматривалась.

Мне при­шло в голо­ву под­шу­тить, — фигу­ра была от меня еще в деся­ти шагах; неда­ле­ко от кам­ня она оста­но­ви­лась в нере­ши­мо­сти. Тот­час ложусь на зем­лю и глу­хо гово­рю: сюда! Фигу­ра от стра­ха ниче­го не отве­ча­ла, но при­мет­но было дро­жа­ние фона­ря. Пере­кре­стись три раза, про­дол­жал я, очер­ти себя кру­гом, не гово­ри ни сло­ва, и еже­ли сде­ла­ешь назад хотя один шаг, то умрешь! Фигу­ра пови­но­ва­лась. — При­близь­ся к кам­ню и что тебе пред­ста­вит­ся, ударь три раза щупом и ска­жи: аминь! Фигу­ра под­хо­дит к кам­ню, ста­вит на него фонарь, кре­стит­ся три раза, пере­хо­дит на дру­гую сто­ро­ну кам­ня, смот­рит вниз с удив­ле­ни­ем и ужа­сом, потом обод­ря­ет­ся, зано­сит щуп и спус­ка­ет преп­лот­ный удар. — «Кто тут?» — вос­клик­нул незна­ко­мый голос при подош­ве кам­ня. Фигу­ра отска­ки­ва­ет, я и сам, при­зна­юсь, несколь­ко испу­гал­ся и не смел поше­ве­лить­ся. В ожи­да­нии чего-нибудь необык­но­вен­но­го при­под­нял я голо­ву; фигу­ра кре­сти­лась и шеп­та­ла молит­ву; я был в таком изум­ле­нии, что никак не мог понять, кто закри­чал; страх мало-пома­лу начал про­хо­дить, и я думал, что это игра раз­го­ря­чен­но­го вооб­ра­же­ния, но и фигу­ра слы­ша­ла голос. Раз­ве не поза­ба­вил­ся ли кто-нибудь, подоб­но мне, над про­сто­тою фигу­ры? Меж­ду тем, как я недо­уме­вал и терял­ся в догад­ках, фигу­ра, при­зы­вая всех свя­тых, под­хо­дит опять к кам­ню, опять зама­хи­ва­ет­ся и уда­ря­ет креп­че преж­не­го, заклю­чив сло­вом: аминь! — «Вот я тебе дам аминь!» — вскри­ки­ва­ет преж­ний голос гром­че преж­не­го. Опять я изу­мил­ся, но думал, что тут скры­ва­ет­ся нечто, при­сталь­но смот­рел на камень, и вдруг из-за него вста­ет чело­ве­че­ский образ. Чер­ная фигу­ра кри­чит и опро­ме­тью убе­га­ет. Незна­ко­мец с яро­стию раз­би­ва­ет фонарь и бро­са­ет в фигу­ру, гонит­ся за нею, испус­кая тьму руга­тельств. И кто же это, вы дума­е­те? При­ви­де­ние, домо­вой или леший — хозя­ин кла­да? Нет, это был пья­ный кре­стья­нин, кото­рый заснул под­ле кам­ня, воз­вра­ща­ясь из горо­да домой.

На дру­гое утро сие про­ис­ше­ствие с ужас­ней­ши­ми при­бав­ле­ни­я­ми раз­но­сит­ся по горо­ду, и все, не огля­ды­ва­ясь, бегут от кам­ня, почи­тая его жили­щем зло­го духа{8}.

Глава IX

«Всё живу­щее в мире под­чи­не­но таин­ствен­но­му вли­я­нию при­ро­ды»{1}

Подъ­ез­жая ночью к Саран­ску, в силь­ном вол­не­нии, сквозь сле­зы смот­рел я на чистое небо, усе­ян­ное звез­да­ми; вдруг одна отде­ли­лась от них и упа­ла. Я упря­мил­ся, а небо не хоте­ло оста­вить мне мину­ты сомне­ния. Я все это пом­ню как диво, хотя и очень знаю, что не для меня мно­го­греш­но­го могут тво­рить­ся чуде­са, и пере­даю это про­сто, как оно было, чита­те­лю: пове­рит ли он мне или не пове­рит, мне все рав­но. С это­го вре­ме­ни нача­лось мое суе­ве­рие{2}.

* * *

В самый пер­вый день Хри­сто­ва Вос­кре­се­ния была такая вью­га, такая метель, что десят­ки людей погиб­ли на ули­цах, зане­сен­ные сне­гом; я так была настро­е­на, что во всем этом виде­ла груст­ное пред­зна­ме­но­ва­ние для меня{3}.

* * *

У А. Н. Оле­ни­на неред­ко бывал Алек­сандр Сер­ге­е­вич Пуш­кин, кото­ро­му, види­мо очень нра­ви­лось обще­ство Алек­сея Нико­ла­е­ви­ча. Он даже сва­тал­ся за Анну Алек­се­ев­ну и ей посвя­тил одно или два пре­лест­ных сти­хо­тво­ре­ния. Одна­ко же брак этот не состо­ял­ся, так как про­тив него была Ели­са­ве­та Мар­ков­на. По это­му слу­чаю Пуш­кин гово­рил, что неда­ром же ему све­ти­ла луна с левой сто­ро­ны, когда он при­ез­жал в При­юти­но{4}.

* * *

Солн­це уже захо­ди­ло за дере­вья. На небе сле­ва я уви­де­ла моло­дой серп луны. «К сле­зам!» — поду­ма­ла я…{5}

* * *

При выхо­де ее (Ека­те­ри­ны II. — Е. Л.) на крыль­цо сверк­ну­ла мол­ния змее­об­раз­но и рас­се­я­лась перед нею.

«Это знак близ­кой моей смер­ти», — ска­за­ла она. — И шесто­го нояб­ря, подоб­но вне­зап­но блес­нув­шей мол­нии, вне­зап­но укло­ни­лась она в гроб­ни­цу{6}.

* * *

Появ­ле­ние обла­ков на небе в необык­но­вен­ной фор­ме, дума­ли, пред­ска­зы­ва­ет о весь­ма важ­ных собы­ти­ях, име­ю­щих вско­ре совер­шить­ся в сфе­ре жиз­ни поли­ти­че­ской или обще­ствен­но-народ­ной и пр. Север­ное сия­ние каза­лось мно­гим осо­бым небес­ным зна­ме­ни­ем{7}.

* * *

Древ­ние были гораз­до бога­че нас пред­зна­ме­но­ва­ни­я­ми. У них небо, зем­ля, море и все метео­ры были ука­за­те­ля­ми буду­ще­го и слу­жи­ли хоро­шим или дур­ным зна­ком. Уда­рял ли гром, тот­час же ста­ра­лись заме­тить с кото­рой сто­ро­ны раз­дал­ся он, с пра­вой или с левой. Если с пра­вой, то это было дур­ным зна­ком, если же с левой, то, напро­тив, счаст­ли­вым пред­зна­ме­но­ва­ни­ем. Таким обра­зом, позна­ние мол­нии и гро­ма состав­ля­ло важ­ную и глу­бо­кую нау­ку. Одна тос­кан­ская жри­ца, по име­ни Биго­тис, или Бигуа, напи­са­ла об этом пред­ме­те весь­ма уче­ный трак­тат, с бла­го­го­ве­ни­ем сохра­няв­ший­ся в пуб­лич­ных архи­вах{8}.

* * *

Одной ночью раз­ра­зи­лась силь­ная гро­за. Еще с вече­ра надви­ну­лись со всех сто­рон тучи, кото­рые зло­ве­ще толк­лись на месте, кру­жи­лись и свер­ка­ли молниями…

Нас уло­жи­ли, но мы не спа­ли, роб­ко при­слу­ши­ва­ясь к шум­ным кри­кам гро­зы и испу­ган­но­му чири­ка­нью воро­бьев и гля­дя в щели став­ней, вспы­хи­вав­шие сини­ми отсве­та­ми огня. Уже глу­бо­кой ночью гро­за как буд­то нача­ла сми­рять­ся, рас­ка­ты уно­си­лись вдаль, и толь­ко ров­ный ливень один шумел по кры­шам… Как вдруг где-то совсем близ­ко гря­нул оди­но­кий удар, от кото­ро­го зако­лы­ха­лась зем­ля… В доме нача­лась тре­во­га, мать под­ня­лась с посте­ли, сня­ли из-за ико­ны и зажгли боль­шую вос­ко­вую све­чу «гром­ни­цу». И дол­го в доме не ложи­лись, с жут­ким чув­ством ожи­дая како­го-то осо­бен­но­го божье­го гне­ва…{9}

* * *

Когда по несча­стию кто пора­жен мол­ниею и замерт­во повер­жен на зем­лю, тогда раз­де­ва­ют его во все­воз­мож­ной ско­ро­сти до самой рубаш­ки и, во-пер­вых, рас­сте­ги­ва­ют гал­стук и все то, что сколь­ко-нибудь стя­ги­ва­ет тело; потом немед­лен­но отно­сят его с того места, на кото­ром он был пора­жен, на такое, где зем­ля рых­ла и мож­но делать гори­зон­таль­ную яму такой вели­чи­ны, что тело совсем про­тя­жен­ное сво­бод­но в оной может лежать и в глу­бине сво­ей поло­ви­ною фута более тол­щи­ны чело­ве­че­ско­го тела. Потом ски­да­ют с уби­то­го рубаш­ку и кла­дут его совсем наго­го гори­зон­таль­но в при­го­тов­лен­ную яму, так что он лежит на спине, а голо­ва его выше, неже­ли ноги. В таком поло­же­нии совсем покры­ва­ют тело его выну­тою из ямы зем­лею, тол­щи­ною на ладонь; одна­ко так, что лицо совер­шен­но откры­то и зем­ля, кото­рую бро­са­ют, до него не каса­ет­ся, в таком состо­я­нии остав­ля­ют уби­тою лежать несколь­ко вре­ме­ни и поча­сту прыс­ка­ют лице его холод­ною водою. Есть­ли есть в чело­ве­ке какие-нибудь сле­ды жиз­ни, то он ожи­ва­ет, как опы­та­ми изве­да­но, в час или уже мно­го в 3 часа. Есть­ли же по про­ше­ствии все­го вре­ме­ни не вид­но ника­ко­го зна­ка жиз­ни, то чело­век при уда­ре в него мол­нии совер­шен­но убит и само собою уже разу­ме­ет­ся, что в таком слу­чае зем­ля­ная баня не про­из­ве­дет ника­ко­го дей­ствия и сле­до­ва­тель­но воз­вра­ще­ния жиз­ни ожи­дать не мож­но{10}.

* * *

В Луб­нах пер­вый при­вет­ство­вал нас стат­ский совет­ник Гиль­де­брандт и здесь так­же стат­ский совет­ник Иван Сте­па­но­вич Суден­ко, кое­го тамош­ние жите­ли не назы­ва­ют ина­че как ста­рый пан Суден­ко. Этот почтен­ный ста­рик, лет семи­де­ся­ти, пре­лас­ко­вый и бого­моль­ный, до край­но­сти любил быть вез­де пер­вым, даже и духов­ные дела­ли ему ува­же­ние; без него ника­кую служ­бу не начи­на­ли… Он жил, как и все мало­рос­сий­ские паны, его состо­я­ни­ем рав­ные, но имел две стран­но­сти: пер­вая, что ни во что не оде­вал­ся, кро­ме сюр­ту­ков… Дру­гая стран­ность — в том, что он не мог, как про­чие, слы­шать гром, поче­му камер­ди­не­ру его в пер­вей­шую обя­зан­ность постав­ле­но наблю­дать появ­ле­ние обла­ков, из коих может быть гром и, уви­дя тако­вые, делать ему доклад, по кото­ро­му он, хотя бы в нача­ле обе­да, все остав­лял и, спря­тав­шись в под­зем­ную ком­на­ту, при неуга­си­мой лам­па­де мали­вал­ся Богу{11}.

* * *

Вско­ре, после мое­го при­бы­тия в Брат­цо­во, я была крайне изум­ле­на тем, что про­изо­шло в одну ночь. Меня с мате­рью, воз­ле кото­рой я спа­ла, раз­бу­дил стук в дверь. На вопрос мате­ри, кто сту­чит­ся? послы­шал­ся голос Алек­сан­дры Евгра­фов­ны, la de moiselle de compagnie[24] гра­фи­ни: «Изви­ни­те, что я вас бес­по­кою. Гра­фи­ня про­сит вас пожа­ло­вать к ней как мож­но ско­рее!» — «Что же слу­чи­лось?» — спро­си­ла испу­ган­ная мать моя. — «Начи­на­ет­ся гро­за; гра­фи­ня очень опа­са­ет­ся! Сде­лай­те милость, пожа­луй­те скорей!»

Мать моя, отпра­вив Алек­сан­дру Евгра­фов­ну с отве­том, что тот­час сой­дет, и, не пони­мая, каким обра­зом она мог­ла быть для гра­фи­ни защи­той от гро­зы, нача­ла поспеш­но оде­вать­ся. «Maman, возь­ми меня с собой!» — закри­ча­ла я, соско­чив с посте­ли. Мать согла­си­лась. Это было обык­но­вен­ное послед­ствие просьб моих. В спальне гра­фи­ни мы нашли всех дам, пре­бы­ва­ю­щих тогда в Брат­цо­ве. В кан­де­ляб­рах горе­ли все све­чи, став­ни окон были креп­ко затво­ре­ны. Сре­ди ком­на­ты, оби­той што­фом, устлан­ной шел­ко­вым ков­ром, сто­я­ла, на стек­лян­ных нож­ках, кро­вать, тяже­лая шел­ко­вая зана­весь кото­рой была про­де­та у потол­ка в тол­стое стек­лян­ное коль­цо. На этой, таким обра­зом, по воз­мож­но­сти изо­ли­ро­ван­ной, кро­ва­ти лежа­ла гра­фи­ня, на шел­ко­вом оде­я­ле, в шел­ко­вом пла­тье, с шел­ко­вой повяз­кой на гла­зах, вскри­ки­ва­ла при каж­дом гро­мо­вом уда­ре и в про­ме­жут­ках повто­ря­ла умо­ля­ю­щим голо­сом: «Гово­ри­те, гово­ри­те, что вам угод­но; толь­ко ради Бога говорите!»

Это была для меня сце­на вовсе неожи­дан­ная и стран­ная до неве­ро­ят­но­сти. При­учен­ная отцом не боять­ся гро­зы и смот­реть на нее, как на вели­ко­леп­ное зре­ли­ще, я сиде­ла воз­ле мате­ри в невы­ра­зи­мом удив­ле­нии и в само­до­воль­ном тай­ном созна­нии моей без­бо­яз­нен­но­сти. Я гля­де­ла то на гра­фи­ню, полу­безум­ную от ужа­са, то на окру­жа­ю­щих ее. Княж­на Хован­ская, при­жав­шись в угол, была так­же в неза­вид­ном состо­я­нии духа. Ей тоже хоте­лось кри­чать при рас­ка­тах гро­ма; но, из почте­ния к гра­фине, она поз­во­ля­ла себе толь­ко сла­бый визг. При каж­дой гро­зе вся эта исто­рия повто­ря­лась. Воз­мож­ность какой-нибудь опас­но­сти ужа­са­ла гра­фи­ню до сте­пе­ни неимо­вер­ной. Она сама назы­ва­ла себя вели­чай­шей тру­си­хой в мире и каза­лась очень доволь­на этим пре­вос­ход­ством{12}.

* * *

За квар­ти­рой Гри­го­ро­ви­ча, на угол 4‑й линии, шла квар­ти­ра про­фес­со­ра живо­пи­си Его­ро­ва… Когда я зна­ла Его­ро­ва в Петер­бур­ге, он сам мно­го­го тру­сил: от гро­зы пря­тал­ся меж­ду перин сво­ей посте­ли…{13}

Опас­но ли зво­нить в коло­ко­ла во вре­мя грозы?

Обык­но­ве­ние зво­нить в коло­ко­ла во вре­мя гро­зы совер­шен­но бес­по­лез­ная предо­сто­рож­ность. Дви­же­ние, про­из­во­ди­мое в воз­ду­хе рас­ка­чи­ва­ни­ем коло­ко­ла, не может достиг­нуть до обла­ков; во вся­ком слу­чае, если даже и допу­стить это, подоб­ное дви­же­ние не в состо­я­нии уни­что­жить элек­трич­но­сти, нахо­дя­щей­ся в обла­ках, ибо не может слу­жить для нея про­вод­ни­ком. Высо­кие коло­коль­ни ско­рее при­вле­ка­ют к себе гро­мо­вой удар, неже­ли про­стая хижи­на посе­ля­ни­на. Кро­ме того, над шпи­ца­ми коло­ко­лен все­гда нахо­дят­ся кре­сты из желе­за или дру­го­го метал­ла, име­ю­щие про­ти­во­по­лож­ное дей­ствие с гро­мо­вы­ми отво­да­ми: от это­го само­го церк­ви ни в каком слу­чае не могут быть без­опас­ны­ми убе­жи­ща­ми от грозы.

Во Фран­ции, неод­но­крат­ны­ми рас­по­ря­же­ни­я­ми поли­ции, в про­дол­же­ние уже более трид­ца­ти лет, запре­ще­но зво­нить в коло­ко­ла во вре­мя гро­зы. В Journal de Paris, за август месяц 1807 года, рас­ска­зы­ва­ют о Труль­ском (близ Тулу­зы) при­хо­жа­нине Пужи­бе, чело­ве­ке более набож­ном, неже­ли опыт­ном, кото­рый, услы­хав рас­ка­ты гро­ма, побе­жал на коло­коль­ню и изо всей силы при­нял­ся зво­нить для отвра­ще­ния гро­зы. Труль­ский мэр, знав­ший физи­ку луч­ше Пужи­бе, поспе­шил в цер­ковь, что­бы пре­кра­тить звон; но было уже позд­но: несчаст­ный Пужи­бе лежал на полу, пора­жен­ный гро­мом. Редак­тор Journal de Paris гово­рит по это­му слу­чаю: «Вот новый при­мер опас­но­сти зво­нить в коло­ко­ла во вре­мя грозы».

Спра­вед­ли­ва ли эта опас­ность и может ли рас­ка­чи­ва­ние коло­ко­лов при­вле­кать гром? Боль­шая часть физи­ков, писав­ших о гро­ме и о коло­ко­лах, ука­зы­ва­ют на сле­ду­ю­щий слу­чай, опи­сан­ный в запис­ках Париж­ской ака­де­мии наук.

«В 1718 году, 15 авгу­ста, под­ня­лась силь­ная гро­за в Ниж­ней Бре­та­ни; гром, гре­мя силь­ны­ми рас­ка­та­ми, уда­рил в два­дцать четы­ре церк­ви, нахо­див­ши­е­ся меж­ду Лан­дер­нау и Сен-Поль-де-Леон; во всех этих церк­вах зво­ни­ли, что­бы отда­лить гро­зу; в кото­рых же не зво­ни­ли, те оста­лись целы».

Но, рас­смат­ри­вая вни­ма­тель­но этот слу­чай, нель­зя не сомне­вать­ся в его вер­но­сти. Три рас­ка­та гро­ма уда­ря­ют в два­дцать четы­ре церк­ви. Пред­по­ло­жив даже одну лигу рас­сто­я­ния меж­ду каж­дою церк­вою, труд­но понять, каким обра­зом один удар гро­ма мог раз­де­лить­ся на восемь рав­ных частей и упасть в одно и то же мгно­ве­ние на каж­дую колокольню.

Труд­но так­же, что­бы звук коло­ко­ла мог разо­гнать тучу; ибо, если несколь­ко силь­ный ветер будет гнать тучу, то лег­ко пред­ста­вить себе, что коло­ко­лу труд­но бороть­ся с ним и пре­одо­леть его про­ти­во­дей­ствие. Быв­ши еще школь­ни­ком, я ино­гда достав­лял себе удо­воль­ствие зво­нить в коло­ко­ла и все­гда заме­чал, что дви­же­ние их есть дви­же­ние сотря­са­тель­ное, кото­рое попе­ре­мен­но пере­хо­дит на два про­ти­во­по­лож­ные пунк­та, так что дей­ствие это­го дви­же­ния не может рас­про­стра­нять­ся на боль­шее рас­сто­я­ние. Кому не извест­но, что дви­же­ние коло­ко­ла не в состо­я­нии поше­ве­лить даже листьев близ­рас­ту­ще­го дере­ва? Каким же обра­зом может коло­кол разо­гнать тучу, когда она нахо­дит­ся от него в весь­ма отда­лен­ном расстоянии.

Не долж­но ли заклю­чить из это­го, что реши­тель­но все рав­но, зво­нить ли в коло­ко­ла во вре­мя гро­зы или не зво­нить; что их дви­же­ние или спо­кой­ное поло­же­ние име­ют одно и то же след­ствие, и что гром уда­рил бы в Труль­скую коло­коль­ню, если бы Пужи­бе и не зво­нил в коло­ко­ла. Но оче­вид­но, что он остал­ся бы жив, если бы сидел дома во вре­мя гро­зы, вме­сто того что­бы зво­нить на колокольне.

До появ­ле­ния Фран­кли­на, когда фено­ме­ны элек­три­че­ства были еще мало­из­вест­ны, сла­бые смерт­ные зна­ли не мно­го средств для спа­се­ния себя от гро­ма, да и те не меша­ли гро­му уда­рять во все, что нахо­ди­лось в сфе­ре его дея­тель­но­сти. Не знаю, был ли Пор­сен­на так же учен, как Фран­клин; но Пли­ний утвер­жда­ет, что этот госу­дарь нашел сред­ство про­во­дить уда­ры гро­ма на извест­ные пред­ме­ты и таким обра­зом изба­вил Этру­рию от ужас­но­го живот­но­го, опу­сто­шав­ше­го ее поля[25]. Пизо­ний утвер­жда­ет в сво­их лето­пи­сях, что Нума Пом­пи­лий вла­дел этою тай­ною и часто поль­зо­вал­ся ею; но Тул­лий Гости­лий, не искус­но взяв­ший­ся за дело, был убит гро­мом, подоб­но Пужи­бе и Рик­ма­ну про­фес­со­ру физи­ки в С.-Петербурге, про­из­во­див­ше­му опы­ты над элек­три­че­ством{14}.

Глава X

«Пора­ду­ем­ся, что мы живем в веке, в кото­ром мож­но без­на­ка­зан­но сме­ять­ся над поле­том соро­ки, кар­ка­ньем воро­на или кудах­та­ньем кури­цы»{1}

Ворон, воро­на, грач, сыч, сова, филин, пугач, ино­гда так­же соро­ка и кукуш­ка, — почи­та­ют­ся зло­ве­щи­ми пти­ца­ми, и при­том не толь­ко у нас, но почти повсю­ду. Если ворон и филин кри­чат, сидя на кров­ле, то в доме быть покой­ни­ку. Ноч­ные пти­цы полу­чи­ли про­зва­ние зло­ве­щих, конеч­но, за дикий, непри­ят­ный крик, кото­рый сре­ди глу­хой ночи ино­гда чрез­вы­чай­но непри­я­тен; так, напри­мер, пугач, боль­шой лес­ной филин, завы­ва­ет точ­но как чело­век, зову­щий отча­ян­но на помощь, а ино­гда как ребе­нок; ино­гда хохо­чет, сто­нет или ржет. Нет сомне­ния, что пуга­чу надоб­но при­нять на свой счет боль­шую часть того, что рас­ска­зы­ва­ют о лешем. Суе­ве­ры носят при себе ког­ти фили­на, что­бы отвра­тить от себя зло. Ворон, воро­на, соро­ка, грач, веро­ят­но, попа­ли в этот раз­ряд, как полу­хищ­ные, жад­ные к пада­ли и до нестер­пи­мо­сти крик­ли­вые, вещу­ньи. Ино­гда зага­ды­ва­ют, сколь­ко лет кому жить, и счи­та­ют, сколь­ко раз кукуш­ка кукук­нет. Отче­го вооб­ще пти­ца, зале­тев­шая неча­ян­но в покои, осо­бен­но воро­бей, пред­зна­ме­ну­ет бед­ствие, смерть в доме и проч., это­го объ­яс­нить не уме­ем; но птич­ка, зале­тев­шая в чистом поле пря­мо в руки, а рав­но и гнез­до, сви­тое где-нибудь в доме, быва­ет, как дума­ют, к доб­ру. Не велят бра­нить пой­ман­но­го сома, хотя это для рыба­ков не наход­ка, стра­щая тем, что водя­ной черт за такую брань ото­мстит. Ласточ­ку, голу­бя, пига­ли­цу и синич­ку, по мне­нию наро­да, бить греш­но, за это быва­ет падеж на скот. Есть еще пове­рье, что если соба­ки ночью воют или когда они роют норы, то будет в доме покой­ник. Мно­го раз уве­ря­ли тут и там люди, что соба­ки, лоша­ди или дру­гая домаш­няя ско­ти­на пред­чув­ство­ва­ли, преду­га­ды­ва­ли смерть хозя­и­на и что живот­ные пока­зы­ва­ли это воем, мыча­ньем, ржа­ньем, ноч­ным топо­том, необы­чай­ною пуг­ли­во­стью, стра­хом и проч. Там, где подоб­ное пред­чув­ствие отно­сит­ся до вне­зап­ной, насиль­ствен­ной смер­ти, оно во вся­ком слу­чае необъ­яс­ни­мо, а пото­му уже слиш­ком неве­ро­ят­но; но нель­зя оспа­ри­вать воз­мож­но­сти того, что­бы какое-либо живот­ное не мог­ло чув­ство­вать, не знаю каким чутьем или чув­ством, неви­ди­мой для нас пере­ме­ны, про­ис­шед­шей с таким чело­ве­ком, кото­рый по состо­я­нию сво­е­го здо­ро­вья не может про­жить более извест­но­го и весь­ма корот­ко­го сро­ка, кото­рый обре­чен уже тле­нью, носит в себе ничем не уто­ли­мый заро­дыш смер­ти, и поэто­му само­му, может быть, в испа­рине сво­ей, или Бог весть как и где, пред­став­ля­ет для неко­то­ро­го рода живот­ных нечто осо­бен­ное и непри­ят­ное. Я не утвер­ждаю все­го это­го; я толь­ко не отвер­гаю такую воз­мож­ность. Опыт­ные вра­чи, фельд­ше­ра, сидел­ки и хожал­ки видят ино­гда по пер­во­му взгля­ду на боль­но­го, что его спа­сти нель­зя; иные утвер­жда­ют даже, что слы­шат это чутьем, по испа­рине; поче­му же дру­гое суще­ство или живот­ное не может видеть или слы­шать то же самое, но толь­ко еще гораз­до ранее, может быть, нака­нуне, или даже несколь­ки­ми дня­ми преж­де нас? Как объ­яс­нить себе чутье, кото­рое без­оши­боч­но ука­зы­ва­ет соба­ке, что на таком-то месте про­бе­жал заяц, при­чем соба­ка еще зна­ет, до какой сте­пе­ни след этот свеж, и что все­го муд­ре­нее, в какую сто­ро­ну заяц про­бе­жал, взад или впе­ред?{2}

* * *

Марья Пав­лов­на была боль­шая охот­ни­ца до птиц и, меж­ду про­чим, забав­ля­лась вос­пи­та­ни­ем воро­бьев. Одна из таких пти­чек жила в ее ком­на­те и сде­ла­лась уди­ви­тель­но руч­ною. Это было не совсем при­ят­но кня­гине, кото­рая раз­де­ля­ла пове­рье, что воро­бей в доме пред­ве­ща­ет несча­стье. Когда насту­пи­ла вес­на, Марья Пав­лов­на, боясь, чтоб люби­мец ее не выле­тел из окон, при­де­ла­ла к ним сет­ки. Но воро­бей в одной из них успел про­бить себе отвер­стие и, к край­не­му горю сво­ей хозяй­ки, вырвал­ся на волю. Про­шло несколь­ко недель; его счи­та­ли уже про­пав­шим, когда раз он вдруг опять под­ле­тел к окну, но уже не один, а с дет­ка­ми, выве­ден­ны­ми им в лесу. Он не забыл сво­ей хозяй­ки и сел к ней на руку. Радость была неопи­сан­ная. Птич­ка и ее семей­ство были водво­ре­ны в доме. Гото­вясь к отъ­ез­ду, Марья Пав­лов­на про­си­ла свою тетуш­ку взять с собой и воро­бья; но та объ­яви­ла, что если он оста­нет­ся в ее руках, то она велит свер­нуть ему голо­ву. Нече­го было делать: при­шлось его выпу­стить. Про­чих пти­чек сво­их, кана­ре­ек, моло­дая путе­ше­ствен­ни­ца реши­лась увез­ти в Моск­ву и в доро­ге, под­няв окна каре­ты, выпус­ка­ла их из кле­ток{3}.

* * *

Здесь не могу умол­чать об одном стран­ном обсто­я­тель­стве, кото­рое отдаю на суд людей, чуж­дых пред­рас­суд­ков. В нача­ле июля, неде­ли за две до родов, жена пошла брать ван­ну, а я отпра­вил­ся немно­го про­гу­лять­ся. Воз­вра­ща­ясь домой, я с ули­цы взгля­нул мимо­хо­дом на наши окна, кото­рые были откры­ты: око­ло одно­го из них летал воро­бу­шек; сам не знаю, под гне­том како­го-то неле­по­го суе­вер­но­го стра­ха я поспе­шил ско­рее вой­ти в ком­на­ту, что­бы пре­ду­пре­дить это зло­ве­щее посе­ще­ние. Вошел, — но уже было позд­но: он летал по ком­на­те и бил­ся из угла в угол! Я запер окош­ко, пой­мал его и тут же по како­му-то мало­душ­но­му побуж­де­нию хотел его заду­шить, но дру­гой воро­бей с ули­цы, может быть, его мат­ка, под­ле­тел к окну и прон­зи­тель­но пищал. Мне ста­ло жаль бед­но­го птен­ца, я отво­рил опять окно и выпу­стил его. Разу­ме­ет­ся, я по при­хо­де жены ни сло­ва не ска­зал ей об этой дур­ной при­ме­те, пото­му что она и без того силь­но боя­лась при­бли­же­ния родов. И если уже муж­чи­на не изъ­ят от суе­ве­рий, то какая же жен­щи­на не верит сле­по предзнаменованиям?..

Ско­ро я одна­ко забыл об этом слу­чае; но когда болезнь моей жены сде­ла­лась уже оче­вид­но опас­ною, я неволь­но вспом­нил и это­го про­кля­то­го воро­бья, и ту мерт­вую голо­ву на воро­тах Смо­лен­ско­го клад­би­ща, кото­рая так испу­га­ла ее нака­нуне сва­дьбы!{4}

* * *

Дела свои Кате­ри­на Пет­ров­на вела не про­сто, а сооб­ра­жа­ясь с при­ме­та­ми, и все­гда выхо­ди­ло точь-в-точь. При­ме­ты у нее осно­вы­ва­лись одни на явле­ни­ях при­ро­ды, баро­мет­ром дру­гим слу­жи­ла кош­ка… Когда кош­ка лиза­ла хвост — Кате­ри­на Пет­ров­на жда­ла дождя, мыла лап­кой рыль­це — вёд­ра, сте­ну дра­ла — к мете­ли, клуб­ком свер­ты­ва­лась — к моро­зу, ложи­лась вверх брю­хом — к теплу…

Если куры дра­лись под окном или из затоп­лен­ной печи выле­та­ли искры, она начи­на­ла делать при­го­тов­ле­ния к при­ез­ду гостей, смот­рим — к обе­ду кто-нибудь и нагря­нул{5}.

* * *

…когда мы воз­вра­ти­лись в 47‑м году в Моск­ву, то оста­но­ви­лись у роди­те­лей. Ложась спать, я уви­да­ла у себя на посте­ли боль­шо­го чер­но­го тара­ка­на и очень уди­ви­лась, зная чисто­ту в роди­тель­ском доме. Ска­за­ла матуш­ке, и она при­шла в ужас и толь­ко тем успо­ко­и­ла себя и меня, что ска­за­ла: «Ну, Пара­ша, тебе будет какая-то при­быль!»{6}

* * *

Пред­рас­суд­ки и суе­ве­рия шли рука об руку с недо­стат­ком чисто­плот­но­сти. Во мно­гих семьях, где были барыш­ни-неве­сты, суще­ство­ва­ло пове­рье, что чер­ные тара­ка­ны пред­ве­ща­ют сча­стье и быст­рое заму­же­ство, а пото­му очень мно­гие поме­щи­цы нароч­но раз­во­ди­ли их: за ниж­ний плин­тус внут­рен­ней обшив­ки сте­ны они кла­ли кус­ки саха­ра и чер­но­го хле­ба{7}.

* * *

После это­го трио слу­чил­ся неожи­дан­ный казус, кото­рый страш­но пере­пу­гал всех дам: в залу вдруг вле­те­ла, неиз­вест­но отку­да, огром­ная кры­са, оста­но­ви­лась посре­дине и нача­ла ломать­ся и ковер­кать­ся в страш­ных кон­вуль­си­ях. Напрас­но кава­ле­ры ее гна­ли, топа­ли нога­ми, под­бра­сы­ва­ли даже шпа­га­ми квер­ху, она все не ухо­ди­ла до тех пор, пока не око­ле­ла. Тогда один суе­вер­ный ста­ри­чок ска­зал, что эта кры­са яви­лась неда­ром, что она пред­ве­ща­ет дому наше­му боль­шие непри­ят­но­сти. Хотя впо­след­ствии это пред­ска­за­ние точ­но сбы­лось, но в тот вечер весе­ло настро­ен­ные хозя­е­ва и гости ско­ро забы­ли про кры­су и зло­ве­щие сло­ва ста­рич­ка…{8}

* * *

Нас уве­ли в гости­ную на то вре­мя, пока покой­ни­цу обря­жа­ли. Люди взвол­но­ван­но рас­ска­зы­ва­ли, что за несколь­ко минут до кон­чи­ны мате­ри наши три буль­до­га, боль­шие любим­цы матуш­ки, лежав­шие в кори­до­ре око­ло вход­ной две­ри, вдруг зло­ве­ще завы­ли, опро­ме­тью бро­си­лись вниз по лест­ни­це, как буд­то кто-нибудь за ними гнал­ся, выбе­жа­ли в дверь, не закры­тую кем-либо из посе­ти­те­лей, про­ле­те­ли по дво­ру, вих­рем ворва­лись к управ­ля­ю­ще­му и заби­лись под кро­вать, дро­жа от испуга.

«Они виде­ли смерть, — ска­за­ла г‑жа Соко­ло­ва, — веро­ят­но, гра­фи­ня скон­ча­лась!»{9}

Появ­ле­ние совы есть ли зло­ве­щее предзнаменование?

Как досад­но быть некра­си­вым, иметь косые гла­за и фаль­ши­вый голос. Печаль­ный вид совы, ее отвра­ще­ние от днев­но­го све­та, страсть к дон­жо­нам, раз­ва­ли­нам и клад­би­щам, все­гда дава­ли об этой пти­це самые невы­год­ные поня­тия. Появ­ле­ние совы было для рим­лян вели­чай­шим ужа­сом: эти вла­сти­те­ли мира тре­пе­та­ли при виде ноч­ной пти­цы и немед­лен­но шли в хра­мы для жерт­во­при­но­ше­ний; авгу­ры спе­ши­ли очи­стить город. Юлий Обсе­квенс, в сво­ей Кни­ге чудес, при­во­дит мно­гие при­ме­ры в этом роде. По уве­ре­нию Пли­ния, появ­ле­ние совы есть знак неиз­беж­но­го бес­пло­дия и неуспе­ха, а яич­ни­ца из сови­ных яиц есть дей­стви­тель­ней­шее лекар­ство от запоя. Ах, Пли­ний! зачем соеди­ня­ешь ты столь­ко лег­ко­ве­рия с таким уди­ви­тель­ным даром красноречия?

Про­сто­лю­ди­ны стра­шат­ся появ­ле­ния совы не менее рим­лян. Сядет ли она на дом или на цер­ковь; нач­нет ли кри­чать сво­им хрип­лым голо­сом сре­ди ноч­ной тиши­ны: это зна­чит, что ско­ро умрет кто-нибудь из око­лот­ка, и все в стра­хе, все тре­пе­щут за свою участь.

Но если сова будет искать убе­жи­ща на голу­бятне, то те же про­сто­лю­ди­ны почтут это пред­зна­ме­но­ва­ни­ем сча­стья и бла­го­по­лу­чия. По зако­ну древ­них фран­ков, кто убьет или укра­дет сову, при­ле­тев­шую на сосед­нюю голу­бят­ню, тот при­суж­да­ет­ся к зна­чи­тель­но­му штра­фу. Вот до чего чело­ве­че­ский ум набит заблуж­де­ни­я­ми и противоречиями.

Какая нуж­да, что сова име­ет печаль­ный, мрач­ный вид, что она некра­си­ва и нелю­ди­ма: как часто под наруж­ною кра­со­тою тела скры­ва­ет­ся без­об­ра­зие души! Какая нуж­да до непри­ят­но­го пения совы: не всем же пти­цам иметь соло­вьи­ный голос. Голос пав­ли­на очень непри­я­тен, а меж­ду тем пав­ли­ны — укра­ше­ние пти­чьих дво­ров. Что сова избе­га­ет све­та, в этом вино­ва­та при­ро­да, ода­рив­шая ее гла­за­ми сла­бы­ми и неспо­соб­ны­ми пере­но­сить днев­но­го света.

Но суще­ствен­ные услу­ги, ока­зы­ва­е­мые совою чело­ве­ку, долж­ны поми­рить их меж­ду собою. Она посе­ля­ет­ся на чер­да­ках, посе­ща­ет сады и истреб­ля­ет и в тех и в дру­гих крыс и поле­вых мышей: это стра­жа, бодр­ству­ю­щая в то вре­мя, когда мы спим. Если бы сова гуля­ла в про­дол­же­ние дня, подоб­но про­чим пти­цам, то не мог­ла бы быть полез­на нам во вре­мя ночи. Минер­ва была гораз­до спра­вед­ли­вее нас: она избра­ла сову люби­мою сво­ею пти­цею. Муд­рая боги­ня почи­та­ла склон­ность ее к мол­ча­нию и уеди­не­нию за при­знак ума и преду­смот­ри­тель­но­сти. Голос совы не про­из­во­дит эпи­де­мий; он не при­чи­ня­ет болез­ней здо­ро­во­му чело­ве­ку и заме­ча­те­лен толь­ко по сво­е­му недо­стат­ку гар­мо­нии. Он отно­сит­ся к голо­су соло­вья, как игра дере­вен­ско­го скри­па­ча к игре Роде, Крей­це­ра, Лафона.

Одна­ко же, попа­дись бед­ная сова в руки детей: сколь­ко насме­шек, оскорб­ле­ний, муче­ний испы­ты­ва­ет несчаст­ная пти­ца, кото­рую ожи­да­ет неиз­беж­ная смерть после всех этих руга­тельств. Как жал­ко серд­це чело­ве­ка! оно угне­та­ет того, кто ему слу­жит, и лас­ка­ет того, кто его угне­та­ет[26] {10}.

* * *

Суе­ве­рие так силь­но дей­ство­ва­ло на рим­лян, что, по их мне­нию, появ­ле­ние кры­сы или зай­ца мог­ло изме­нить судь­бу рес­пуб­ли­ки. Вне­зап­ное появ­ле­ние мыши заста­ви­ло Фабия Мак­си­ма сло­жить с себя дик­та­тор­ство, а кон­су­ла Фла­ми­ния отка­зать­ся от началь­ства над кон­ни­цею. В управ­ле­нии госу­дар­ством сооб­ра­жа­лись с дей­стви­я­ми цып­лен­ка; в изда­нии зако­нов, в заклю­че­нии мира и объ­яв­ле­нии вой­ны с бле­я­ни­ем бара­на или внут­рен­но­стя­ми коз­ла. Источ­ник зако­но­да­тель­ной вла­сти нахо­дил­ся на пти­чьем дво­ре. Анни­бал, пред­став­ляя царю Пру­зию необ­хо­ди­мость всту­пить в бой с рим­ля­на­ми, полу­чил в ответ от него, что при­не­сен­ные жерт­вы не поз­во­ля­ют испол­нить это­го наме­ре­ния. «Вы пред­по­чи­та­е­те, — воз­ра­зил Анни­бал, — мне­ние бара­на мне­нию опыт­но­го пол­ко­вод­ца». Тит Ливии стро­го соблю­дал все суе­ве­рия: он нико­гда не умал­чи­ва­ет о пред­зна­ме­но­ва­ни­ях, пред­ше­ство­вав­ших вели­ким собы­ти­ям. Он жалу­ет­ся даже на мало­ве­рие сво­их сограж­дан. «Это мело­чи, — гово­рит он, — но мело­чи, кото­ры­ми не долж­но пре­не­бре­гать: соблю­дая их, пред­ки наши воз­ве­ли рес­пуб­ли­ку на сте­пень могу­ще­ства и сла­вы». И дей­стви­тель­но, меж­ду рим­ля­на­ми было мно­го людей, сме­яв­ших­ся над пред­зна­ме­но­ва­ни­я­ми. Цице­рон напи­сал даже осо­бен­ный трак­тат, в кото­ром дока­зы­вал их ничтож­ность. Катон обык­но­вен­но гово­рил, что ему непо­нят­но, каким обра­зом два авгу­ра мог­ли без сме­ха смот­реть один на дру­го­го. Всем изве­стен ответ его одно­му встре­во­жен­но­му рим­ля­ни­ну, при­шед­ше­му рас­ска­зы­вать ему, что мыши, во вре­мя ночи, изгрыз­ли его туфли. «Успо­кой­ся, — ска­зал Катон суе­вер­но­му сограж­да­ни­ну, — тут нет ниче­го уди­ви­тель­но­го: вот если бы туфли съе­ли мышь, тогда бы было чудо!»

Клав­дий Кра­си­вый, перед нача­ти­ем сра­же­ния с кар­фа­ге­ня­на­ми, при­ка­зал узнать об успе­хе бит­вы посред­ством гада­ния над цып­ля­та­ми. После гада­ния ему при­шли ска­зать, что цып­ля­та ниче­го не кле­ва­ли. «Ну так брось­те их в море, — отве­чал он, — может быть, они ста­нут пить». Ответ был сме­лый, но дело состо­я­ло в том, что­бы выиг­рать сра­же­ние: Клав­дий про­иг­рал его, и пред­зна­ме­но­ва­ния полу­чи­ли еще боль­шую силу.

Жаль, что это ува­же­ние к пред­зна­ме­но­ва­ни­ям дела­ло ино­гда рим­лян жесто­ки­ми и кро­во­жад­ны­ми. Если ноч­ная пти­ца вле­та­ла в храм, ее тот­час же неми­ло­серд­но уби­ва­ли{11}.

* * *

Куко­ва­ние кукуш­ки повер­га­ло в глу­бо­кую печаль того, кто слы­шал куко­ва­ние ее «нато­щак», ибо это пред­ве­ща­ло ему ско­рую смерть… Крик сверч­ка в ком­на­те пред­ве­щал дур­ное тому, кто вхо­дил в ком­на­ту из посто­рон­них; что­бы избе­жать дур­ных послед­ствий, нуж­но было прой­ти в дру­гую ком­на­ту… вытье и рытье зем­ли соба­кой, кар­ка­нье воро­ны над домом — дур­ные при­ме­ты…{12}

Глава XI

«Быва­ют в жиз­ни пред­чув­ствия, не под­власт­ные рас­суд­ку»{1}

Чаа­да­ев имел посто­ян­ное пред­чув­ствие и почти жела­ние вне­зап­ной смер­ти. Он боял­ся холе­ры и не скры­вал сво­ей бояз­ни, но боял­ся толь­ко пото­му, что конец холе­рою пред­став­лял­ся ему в каком-то непри­лич­ном, отвра­ти­тель­ном виде. «Мало того жить хоро­шо, надо и уме­реть при­стой­но», — гова­ри­вал он мне и еще неде­ли за две или за три повто­рил то же, при­ба­вив: «Я чув­ствую, что ско­ро умру. Смер­тью моей удив­лю я вас всех. Вы о ней узна­е­те, когда я уже буду на столе».

…Пред­чув­ствия его сбы­лись! Жела­ние серд­ца испол­ни­лось! Без­бо­лез­нен­на, непо­стыд­на, мир­на была хри­сти­ан­ская твоя кон­чи­на нака­нуне Свет­ло­го Празд­ни­ка, за немно­го часов до пер­во­го полу­ноч­но­го уда­ра в боль­шой Крем­лев­ский коло­кол{2}.

* * *

Дель­виг рас­ска­зал мне свой план ясно, отчет­ли­во и с боль­шим оду­шев­ле­ни­ем. Вид­но было, что эта повесть креп­ко в уме его засе­ла. В эту же поезд­ку речь наша кос­ну­лась смер­ти. Я уди­вил­ся, с какою ясною и спо­кой­ною фило­со­фи­ею гово­рил он о ней: каза­лось, он ее ожи­дал. В сло­вах его было какое-то пред­чув­ствие, чуж­дое отвра­ще­ния и стра­ха; напро­тив, отзы­ва­лось чув­ство не толь­ко покор­ное, но бла­го­при­вет­ли­вое. Для меня, по край­ней мере, этот раз­го­вор был лебе­ди­ная пес­ня Дель­ви­га: я выехал из Петер­бур­га и более не видал его, а он ско­ро затем умер{3}.

* * *

Мать мое­го уни­вер­си­тет­ско­го това­ри­ща, извест­но­го про­фес­со­ра Куба­ре­ва, Анна Васи­льев­на, рас­ска­зы­ва­ла, что она, будучи по делам в Петер­бур­ге, совер­шен­но чув­ство­ва­ла мину­ту, в кото­рую умер­ла мать ее в Москве. «Такая тос­ка сде­ла­лась там со мной, — гово­ри­ла она, — что пред­ста­вить себе не мож­но. Я при­бе­жа­ла в при­сут­ствие, в коем реша­лось мое дело, не пом­ня себя, вся в сле­зах; рыдая, пала на коле­на пред при­сут­ству­ю­щи­ми и про­си­ла, чтоб меня отпу­сти­ли в Моск­ву». В этот самый час, как после она узна­ла, и умер­ла мать ее{4}.

Отче­го быва­ют предчувствия?

Что за тай­ный и внут­рен­ний голос серд­ца, кото­рый пре­ду­пре­жда­ет нас о пред­сто­я­щих нам опас­но­стях? Неуже­ли это небес­ное вну­ше­ние? Неуже­ли это при­сут­ствие неви­ди­мо­го духа, бдя­ще­го над нашею судь­бою? Древ­ние соста­ви­ли из пред­чув­ствий род рели­гии. Гомер опи­сы­ва­ет Ахил­ле­со­ва сопер­ни­ка, неж­но­го и муже­ствен­но­го Гек­то­ра, сму­щен­ным каким-то вне­зап­ным и неве­до­мым стра­хом, когда, выры­ва­ясь из объ­я­тий Андро­ма­хи, отправ­ля­ет­ся на бой с непри­я­те­лем: пред­чув­ствие близ­кой смер­ти гне­тет, тре­во­жит его, рас­стра­и­ва­ет ему душу. Муже­ство Тур­на исче­за­ет перед тем, как он дол­жен пасть под мечом Энея: это уже не тот над­мен­ный, неустра­ши­мый и сме­лый герой; кни­га судеб рас­кры­та перед ним, и он про­чел в ней смерт­ный при­го­вор свой.

Во всех труд­ных обсто­я­тель­ствах жиз­ни, кому не слу­ча­лось чув­ство­вать тех бес­по­койств и вол­не­ний души, тех вне­зап­ных и неожи­дан­ных ощу­ще­ний, кото­рые, кажет­ся, откры­ва­ют нам буду­щее. Это след­ствие того, что чело­век силь­но занят одним каким-нибудь пред­ме­том. Когда нам угро­жа­ет близ­кая опас­ность, вооб­ра­же­ние наше вос­пла­ме­ня­ет­ся, и так как в подоб­ных слу­ча­ях мож­но ожи­дать толь­ко хоро­ше­го или дур­но­го, то нетруд­но пред­ви­деть или то, или дру­гое. Сле­до­ва­тель­но, пред­чув­ствие мож­но назвать дога­доч­ным суж­де­ни­ем о поло­же­нии, в кото­ром мы долж­ны нахо­дить­ся. Мы меч­та­ем о сча­стии, когда сча­стие улы­ба­ет­ся нам; мы ожи­да­ем одних толь­ко бед­ствий, когда судь­ба начи­на­ет угне­тать нас.

Но слу­ча­ет­ся ино­гда, что душа как буд­то неволь­но увле­ка­ет­ся и без вся­кой при­чи­ны, дей­стви­ем одной толь­ко неве­до­мой и непо­бе­ди­мой силы, пре­да­ет­ся груст­ным или радост­ным впе­чат­ле­ни­ям: она напе­ред пред­став­ля­ет себе близ­кую радость или близ­кое горе. Если то или дру­гое испол­ня­ет­ся на деле, то пред­чув­ствие при­ни­ма­ет в гла­зах наших какой-то про­ро­че­ский и сверхъ­есте­ствен­ный харак­тер. Эта таин­ствен­ная связь насто­я­ще­го и буду­ще­го, это тай­ное и неопре­де­лен­ное предуве­дом­ле­ние, при­го­тов­ля­ю­щее нас к вне­зап­ным пере­хо­дам от сча­стия к несча­стию, с пер­во­го взгля­да кажут­ся чем-то уди­ви­тель­ным и таин­ствен­ным. Одна­ко же, при вни­ма­тель­ном рас­смот­ре­нии, нетруд­но убе­дить­ся, что это почти все­гда резуль­тат физи­че­ско­го рас­по­ло­же­ния тела. Вы про­ве­ли вечер в кру­гу дру­зей ваших и пере­шли, может быть, за пре­де­лы уме­рен­но­сти; ваш сон был тяжел, тяго­стен; желу­док, утом­лен­ный дур­ным пище­ва­ре­ни­ем, отде­лил от себя все чер­ные испа­ре­ния, бро­сив­ши­е­ся к моз­гу. На дру­гой день вы про­сы­па­е­тесь с печаль­ным рас­по­ло­же­ни­ем духа: вам кажет­ся, что начи­на­ю­щий­ся день раз­ра­зит над гла­вою вашею все­воз­мож­ные бед­ствия, и если слу­чай­но и неза­ви­си­мо от рас­по­ло­же­ния ваше­го дей­стви­тель­но совер­шит­ся несча­стие, то вы начи­на­е­те твер­до верить в силу пред­чув­ствий, верить в тай­ный голос, кото­рый пред­ска­зал вам судь­бу вашу.

Если бы вы уме­рен­но поужи­на­ли, вме­сто того что­бы про­ве­сти вечер в пиро­ва­нии, то весь­ма веро­ят­но, что вы просну­лись бы на дру­гой день со све­жим, сво­бод­ным умом и без вся­ких бес­по­койств и вол­не­ний. Тогда вы не име­ли бы ника­ко­го пред­чув­ствия, а меж­ду тем несча­стие все-таки слу­чи­лось бы. Заметь­те, что с пред­чув­стви­я­ми быва­ет то же, что и со сна­ми: обык­но­вен­но гово­рят толь­ко о тех пред­чув­стви­ях, кото­рые сбы­ва­ют­ся, а обо всех про­чих умал­чи­ва­ют. Если бы пред­чув­ствия дей­стви­тель­но суще­ство­ва­ли, то они все испол­ня­лись бы оди­на­ко­вым обра­зом; ибо, если при­ро­да хоте­ла дать нам тай­ные предуве­дом­ле­ния об угро­жа­ю­щих нам опас­но­стях, то зачем бы было гово­рить ей зага­доч­ным язы­ком? Отли­чи­тель­ный харак­тер при­ро­ды — пря­мые, откры­тые дей­ствия. Если было хотя бы одно оши­боч­ное пред­чув­ствие, не сбыв­ше­е­ся на деле, то и все про­чие ста­но­вят­ся подо­зри­тель­ны­ми и химе­ри­че­ски­ми{5}.

Сила пред­чув­ствия

«Воз­вра­тись с ним или на нем», — гово­ри­ли спар­тан­ки, пода­вая щит сыно­вьям, шед­шим на сра­же­ние. Вот какую силу духа вну­ша­ет любовь к оте­че­ству; к несрав­нен­но боль­шей спо­соб­но серд­це жен­щи­ны, про­ник­ну­тое верою. Здесь вид­на высо­кая помощь, не допус­ка­ю­щая до отча­я­ния оси­ро­тев­шую супру­гу, матерь, лишен­ную сына, а негор­де­ли­вая само­на­де­ян­ность и про­ти­во­есте­ствен­ная холод­ность. Вера в Про­мы­сел тор­же­ству­ет над зло­по­лу­чи­ем, а не поки­да­ет боя, изгнав из серд­ца чув­ство, наи­бо­лее укра­ша­ю­щее человека.

После сра­же­ния при N. печат­ные объ­яв­ле­ния воз­ве­сти­ли о побе­де, одер­жан­ной рус­ски­ми, и осо­бен­но пре­воз­но­си­ли похва­ла­ми храб­рый полк NN. Но храб­рость узна­ет­ся в вели­ких опас­но­стях, и вся­кий отец, вся­кая мать да пред­ста­вят себе, что ощу­ща­ло серд­це тех роди­те­лей, коих дети долж­ны были сра­жать­ся под зна­ме­на­ми сего храб­ро­го полка.

Дру­зья и род­ные г‑жи*** вдо­вы и мате­ри един­ствен­но сына — офи­це­ра того пол­ка упо­треб­ля­ли все сред­ства узнать о судь­бе моло­до­го чело­ве­ка. Одним ска­за­ли, что он убит; дру­гим, что про­пал без вести. Как объ­явить о несча­стии неж­ней­шей мате­ри? Как решить­ся убить на век ее спо­кой­ствие, надеж­ды и, может быть, в одну мину­ту преж­де­вре­мен­но све­сти ко гробу.

Дру­зья несчаст­ной ста­ра­лись ее при­го­то­вить, и чрез несколь­ко вре­ме­ни, когда и самое непо­лу­че­ние писем от сына г‑жи*** слу­жи­ло печаль­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем, при­шли объ­явить ей об уча­сти юно­го героя, в гибе­ли кое­го не сомне­ва­лись; тро­ну­тая их состра­да­ни­ем мать заме­ти­ла их наме­ре­ние. Она устре­ми­ла гла­за на образ Бого­ма­те­ри и, вооду­ше­вись необыч­ною твер­до­стью, ска­за­ла: я знаю, вы за меня бои­тесь; вы хоти­те мне ска­зать о смер­ти сына. Вы в заблуж­де­нии, до вас дошли невер­ные слу­хи, я нико­му не пове­рю. Я не полу­чаю от него писем… он ранен, он, может быть, лежит боль­ной, но он жив… Жив… и я его уви­жу. Я, отпус­кая его, отда­ла в покро­ви­тель­ство Пре­свя­той Девы, — ее обра­зом бла­го­сло­ви­ла его… он у меня один… И он жив, а вы в заблуж­де­нии. Я его уви­жу!.. Чрез несколь­ко вре­ме­ни сбы­лось одно пред­чув­ствие веры и мате­рин­ской неж­но­сти. Полу­че­но пись­мо от моло­до­го офи­це­ра, — он здо­ров, гру­стит о раз­лу­ке с неж­ною мате­рью и не зна­ет, когда уви­дит­ся. Да сбу­дет­ся дру­гое ее пред­чув­ствие{6}.

Глава XII

«Такое про­яв­ле­ние ясно­ви­де­нья име­ло мно­го сви­де­те­лей…»{1}

Гово­рят, что сло­ва уми­ра­ю­щих быва­ют про­ро­че­ства­ми, а я, ты зна­ешь, дав­но уже счи­таю себя уми­ра­ю­щим; сверх того, ныне и во все эти для меня немас­ле­нич­ные дни что-то очень нехо­ро­шо себя чув­ствую. (Из пись­ма Д. Блу­до­ва доче­ри.){2}

* * *

Но несрав­нен­но инте­рес­нее была лич­ность Поз­де­е­ва… Его окру­жа­ла какая-то таин­ствен­ность. Он был масон и сто­ял во гла­ве мос­ков­ских масо­нов выс­ше­го кру­га: его они счи­та­ли свя­тым… Когда он уми­рал, к нему собра­лись все масо­ны и бред его аго­нии запи­сы­ва­ли, как про­ро­че­ство{3}.

* * *

Послед­ние дни нас не пус­ка­ли к ней, щадя наши дочер­ние чув­ства! Матуш­ка боль­ше не кри­ча­ла, но гово­ри­ла, не умол­кая, и ее слов нель­зя было понять. Это был бес­пре­рыв­ный поток речей на всех язы­ках. Она дела­ла рас­по­ря­же­ния, ей отве­ча­ли уве­ре­ни­я­ми, что все будет испол­не­но, и она боль­ше о них не вспо­ми­на­ла. То был бред в его ужа­са­ю­щей непо­сле­до­ва­тель­но­сти. Утром 3 декаб­ря матуш­ка ска­за­ла сидел­ке совер­шен­но ясным и отчет­ли­вым голо­сом: «Ска­жи­те, что­бы запряг­ли каре­ту и поеха­ли на Нико­ла­ев­ский вок­зал встре­тить бра­та Дмит­рия, при­быв­ше­го из Пари­жа». При­ка­за­ние было так насто­я­тель­но, что сидел­ка сде­ла­ла тре­бу­е­мое распоряжение…

Такое про­яв­ле­ние ясно­ви­де­нья име­ло мно­го сви­де­те­лей и вызва­ло мно­го раз­го­во­ров во всем горо­де. Мы поня­ли его как уте­ши­тель­ное дока­за­тель­ство, что душа, очи­щен­ная стра­да­ни­я­ми, уже осво­бо­ди­лась от зем­ных уз и пари­ла в небе­сах. Матуш­ка узна­ла бра­та, а так­же сына, при­быв­ше­го нака­нуне. Их при­езд был для нее послед­ней радо­стью на зем­ле, потом она сно­ва впа­ла в бес­па­мят­ство{4}.

* * *

Утвер­жда­ют, что у боль­ных чахот­кой, по при­чине силь­но­го раз­дра­же­ния нер­вов, ино­гда маг­не­тизм, без содей­ствия искус­ства, дохо­дит до выс­шей сте­пе­ни ясно­ви­де­ния{5}.

* * *

Про­фес­сор Сан­ду­нов запи­сы­вал в осо­бую кни­гу заме­ча­тель­ные кон­чи­ны раз­ных ему извест­ных людей. Не знаю, куда дева­лась после его смер­ти эта любо­пыт­ная во мно­гих отно­ше­ни­ях кни­га? Она мог­ла бы быть мате­ри­а­лом для пред­смерт­ной пси­хо­ло­гии: в послед­них часах жиз­ни чело­ве­че­ской рази­тель­нее выска­зы­ва­ет­ся душа, осво­бож­да­е­мая от уз тела, при таин­ствен­ном пере­хо­де из одно­го мира в дру­гой. Вот поче­му дают осо­бен­ную важ­ность и зна­че­ние пред­смерт­ным сло­вам…{6}

* * *

Анна Нико­ла­ев­на Вене­ви­ти­но­ва, бла­го­слов­ляя пред кон­чи­ною мень­ше­го сына сво­е­го, Алек­сея Вла­ди­ми­ро­ви­ча, ска­за­ла уми­ра­ю­щим голо­сом: Бог бла­го­сло­вит тебя и Аполлинарию.

После А. В. Вене­ви­ти­нов дей­стви­тель­но женил­ся на гра­фине Апол­ли­на­рии Михай­ловне Вельгорской.

Это рас­ска­зы­вал мне сам А. В. В. и, кажет­ся, гово­рил мне, что мать его не име­ла ника­ко­го поня­тая о буду­щей его неве­сте и жене. Но впо­след­ствии вре­ме­ни граф Е. Е. Кома­ров­ский, зять ее, рас­ска­зы­вал мне, что была в семей­стве мысль об этом бра­ке. В том и дру­гом слу­чае вер­но то, что не было ниче­го не толь­ко реши­тель­но­го, но дело и не начи­на­лось при жиз­ни Анны Нико­ла­ев­ны{7}.

* * *

— …Впро­чем, мне Сте­пан Ники­тич рас­ска­зал о Вар­ва­ре Семе­новне (Микла­ше­ви­че­вой. — Е. Л.) еще одну стран­ность, застав­ля­ю­щую думать, что эта жен­щи­на отли­ча­лась даром како­го-то про­ви­де­ния, пред­ви­де­ния, ясно­ви­де­ния или како­го хоти­те виде­ния, в кото­ром, одна­ко, не было ниче­го обще­го с наши­ми каки­ми бы то ни было виде­ни­я­ми, при­ни­ма­е­мы­ми хоть в смыс­ле пред­чув­ствий. Она не то что пре­дуз­на­ла, а про­сто, без вся­ких осно­ва­ний, без вся­ких дан­ных узна­ла о при­ез­де Сте­па­на Ники­ти­ча в Петербург.

— Сущая прав­да. Вот как было дело. Не толь­ко я не ждал в Петер­бург Сте­па­на Ники­ти­ча, с кото­рым мы, по общей нам лено­сти, и пере­пи­сы­ва­лись ред­ко, но и сам он после гово­рил, что собрал­ся в Петер­бург вдруг и при­е­хал в него как бы слу­чай­но. В одно пре­крас­ное утро сижу я у себя в каби­не­те и зани­ма­юсь дела­ми до отправ­ле­ния на служ­бу, как вдруг вхо­дит Вар­ва­ра Семе­нов­на и гово­рит мне: «Зна­ешь ли, Андрей Андре­евич? Ведь Сте­пан Ники­тич в Петер­бург при­е­хал». — «От кого вы это зна­е­те?» — «Да ни от кого, а гово­рю тебе, что при­е­хал». — «Может быть, вам это толь­ко так кажет­ся?» — «Нет, я тебе это навер­ное гово­рю…» Отправ­ля­юсь на служ­бу, про­хо­дит час-дру­гой вре­ме­ни, вхо­дит ко мне Сте­пан Ники­тич. «Здрав­ствуй, — гово­рю, — друг любез­ный, доб­ро пожа­ло­вать. Я о тво­ем при­ез­де знал сего­дня утром». Тот на меня гла­за уста­вил… «Не от кого, — гово­рит, — тебе было знать; я толь­ко что при­е­хал и ни с кем не видал­ся, пря­мо к тебе». — «А я тебе гово­рю, что знал». — «Да от кого же?» — «От Вар­ва­ры Семе­нов­ны». — «А она от кого зна­ла?» — «А ни от кого…»

— Точ­но так рас­ска­зы­вал мне этот факт и Сте­пан Никитич.

— А вот еще с Вар­ва­рой Семе­нов­ной слу­чай, по харак­те­ру под­хо­дя­щий к послед­не­му, но еще, если хоти­те, замыс­ло­ва­тее. Я вам уже гово­рил, что она очень люби­ла Алек­сандра Одо­ев­ско­го. 4 декаб­ря 1825 года, в день ее анге­ла, Одо­ев­ский при­ез­жа­ет ее поздра­вить пря­мо с кара­у­ла, — в мун­ди­ре, в шар­фе, одним сло­вом, во всем том, в чем сле­ду­ет офи­це­ру быть на карау­ле. Про­быв­ши с пол­ча­са, он уехал. «Что это за стран­ность, — гово­рит мне Вар­ва­ра Семе­нов­на, толь­ко что тот скрыл­ся за дверь, — в каком это чуд­ном костю­ме при­ез­жал князь Алек­сандр?» — «В каком же чуд­ном? Он с кара­у­ла, поспе­шил к вам и при­е­хал во всей фор­ме». — «Поми­луй, в какой фор­ме: я бы не уди­ви­лась, если бы он и во всей фор­ме при­е­хал, а то он уди­вил меня, что надел вовсе не мун­дир; на нем был какой-то серый армяк, каза­кин или зипун»… Через несколь­ко дней, по мило­сти про­ис­ше­ствий декаб­ря 14-го, князь Алек­сандр Одо­ев­ский был дей­стви­тель­но в армя­ке…{8}

Глава XIII

«Вся наша жизнь про­хо­дит в игруш­ках или гада­ньи»{1}

«Вот ско­ро у нас и новый год, а ты, барыш­ня, еще не пога­да­ла», — ска­за­ла ей одна­жды затей­щи­ца няня…

Гла­фи­ра не при­вык­ла про­ти­во­ре­чить няне: оде­лась, пошла с нею за воро­ты. Шагах в деся­ти попа­да­ет­ся им муж­чи­на. «Как вас зовут‑с?» — спро­си­ла Гла­фи­ра. — «Алек­сан­дром»…

Гада­нье под окна­ми было неудач­но. В трех-четы­рех домах, к кото­рым они под­хо­ди­ли, раз­да­ва­лись толь­ко свя­точ­ные пес­ни и за двой­ны­ми рама­ми нель­зя было рас­слу­шать ни одно­го слова.

Воз­вра­тив­шись домой, Гла­фи­ра, тре­во­жи­мая недо­уме­ни­ем, под­стре­ка­е­мая любо­пыт­ством, объ­яви­ла няне, что зав­тра вече­ром хочет смот­реть­ся в зер­ка­ло. Этот род гада­нья, утвер­жден­ный мно­ги­ми при­ме­ра­ми, пред­по­чи­та­ла она про­чим. Няня похва­ли­ла ее намерение.

На дру­гой день, око­ло полу­но­чи, когда улег­лись гос­по­да и слу­ги, она пове­ла барыш­ню в ста­рый, никем не заня­тый фли­гель дома. Там все уже напе­ред было при­го­тов­ле­но. Посре­дине ком­на­ты сто­я­ли два сто­ла с дву­мя зер­ка­ла­ми. Няня поса­ди­ла ее меж­ду ними; очер­ти­ла все место углем и, ска­зав: «не бой­ся, барыш­ня: я буду с тобою; сиди смир­но, не огля­ды­вай­ся; за эту чер­ту не перей­дет ника­кая нечи­стая сила», — сама ото­шла к две­рям. Все затих­ло. Роб­кая девуш­ка не шеве­лит­ся; при­сталь­но смот­рит в перед­нее зер­ка­ло и ниче­го не видит, кро­ме бес­ко­неч­ной гале­реи свеч. Про­хо­дит пол­ча­са; в гла­зах ее начи­на­ет рябить; свет­лая гале­рея тем­не­ет, как буд­то подер­ну­та дымом; но в зер­ка­ле ниче­го не пока­зы­ва­ет­ся. Вдруг что-то поти­хонь­ку скрып­ну­ло. Мороз про­бе­жал по жилам Гла­фи­ры; еще мину­та — и она гром­ко вскрик­ну­ла, закрыв лицо руками.

Ста­рая няня и ста­кан холод­ной воды при­ве­ли ее в чувство.

— Что с тобою, барышня?

— Ах, нянюш­ка! — пой­дем отсю­да ско­рее: здесь так страш­но! Я виде­ла… я видела…

— Да что ты виде­ла, моя красавица?

— Я виде­ла чело­ве­ка… мужчину…

— И узна­ла его?

— Кажет­ся, узна­ла. Но он не похож на жени­ха мое­го; он похож более на Алек­санд… Михаил…

— Ну, смот­ри, барыш­ня, уж не ему ли и быть тво­им суже­ным!{2}

* * *

Шпи­он­ка бри­га­дир­ша… вхо­дя насиль­но в горь­кое поло­же­ние доб­рой сво­ей княж­ны, уго­ва­ри­ва­ла ее, так, для разо­гна­ния ску­ки, поза­ба­вить­ся свя­точ­ным гада­ньем о суже­ном-ряже­ном. Бри­га­дир­ши­ны уго­во­ры отвер­га­лись для соблю­де­ния при­ли­чия, но княж­на не совсем насиль­но была выве­де­на ею за воро­та. Спро­си­ли у про­хо­же­го, как его зовут. Судь­ба или шут­ка, а может быть, и самая глав­ная загад­чи­ца, заста­ви­ли како­го-то бежав­ше­го маль­чи­ка назвать­ся Вла­ди­ми­ром. Все сен­ные девуш­ки засме­я­лись, и сама барыш­ня улыб­ну­лась. А как она вышла уже один раз, то ниче­го не сто­и­ло ей оста­но­вить­ся и послу­шать у люд­ско­го окош­ка, чье имя там вымол­вят: и там опять услы­ша­ла: «Эх, брат, иди куда велят, или я пожа­лу­юсь Вла­ди­ми­ру Льво­ви­чу». При этом име­ни слу­ша­тель­ни­ца отско­чи­ла от окна и воз­вра­ти­лась тихо­мол­ком в свою ком­на­ту. Там при­служ­ли­вая бри­га­дир­ша пред­ло­жи­ла тре­тие и самое вер­ное гада­нье: в Васи­льев вечер, то есть нака­нуне Ново­го года, в кня­ги­ни­ной теп­лой кла­до­вой, в самом верх­нем эта­же, накрыть стол, поста­вить на нем два при­бо­ра, три боль­шие вос­ко­вые све­чи и зер­ка­ло, а неве­сте, сев­ши за ним, зага­дать: суже­ный-ряже­ный, при­ди со мной ужи­нать, и кто пока­жет­ся в зер­ка­ле, за тем и быть. Хотя это гада­нье и не пуга­ло княж­ны, но ей каза­лось непри­лич­ным идти перед пол­но­чью почти на чер­дак: при­том и касте­лян­ша, у кото­рой ключ от кла­до­вой, может ска­зать матуш­ке… Если суже­ный пока­жет­ся в зер­ка­ле, сто­ит толь­ко про­мол­вить три раза: «чур меня!», легонь­ко уда­рить по стек­лу и он мигом исчез­нет{3}.

* * *

Нака­нуне Кре­ще­нья сиде­ла я в сво­ей ком­на­те и доши­ва­ла рабо­чий мешок в пода­рок бабуш­ке. Вдруг вхо­дит Марья, моя гор­нич­ная. Она дер­жа­ла что-то под перед­ни­ком. Какой-то таин­ствен­ный вид, с кото­рым она вошла, пока­зал­ся мне уже подо­зри­тель­ным; еще более ее вопрос: «Вы одна, суда­ры­ня?» — «Одна, — отве­ча­ла я и смот­ре­ла на нее при­сталь­но. — Что тебе надоб­но?» — «Ниче­го, суда­ры­ня. Я при­нес­ла вам…» — «Что такое?» — спро­си­ла я и почти была уве­ре­на, что это какое-нибудь любов­ное пись­ме­цо. — «Ваше сча­стье», — ска­за­ла Марья и пода­ла мне — кусок оло­ва… «Оставь меня в покое!» — ска­за­ла я с сердцем.

Но она нача­ла про­сить меня и так убе­ди­тель­но, что мне совест­но было отка­зать доб­рой дев­ке. При том же, при­зна­юсь чисто­сер­деч­но, хоть я и не верю ника­ким ворож­бам в све­те, моло­дой чело­век, кото­ро­го виде­ла в зер­ка­ле, не выхо­дил у меня из памя­ти. Я согласилась.

Вот она тот­час раз­ве­ла огонь в печ­ке и рас­то­пи­ла оло­во в желез­ном ков­ше. Меж­ду тем тол­ко­ва­ла она мне, что сто­ит толь­ко влить немно­го рас­топ­лен­но­го оло­ва в холод­ную воду, и я тот­час узнаю буду­ще­го сво­е­го мужа, его при­ме­ты, воз­раст, нрав; рас­ска­зы­ва­ла, что мно­гие из подруг ее испы­ты­ва­ли это на себе, и уве­ря­ла, что такое пред­ве­ща­ние непре­мен­но сбу­дет­ся, и при­том в самом ско­ром вре­ме­ни. При­зна­юсь, я не без удо­воль­ствия слу­ша­ла ее болтанье.

Когда оло­во рас­то­пи­лось, я взя­ла ковш и, по сове­ту Марьи, выли­ла боль­ше поло­ви­ны в дере­вян­ную чаш­ку с водою. В эту мину­ту что-то стук­ну­ло у две­рей. Не желая, чтоб меня заста­ли в таком упраж­не­нии, я вдруг обер­ну­лась, уда­ри­лась по неосто­рож­но­сти лок­тем об сте­ну и про­ли­ла оста­ток оло­ва себе на руку.

Ты можешь себе пред­ста­вить, какую это при­чи­ни­ло боль. Я закри­ча­ла. …В это вре­мя Марья, с доволь­ным видом, подой­дя ко мне, шеп­та­ла мне на ухо: «Забудь­те вашу боль, суда­ры­ня! Вас ожи­да­ет сча­стие, сча­стие, како­го я и рас­ска­зать не умею. Не прой­дет шести недель и у вас, вспом­ни­те мое сло­во, будет муже­нек, такой доб­рый, такой хоро­ший…»{4}

* * *

Она люби­ла гадать на Рож­де­ство — гада­нье она не счи­та­ла пред­рас­суд­ком. Вме­сте с сво­ей гор­нич­ной она выли­ва­ла оло­во или жгла бума­гу на под­но­се, а потом смот­ре­ла, какие из оло­ва или из жже­ной бума­ги выхо­ди­ли на тени фигу­ры. Выхо­ди­ли все­гда офи­це­ры с сул­та­на­ми, в санях или в коляс­ках, а вда­ли цер­ковь. И гор­нич­ная все­гда заме­ча­ла барышне:

— Вот, барыш­ня, вы уж непре­мен­но вый­де­те нынеш­ний год замуж за военного.

Одна­ко про­ро­че­ство гор­нич­ной не сбы­ва­лось{5}.

* * *

Ино­гда мамень­ка и при­жи­вал­ки устра­и­ва­ли гада­нье в зер­ка­ло — самое страш­ное гада­нье, к кото­ро­му они при­сту­па­ли не без вол­не­ния. В при­го­тов­ле­ни­ях к нему было что-то таин­ствен­ное. Эти при­го­тов­ле­ния дела­лись тихонь­ко от дедуш­ки, кото­рый запре­тил это гада­нье, как силь­но дей­ству­ю­щее на нер­вы. При этом рас­ска­зы­вал­ся обык­но­вен­но анек­дот, как одна дере­вен­ская барыш­ня захо­те­ла уви­деть в зер­ка­ле сво­е­го суже­но­го и как все необ­хо­ди­мое для гада­нья при­го­то­ви­ла тихонь­ко от всех в бане; она отпра­ви­лась туда в пол­ночь одна, ста­ла смот­реть в зер­ка­ло и, вме­сто суже­но­го, уви­де­ла себя в гро­бу, упа­ла без чувств и утром най­де­на была мерт­вою. Кто пере­дал о том, что виде­ла барыш­ня в зер­ка­ле, если она была най­де­на мерт­вою? Этот про­стой вопрос нико­му не при­хо­дил в голо­ву, но в истине анек­до­та никто и не думал сомне­вать­ся{6}.

* * *

Насту­пи­ли свят­ки — самое поэ­ти­че­ское вре­мя для рус­ских людей. В деревне, во дво­ре и в бар­ском доме все при­шли в дви­же­ние, все оду­ше­ви­лись… Вече­ра, посвя­щен­ные на пере­ря­же­нье и гада­нье, про­ле­та­ли незаметно…

Наки­нув пла­ток на голо­ву, дочь бед­ных, но бла­го­род­ных роди­те­лей несколь­ко вече­ров сря­ду выбе­га­ла на боль­шой двор, не чув­ствуя ни малей­ше­го холо­да, хоть снег, свер­кав­ший мил­ли­о­на­ми раз­но­цвет­ных звез­до­чек, силь­но хру­стел под ее нога­ми. Она под­хо­ди­ла к забо­ру и с бие­ни­ем серд­ца про­из­но­си­ла: «Залай, залай, соба­чон­ка, залай, серень­кий волчок».

И, как буд­то послуш­ные ее зову, соба­ки начи­на­ли лаять у дома.

«Сла­ва Богу! — дума­ла она. — Соба­ки лают вбли­зи: это хоро­ший знак. Я вый­ду замуж не на чужую сто­ро­ну»{7}.

* * *

Никто дея­тель­нее ее не при­ни­мал уча­стия во все­воз­мож­ных гада­ни­ях. Она при­ка­зы­ва­ла при­но­сить в свою ком­на­ту кур, сня­тых с насести, пере­счи­ты­ва­ла баля­сы на крыль­це, гово­ря: «вдо­вец, моло­дец», соби­ра­ла из пру­ти­ков мостик и кла­ла под подуш­ку и прочее.

Вече­ром на Новый год ста­ру­ха-няня так­же при­ня­лась за гада­ние. Она нали­ла ста­кан теп­лой воды, рас­пу­сти­ла в этой воде яич­ный белок и поста­ви­ла его за фор­точ­ку. На утро она яви­лась с этим ста­ка­ном к Оль­ге Михайловне…

— Поздрав­ляю тебя, матуш­ка моя, с Новым годом, с новым сча­стьем, — ска­за­ла она ей, низ­ко кла­ня­ясь. — Вот я, при­знать­ся, вечор зага­да­ла на тебя, роди­мая; посмот­ри, как хоро­шо тебе вышло.

И ста­ру­ха, весе­ло улы­ба­ясь, пока­за­ла Оль­ге Михай­ловне стакан.

— Спа­си­бо тебе, няня. Что же зна­чат эти фигуры?

— Участь твоя пере­ме­нит­ся, матуш­ка. Ты ско­ро будешь жить в радости.

И ста­ру­ха нача­ла по-сво­е­му тол­ко­вать изоб­ра­же­ния в ста­кане{8}.

* * *

Но доро­же все­го это­го были для нас свят­ки. Рас­ска­зать не рас­ска­жешь, какое было у нас тогда весе­лье. После вечер­не­го чая соби­ра­лись мы в нашем фли­ге­ле, и явля­лась к нам пере­ря­жен­ная двор­ня… Начи­на­лась пляс­ка, а потом сле­до­ва­ли под­блюд­ные пес­ни. В заклю­че­ние мы кла­ли все по коль­цу на пол, и в каж­дое коль­цо насы­па­ли овса, потом являл­ся на сце­ну петух. Испу­ган­ный кри­ка­ми, с кото­ры­ми его встре­ча­ли, он топы­рил кры­лья и бро­сал­ся из угла в угол. Тогда все умол­ка­ли и при­са­жи­ва­лись на кор­точ­ки око­ло места, усе­ян­но­го овсом. Каж­дый сле­дил с напря­жен­ным вни­ма­ни­ем за малей­ши­ми дви­же­ни­я­ми пету­ха, кото­рый мало-пома­лу при­хо­дил в себя, огля­ды­вал­ся и начи­нал роб­ко про­гу­ли­вать­ся меж­ду кольцами.

«Что ж, дев­ки, — гово­ри­ла няня, — пора бы запе­вать»; и вдруг воз­вы­шал­ся какой-нибудь тон­кий голос; дру­гие под­хва­ты­ва­ли хором, и раз­да­ва­лась песнь о крас­ной девуш­ке, под­жи­дав­шей мило­го друж­ка. Тут начи­на­лась про­ро­че­ская роль пету­ха: из чье­го коль­ца он начи­нал кле­вать зер­на, той судь­ба сули­ла в буду­щем жени­ха по серд­цу и счаст­ли­вый брак. Сле­до­ва­ли и дру­гие пес­ни, гла­сив­шие о поче­стях и о богат­стве, и петух точ­но так же пред­ве­щал кому сле­до­ва­ло и богат­ство и поче­сти{9}.

* * *

Быва­ло, на свят­ках гада­ли деви­цы и вдо­ви­цы о жени­хах, под­слу­ши­вая на ули­це говор про­хо­дя­щих, садясь перед зер­ка­лом и т. п. Быва­ло, моло­дежь пела под­блюд­ные пес­ни, хоро­ни­ла золо­то, игра­ла в вере­воч­ку с колеч­ком, в «сижу-поси­жу», мости­ла мост и т. п.{10}

* * *

В послед­ний день свя­ток назна­че­но было в кру­гу нашем, деви­че­ском, повто­рить все спо­со­бы, каки­ми они допы­ты­ва­ют­ся у судь­бы о хоро­ших и дур­ных каче­ствах сво­их суже­ных, а так­же и о том, будут ли у них эти суже­ные и ско­ро ли будут?.. Реше­но заклю­чить все роды гада­ний бро­са­ни­ем баш­ма­ка через воро­та. Для всех этих чар собра­лись ко мне, как в такое место, где боль­ше раз­до­лья и боль­ше сво­бо­ды; к один­на­дца­ти часам вече­ра кон­чи­лись все игры и все гада­ния; оста­ва­лось послед­нее: бро­сать баш­мак через воро­та. Мы вышли тол­пою на двор в сопро­вож­де­нии несколь­ких девок; все мои подру­ги были оде­ты про­сто, пото­му что празд­ни­ки уже кон­чи­лись, и наря­жать­ся парад­но было не для чего; к тому ж в наряд­ном пла­тье не так сво­бод­но мож­но зани­мать­ся вол­шеб­ны­ми дей­стви­я­ми, как то: полоть снег или упасть в него навз­ничь; итак, все деви­цы были оде­ты кто в сит­це­вом, кто в пер­ка­ле­вом белом пла­тье; одна толь­ко я была в шел­ко­вом пун­цо­вом с каки­ми-то золо­ты­ми шнур­ка­ми и кисточ­ка­ми. Все мы постро­и­лись в шерен­гу про­тив ворот; я была в сере­дине, итак, начи­нать было не мне; пооче­ред­но каж­дая сни­ма­ла свой баш­мак, обо­ра­чи­ва­лась спи­ною к воро­там и бро­са­ла баш­мак через голо­ву и через воро­та. Все мы бежа­ли опро­ме­тью смот­реть, как он лег, в кото­рую сто­ро­ну нос­ком; деви­ца наде­ва­ла его, и мы опять ста­но­ви­лись во фрунт. Дошла оче­редь до меня; я ски­ну­ла свой атлас­ный свет­ло-голу­бой баш­мак, обо­ро­ти­лась спи­ною к воро­там… В это вре­мя послы­шал­ся скрып поло­зьев; но мимо дома наше­го про­ез­жа­ли так же, как и мимо вся­ко­го дру­го­го, итак, этот скрып не поме­шал мне ска­зать мое­му баш­ма­ку, что куда я поеду, чтоб туда он упал нос­ком. С послед­ним сло­вом я бро­си­ла его через голо­ву за воро­та. Баш­ма­ки моих подруг пада­ли тот­час под­ле ворот; но я была силь­нее их, итак, баш­мак мой поле­тел выше и далее. В то самое вре­мя, как он взвил­ся на воз­дух из руки моей, какой-то эки­паж быст­ро под­ка­тил­ся, оста­но­вил­ся и вос­кли­ца­ние: «Что это!..» оле­де­ни­ло кровь мою; я ока­ме­не­ла от испу­га: это была матуш­ка!.. Она при­е­ха­ла, и баш­мак мой упал к ней в повоз­ку{11}.

* * *

Свят­ки сопро­вож­да­лись гада­ни­я­ми. Нака­нуне это­го празд­ни­ка, по захож­де­нии солн­ца, из раз­ных домов соби­ра­лись девуш­ки в одну, назна­чен­ную ими, ком­на­ту, бра­ли крас­ное дере­вян­ное блю­до, покры­ва­ли его боль­шим плат­ком и кла­ли на него неболь­шой кусок хле­ба и уголь. После это­го девуш­ки зага­ды­ва­ли на перст­нях, на коль­цах, на запон­ках и дру­гих подоб­ных вещах, каса­лись ими кра­ев блю­да и кла­ли их под пла­ток. Затем уса­жи­ва­лись все рядом и запе­ва­ли песнь хле­бу… Окон­чив пение, лома­ли хлеб и дели­ли кусоч­ки меж­ду собою. Эти кусоч­ки завер­ты­ва­ли они в рукав и спа­ли с ним, что­бы при­гре­зи­лись вещие сны. После это­го пели под­блюд­ные пес­ни; за каж­дой пес­нею выни­ма­ли из блю­да вещи и, по зна­че­нию песен­ных слов, гада­ли о судь­бе той, чья вещь выну­лась. По окон­ча­нии подоб­ных песен, шли в пустую ком­на­ту, где сто­я­ло на сто­ле зер­ка­ло с зажжен­ны­ми по сто­ро­нам све­ча­ми; гада­ю­щая девуш­ка сади­лась пред ним и, зага­ды­вая, про­из­но­си­ла: «суже­ный, ряже­ный, пока­жи­ся мне в зер­ка­ле!» Зер­ка­ло начи­на­ло туск­неть, и девуш­ка про­ти­ра­ет его нароч­но при­го­тов­лен­ным поло­тен­цем. Нако­нец суже­ный явля­ет­ся и смот­рит из-за ее плеч в зер­ка­ло; рас­смот­рев его чер­ты, девуш­ка кри­чит: «чур сего места!» и нечи­стый про­па­да­ет. Гадая, девуш­ки спра­ши­ва­ли вече­ром имя пер­во­го попав­ше­го­ся муж­чи­ны; его имя долж­но было быть име­нем жени­ха и мужа. Кро­ме гада­ний, на свят­ках про­ис­хо­ди­ло «ката­нье на нечи­стых». Девуш­ки бра­ли воло­вью шку­ру, нес­ли ее на реку к про­ру­би, рас­сти­ла­ли и, очер­тив круг нароч­но сде­лан­ным для того огар­ком, сади­лись на нее. Из про­ру­би долж­ны были вый­ти водя­ные и возить их сколь­ко угод­но. Это назы­ва­лось «ката­нье на нечи­стых»{12}.

Ста­рин­ное гада­ние… Берут тарел­ку, нали­тую до поло­ви­ны водой; затем попе­рек над водою, по кра­ям тарел­ки, устра­и­ва­ют из лучи­нок мосток: вода в тарел­ке долж­на изоб­ра­жать реку. В вооб­ра­же­нии же гада­ю­щей, когда она ста­вит тарел­ку под кро­вать девуш­ки, на кото­рую зага­ды­ва­ет, долж­но являть­ся поже­ла­ние той деви­це судь­бы или жени­ха. Гадаль­щи­ца убеж­де­на, что девуш­ка та, под кро­ва­тью кото­рой постав­ле­на ею тарел­ка, уви­дит сон, в тече­ние кото­ро­го ей при­снит­ся суже­ный, кото­рый ее пере­ве­дет через мостик над рекою. Это гада­ние про­де­лы­ва­ет­ся во вре­мя свя­точ­ных ночей и вече­ров, име­ю­щих яко­бы таин­ствен­ную силу наве­вать про­ро­че­ские сны{13}.

* * *

Теперь я рас­ска­жу о моем гада­нье на новый 1832 год. Меня научи­ли про­честь сорок раз «Отче наш» и поло­жить сорок зем­ных покло­нов, потом, ложась спать, ска­зать: «Суже­ный-ряже­ный, при­сни­ся мне»{14}.

* * *

Вот еще дру­го­го рода про­ро­че­ские виде­ния, вто­рое зре­ние, о кото­ром рас­ска­зы­ва­ла мне матуш­ка не раз (а она нико­гда не доз­во­ля­ла себе не толь­ко при­кра­сы, но даже пре­уве­ли­че­ние прав­ды). Она была очень друж­на с сест­ра­ми Кахов­ски­ми; одна вышла замуж за Арсе­нье­ва, дру­гая, Алек­сандра, умер­ла в чахот­ке и име­ла спо­соб­ность видеть не буду­щее, но дале­кое, насто­я­щее, посред­ством зер­ка­ла. Во вре­мя дол­гих отлу­чек батюш­ки, когда он не был еще при­нят как жених кня­ги­нею Щер­ба­то­вой, но в душе был един­ствен­ным суже­ным княж­ны, она при­бе­га­ла к сво­ей подру­ге, столь чудес­но ода­рен­ной, чтоб узна­вать о сво­ем милом и таин­ствен­но сле­дить за ним сквозь все пре­гра­ды вре­ме­ни и про­стран­ства. В самих заня­ти­ях отсут­ству­ю­ще­го не было ниче­го заме­ча­тель­но­го; но виден­ные в зер­ка­ле мест­но­сти, ком­на­ты и обста­нов­ка их пора­жа­ли сво­ею вер­но­стью, когда потом опи­сы­ва­ли их батюш­ке, по воз­вра­ще­нии его. Таким обра­зом ред­кая спо­соб­ность моло­дой девуш­ки слу­жи­ла как бы элек­три­че­ским теле­гра­фом для любя­ще­го серд­ца подру­ги, томив­шей­ся в тре­вож­ной неиз­вест­но­сти разлуки.

Е. М. Оле­ни­на рас­ска­зы­ва­ла дру­гой, еще более пора­зи­тель­ный слу­чай. Когда я ее зна­ла, она была бла­го­ра­зум­ною, прак­ти­че­скою жен­щи­ной, боль­шо­го роста, мас­сив­ною, с пра­виль­ны­ми чер­та­ми, с здо­ро­вы­ми нер­ва­ми, хотя уже ста­рою, и ниче­го не выска­зы­ва­лось в ней нерв­но­го, похо­же­го на вос­при­им­чи­вость и раз­дра­жи­тель­ность вооб­ра­же­ния. Но в 1807 году она была еще моло­дою девуш­кою. У кого-то в деревне собра­лось мно­го ее же лет подруг, и у всех было тяже­ло на серд­це: у кого отец, у кого брат, у кого жених был на войне. Один раз сиде­ли они все в ком­на­те у доче­ри хозя­и­на; бесе­да шла об опас­но­стях и тру­дах отсут­ству­ю­щих милых, и сето­ва­ли они, что к ним, в дерев­ню, и вестей не дохо­дит из армии: Бог зна­ет, кто из близ­ких жив, кто убит, кто ранен. Меж­ду таки­ми реча­ми одной из них при­шла мысль погля­деть да пога­дать в зер­ка­ле, как дела­ет­ся на свят­ках. Кото­рая из них ста­ла насме­хать­ся, кото­рая сомне­вать­ся, а неко­то­рые и при­ста­ли к это­му пред­ло­же­нию. «Посмот­ри-ка, — ска­за­ла одна из них хозяй­ской доч­ке, — посмот­ри: где мой брат? Что с ним теперь?» Села за зер­ка­ло хозяй­ская доч­ка; всё обста­но­ви­ли как долж­но, и ста­ла она смот­реть, а дру­гие все рас­се­лись поодаль и мол­ча­ли или тихо, тихо, шепо­том пере­го­ва­ри­ва­лись, чтоб не мешать вещу­нье. Дол­го сиде­ла она, не про­из­но­ся тоже ни сло­ва, — оно уже ста­ло и надо­едать дру­гим, — как вдруг заго­во­ри­ла: «Вот, вот туман схо­дит со стек­ла, вот песок, пес­ча­ный берег, река, боль­шая, быст­рая река! Гос­по­ди, сколь­ко наро­ду! Все вой­ска, лагерь, сол­да­ты, пуш­ки, кони, на обо­их бере­гах. Что это там суе­тят­ся у подош­вы горы, на самом бере­гу? Кажет­ся, все штаб­ные тут… А, отча­ли­ла лод­ка с того бере­га; в ней малень­ко­го роста гене­рал сидит; вот плот на сере­дине реки, дру­гая лод­ка при­ча­ли­ла, смот­ри!» Оле­ни­на подо­шла и ста­ла за сту­лом подру­ги, посмот­ре­ла в зер­ка­ло и сама уви­да­ла все это. «Вот и дру­гой гене­рал взо­шел на плот; он повер­нул­ся — Госу­дарь!» — вскрик­ну­ла хозяй­ская дочь и вско­чи­ла сама, пора­жен­ная удивлением.

Это было 13 июня 1807 года, день Тиль­зит­ско­го сви­да­ния двух импе­ра­то­ров, о кото­ром уже, конеч­но, никто не думал, не гадал, и все­го менее эти моло­дые девушки.

Все эти чуд­ные рас­ска­зы я, разу­ме­ет­ся, слы­ша­ла гораз­до поз­же, или, по край­ней мере, их повто­ря­ли мне после; но с самых пер­вых лет я пом­ню мно­гие исто­ри­че­ские пре­да­ния, в кото­рых часто игра­ло роль чудес­ное, а само исто­ри­че­ское не все­гда было вер­но{15}.

* * *

Видев­ши, как в иных слу­ча­ях жиз­ни гада­ют на псал­тирь, дядюш­ка набож­но пере­кре­стил­ся, поло­жил кни­гу себе на голо­ву, про­шеп­тал три­жды: «Помя­ни, Гос­по­ди, царя Дави­да и всю кро­тость его! — быст­ро рас­крыв на голо­ве кни­гу, под­нес ее к гла­зам и про­чи­тал, — солгав­ше­му один раз, в дру­гой раз хотя бы гово­рил он сущую прав­ду — не пове­рят». Нуж­но было видеть, как дядюш­ка скон­фу­зил­ся, покрас­нел, пих­нул кни­гу на преж­нее место и стал рас­смат­ри­вать порт­рет сво­е­го роди­те­ля{16}.

* * *

Алек­сандра Коче­то­ва недав­но рас­ска­за­ла мне, как реши­лась ее судь­ба. Воз­ник­ла воз­мож­ность ее заму­же­ства с неким гос­по­ди­ном ***. Это была очень хоро­шая пар­тия, и отец ее дав­но меч­тал об этом бра­ке. Алек­сандра взя­ла два кусоч­ка бума­ги и напи­са­ла на одном из них «Да», а на дру­гом — «Нет». Потом дала кому-то пере­ме­шать эти бумаж­ки и поло­жить их за образ, дан­ный ей ее мате­рью, пообе­щав при­нять любой совет, кото­рый ей даст свя­той. Она помо­ли­лась, немно­го помед­ли­ла, пере­кре­сти­лась, закры­ла гла­за и выта­щи­ла бумаж­ку. На ней сто­я­ло «Нет», это был ответ на вопрос, выхо­дить ли ей замуж за и уже ника­кая сила в мире не мог­ла теперь заста­вить ее стать женой это­го чело­ве­ка. Княж­на Алек­сандра Голи­цы­на ходи­ла пеш­ком к свя­тым местам, что­бы узнать, посо­ве­ту­ют ли ей свя­тые выхо­дить за гене­ра­ла Лап­те­ва. В этом слу­чае ответ был поло­жи­тель­ным, и она ста­ла его женой. Хоро­шо еще, что в обо­их слу­ча­ях жела­ния сов­па­да­ли с реше­ни­я­ми свя­тых, но ведь мог­ло быть и наобо­рот. И сколь­ко таких слу­ча­ев в жиз­ни, когда реше­ние зави­сит от суще­го пустя­ка, вро­де капри­за свое­нрав­но­го свя­то­го{17}.

* * *

Если вы поже­ла­е­те знать, сбу­дет­ся ли что-нибудь чрез крат­кое вре­мя, то с мыс­лию об том пред­ме­те выдь­те в лун­ную ночь на двор, не гля­дя квер­ху, — и оста­но­ви­тесь так, что­бы луна осве­ти­ла вас; потом, зажму­рив­шись, пере­вер­ни­тесь три раза, и если он оста­нет­ся от вас в пра­вой руке, то жела­ние сбу­дет­ся{18}.

* * *

Стран­ная вещь. Сосед­ние хуто­ряне, как я удо­сто­ве­рил­ся в то вре­мя, дей­стви­тель­но, может быть, вви­ду часто­го и про­дол­жи­тель­но­го пре­бы­ва­ния Гого­ля за гра­ни­цей, дол­го были убеж­де­ны, что он не умер, а нахо­дил­ся в чужих кра­ях. Неко­то­рые из них, обя­зан­ные ему чем-нибудь в жиз­ни, даже гада­ли по нем, ста­вя на ночь пустой поли­вян­ный гор­шок и сажая в него пау­ка. Об этом мне пере­да­ла мать Гого­ля, кото­рую все сосе­ди близ­ко зна­ли и люби­ли. По мест­но­му пове­рью, если паук выле­зет ночью из горш­ка с выпук­лы­ми скольз­ки­ми стен­ка­ми, то чело­век, по кото­ром гада­ют, жив и воз­вра­тит­ся. Паук, на кото­ро­го хуто­ря­на­ми было воз­ло­же­но решить, жив ли Рудый Пань­ко, ночью заткал пау­ти­ною бок горш­ка и по ней вылез; но Гоголь, к огор­че­нию гадав­ших, не воз­вра­тил­ся{19}.

* * *

Горо­да… не усту­па­ют деревне, хотя в город­ских гада­ньях менее непо­сред­ствен­но­сти; здесь они ско­рее заба­ва, услов­ное тра­ди­ци­он­ное раз­вле­че­ние, спо­соб раз­но­об­ра­зить свою жизнь…

И город­ские деви­цы, как и дере­вен­ские, вече­ром и на ночь (под св. Андрея) забав­ля­ют­ся гада­нья­ми. Обык­но­вен­но берут несколь­ко блю­дец и накры­ва­ют ими пуго­ви­цу воен­ную, штат­скую, хлеб­ные зер­на, перо, а одно блюд­це остав­ля­ют пустым. Деви­цы под­ни­ма­ют блюд­ца: кото­рая откро­ет воен­ную пуго­ви­цу, зна­чит, вый­дет замуж за воен­но­го, если откро­ет зер­на — вый­дет за поме­щи­ка, если блюд­це будет пустое — оста­нет­ся без жени­ха. Затем бро­са­ют в ста­кан воды коль­цо и смот­рят туда, пока пред уто­мив­шим­ся зре­ни­ем не про­мельк­нет чья-нибудь фигу­ра, по боль­шей части того, о ком уси­лен­но дума­ют. Еще при­бе­га­ют к помо­щи бел­ка: выли­ва­ют белок яйца в ста­кан воды. Белок, как и воск, при­ни­ма­ет при­чуд­ли­вые фор­мы. Гово­рят, белок все­гда при­ни­ма­ет фор­му церк­ви или клад­би­ща. Пред­ска­за­ние здесь оче­вид­ное. А то берут лист бума­ги, дела­ют на нем склад­ки (гоф­ри­ру­ют) и жгут его, а потом под­но­сят к стене и смот­рят, какие тень от него про­из­во­дит фигу­ры. При малей­шем дви­же­нии воз­ду­ха, сожжен­ная бума­га изме­ня­ет свою фор­му, и на стене пока­зы­ва­ют­ся то маль­чи­ки пля­шу­щие, то чер­ти, и по ним гада­ют. В этом слу­чае мно­го помо­га­ет извест­ным обра­зом настро­ен­ное воображение…

Город­ская барыш­ня, ложась спать, молит­ся Богу, что­бы при­снил­ся ей суже­ный. Такие сны вызы­ва­ют­ся даже искус­ствен­но. Так, девуш­ка берет напер­сток воды, муки и соли, печет лепеш­ку и ест ее на ночь, а под кро­вать ста­вит ста­кан с водою, навер­ху кото­ро­го устра­и­ва­ет мостик из пру­тьев. Ночью, когда ей захо­чет­ся пить, ей при­снит­ся суже­ный, кото­рый пере­ве­дет ее через мост (мифи­че­ский сим­вол бра­ка). В дру­гом слу­чае барыш­ня на ночь под подуш­ку кла­дет гре­бень и верит, что при­снит­ся милый, кото­рый ее рас­че­шет{20}.

Глава XIV

«Кто-то мне судь­бу пред­ска­жет?»{1}

В 1816 году в Лейб-гвар­дии егер­ский полк опре­де­лил­ся юнке­ром Петр Гри­го­рье­вич Кахов­ский, родом небо­га­тый дво­ря­нин Смо­лен­ской губер­нии. По прось­бе его род­ных, коман­дир 1‑го бата­ли­о­на, пол­ков­ник Све­чин, при­ютил Кахов­ско­го у себя на квар­ти­ре, в одном из нуме­ров дома Гар­нов­ско­го. Я поме­щал­ся с Кахов­ским в одной ком­на­те, скром­но меб­ли­ро­ван­ной. Это было в вели­ком посту. Тогда, к Свет­ло­му празд­ни­ку, гвар­дей­ские офи­це­ры, имев­шие, по боль­шей части, соб­ствен­ные эки­па­жи, зака­зы­ва­ли себе новые, поку­па­ли лоша­дей, сбруи. И к пол­ков­ни­ку Све­чи­ну при­шел карет­ник, высо­кий муж­чи­на, брю­нет, с живы­ми чер­ны­ми гла­за­ми. Пом­ню, как теперь, когда он, не застав пол­ков­ни­ка дома, вошел в нашу ком­на­ту; мы с Кахов­ским лежа­ли на сво­их кро­ва­тях: он читал кни­гу, я, тоже тогда юнкер, гото­вил урок к зав­траш­не­му дню; было тут еще два-три чело­ве­ка посто­рон­них. Карет­ник сто­ял несколь­ко вре­ме­ни недвиж­но, всмат­ри­ва­ясь попе­ре­мен­но то в меня, то в Кахов­ско­го, и вдруг про­из­нес: «Вот что я вам ска­жу: один из вас будет пове­шен, дру­гой — пой­дет сво­ей дорогой».

Мы улыб­ну­лись, не обра­тив на это пред­ска­за­ние ника­ко­го вни­ма­ния. Одна­ко же оно в отно­ше­нии Кахов­ско­го через 10 лет вполне оправ­да­лось. В том же 1816 году Кахов­ский за какую-то шалость раз­жа­ло­ван­ный в рядо­вые, был сослан на Кав­каз в линей­ные бата­льо­ны. По про­тек­ции был пере­ве­ден в кава­ле­рий­ский полк; в два­дца­тых годах дослу­жил­ся до пору­чи­ка, при­ни­мал дея­тель­ное уча­стие в собы­тии 14 декаб­ря и 13 июля 1826 года под­верг­ся уча­сти, пред­ска­зан­ной ему карет­ни­ком{2}.

Гадаль­щи­ца на кофе

В 1822 году, в Туле, я усло­вил­ся с неко­то­ры­ми зна­ко­мы­ми съе­хать­ся в фев­ра­ле в Москве и для это­го испро­сил доз­во­ле­ние отпра­вить­ся туда под пред­ло­гом полу­че­ния годо­во­го ремон­та из Мос­ков­ско­го депо. В Тару­се я подру­жил­ся с одним поме­щи­ком, Пет­ром Ильи­чом Весе­лов­ским, а у него в доме — с Пет­ром Алек­сан­дро­ви­чем Нащо­ки­ным, слу­жив­шим в гвар­дии, но выклю­чен­ным из служ­бы за кар­теж­ную игру. По при­ез­де моем в Моск­ву пер­вый выезд мой был в Англий­ский клуб, где я нашел чело­век 5 артил­ле­ри­стов, подоб­но мне, при­е­хав­ших в Моск­ву за ремон­том. Они меня при­вет­ство­ва­ли: «Что, за ремон­том? Так поси­ди малень­ко: мы были сего­дня у Засяд­ки (началь­ник Мос­ков­ско­го депо) и в депо гро­ша нет!»

— Хоро­шо, гос­по­да, что ска­за­ли мне, — воз­ра­зил я, — повре­ме­ню малень­ко, а то неве­се­ло про­ка­тить­ся в такую даль, как Крас­ные воро­та, да еще даром!

Пого­во­рив­ши немно­го с ними, я рас­стал­ся, най­дя себе пар­тию в вист.

На дру­гой день, поут­ру, я поехал к Весе­лов­ско­му, жив­ше­му у Прес­нен­ских Пру­дов, рас­счи­ты­вая про­ве­сти с ним утро; застал его еще за чае­пи­ти­ем, в хала­те; встре­тил он меня с рас­про­стер­ты­ми объ­я­ти­я­ми. Вско­ре подъ­е­хал к нему и Нащо­кин, при­вет­ли­во поздо­ро­вав­ший­ся со мной, рас­спро­сил когда, зачем и надол­го ли пожа­ло­вал в Бело­ка­мен­ную. Удо­вле­тво­рив сво­е­му любо­пыт­ству, он обра­тил­ся к хозяину:

— Ну, что, Петр Ильич, едем к колдунье?

— Послу­шай­те, Иван Сте­па­но­вич, Нащо­кин отыс­кал какую-то ведь­му, здесь в Москве, и непре­мен­но хочет тащить меня к ней! Поедем­те с нами, посмот­рим, что из это­го будет.

— Изволь­те, — ска­зал я, — но не думаю, что­бы вышло из это­го что-нибудь путного.

Весе­лов­ский сел в мою каре­ту, а Нащо­кин, как вожак, пустил­ся впе­ред, на дрожках.

В одном из самых гряз­ных и тем­ных пере­ул­ков, где-то око­ло Гру­зин, оста­но­ви­лись мы под­ле неболь­шо­го дере­вян­но­го дома с мезо­ни­ном, выкра­шен­ным в дикий цвет, с зеле­ны­ми став­ня­ми; вышли из эки­па­жей и, чрез двор, под­няв­шись на малень­кое крыль­цо, взо­шли в дом. В пер­вой ком­на­те, доволь­но нечи­стой и убран­ной весь­ма бед­но, уви­да­ли бере­мен­ную жен­щи­ну, повя­зан­ную бумаж­ным плат­ком, а воз­ле нее како­го-то муж­чи­ну, в очках и в корич­не­вом сюр­ту­ке; она гада­ла что-то на кар­тах каким-то двум лич­но­стям, похо­жим на лаке­ев. Уви­дя нас, гада­ю­щая жен­щи­на вста­ла и при­гла­си­ла идти далее. Мы вошли в дру­гую ком­на­ту, более опрят­ную и с весь­ма поря­доч­ной мебелью.

— Ну, матуш­ка, — начал Нащо­кин, — вот я к тебе в дру­гой раз в гости при­ез­жаю. Сла­ва Богу, что застал тебя, а то эта­кая даль!..

— Мило­сти про­сим, батюш­ка, мило­сти про­сим! Гостям рады, а если лиш­ний раз и прой­дешь­ся, не взы­щи! Кому нуж­но, тому не долж­но быть недуж­но. Что угод­но мило­сти вашей?

— А угод­но нам, суда­ры­ня, что­бы ты нам пога­да­ла, всю бы прав­ду порас­ска­за­ла и все наши тай­ны поот­кры­ва­ла, — шутя ска­зал Нащокин.

— Вам, гос­по­да, — отве­ча­ла воро­жея, — как вижу, в этом боль­шой надоб­но­сти нет, а пожа­ло­ва­ли ко мне, что­бы посме­ять­ся над нами, гадаль­щи­ца­ми, что же — изволь­те! Нам не пер­вый раз гадать гос­по­дам, все оста­ва­лись доволь­ны. На чем при­ка­же­те гадать? На кар­тах или на кофе?

— На чем вер­нее, на том и луч­ше, — отве­чал наш путеводитель.

Воро­жея вышла из ком­на­ты и ско­ро воз­вра­ти­лась, неся чаш­ку с кофей­ной гущею. Поста­ви­ла на стол, зажгла трех­ко­пе­еч­ную вос­ко­вую свеч­ку два раза кап­ну­ла в гущу, поту­ши­ла опять све­чу и пода­ла Нащо­ки­ну чаш­ку с гущей, про­ся, что­бы он дунул в нее раз, но как мож­но сильнее.

Окон­чив­ши всю эту про­це­ду­ру, она усе­лась воз­ле него и, гля­дя при­сталь­но в чаш­ку, нача­ла молоть какую-то чепу­ху, как обык­но­вен­но, в подоб­ных слу­ча­ях, рус­ские бабы бол­та­ют, гадая на кар­тах. Мы с Весе­лов­ским, сидя напро­тив их, мол­ча слу­ша­ли и улы­ба­лись, не пони­мая ни сло­ва. Вдруг я заме­тил, что при одной для меня непо­нят­ной фра­зе Нащо­кин вздрог­нул, весь подал­ся впе­ред, и лицо его при­ня­ло тре­вож­ное выра­же­ние. Охва­тив­шее его бес­по­кой­ство обо­и­ми нами было тот­час заме­че­но, и мы с удив­ле­ни­ем на него посмот­ре­ли; но он, не обра­щая на нас ника­ко­го вни­ма­ния, весь отдал­ся бес­связ­ной бол­товне кол­ду­ньи. Окон­чи­лось гада­нье, воро­жея вышла из ком­на­ты, что­бы пере­це­нить чаш­ку со све­жей гущей. Нащо­кин обра­тил­ся к нам по-фран­цуз­ски: «Поня­ли ли мы, что она ему гово­ри­ла?» На отри­ца­тель­ный наш ответ, он про­дол­жал: «Она мне ска­за­ла, или, луч­ше ска­зать, намек­ну­ла, о таких вещах, кото­рые у меня толь­ко на душе, и о кото­рых никто и помыс­лу не имеет».

Наста­ла оче­редь Весе­лов­ско­го; тот во все вре­мя, пока про­дол­жа­лось гада­нье, улы­бал­ся и повто­рял: «какая ахи­нея», но будучи с ним корот­ко зна­ком и зная хоро­шо почти все обсто­я­тель­ства его жиз­ни, — прав­да, мно­го­го из того, что наго­ва­ри­ва­ла ему баба, я не понял, — но зато мно­гое ура­зу­мел и дога­дал­ся, и под конец сам Весе­лов­ский, не выдер­жав, вскри­чал: «Черт, а не баба! Где ты, дья­вол, все это видишь!» Когда дошла до меня оче­редь, я, крайне заин­те­ре­со­ван­ный, под­сел к ней и при­го­то­вил­ся слу­шать со вни­ма­ни­ем. Не могу теперь вполне при­пом­нить свое­об­раз­ный тон ее речи, ни поряд­ка изло­же­ния, но вот, меж­ду про­чим, что она мне наговорила:

— Вы жена­ты (Весе­лов­ско­му и Нащо­ки­ну она это­го не ска­за­ла, несмот­ря на то, что на вид они были гораз­до солид­нее меня). У вас жена блон­дин­ка, неболь­шо­го роста. — Зовут ее или Анна, или Алек­сандра, или Авдо­тья, толь­ко имя ее начи­на­ет­ся с бук­вы А. Вы жена­ты или 7 лет, или 7 меся­цев, или 7 дней — (ука­зы­вая на чаш­ку) вот чис­ло «7».

Я посмот­рел в чаш­ку и ска­зал: «не вижу».

« — И не уви­ди­те, — ска­за­ла она, — это не по-ваше­му, а по-наше­му! Жена ваша боль­на. Да! она нездо­ро­ва. Но не пугай­тесь. Болезнь ее не опас­ная, прой­дет со вре­ме­нем. Вы счи­та­е­те болезнь серьез­ною, а это про­сто ниче­го — один испуг, с кото­ро­го и нача­лась вся болезнь. (Жена моя, после того как про­ва­ли­лась чрез лед на Дне­пре, про­дол­жа­ла хар­кать кро­вью.) Види­те, она еще не роди­ла, но непре­мен­но родит и у вас будет пять чело­век детей (сбы­лось в точ­но­сти). Вы сюда при­е­ха­ли за каким-то инте­ре­сом и сомне­ва­е­тесь, успе­е­те ли в этом (сле­ду­ет вспом­нить вче­раш­ний раз­го­вор о ремон­те). Да! Успе­е­те, непре­мен­но успе­е­те! Вот какой-то пакет, какие-то день­ги. Да, непре­мен­но успе­е­те, не отча­и­вай­тесь! Когда вы уез­жа­ли из дому, у вас слу­чи­лась про­па­жа (точ­но). Вы подо­зре­ва­ли чело­ве­ка или дев­ку, не знаю, но толь­ко како­го-то слу­гу, и оста­ви­ли это без розыс­ка (вер­но). Этот слу­га при вас куда-то выбыл (точ­но), но теперь хозя­юш­ка ваша без вас опять при­ня­ла это­го слу­гу и при­лас­ка­ла (это ока­за­лось точь-в-точь); этот слу­га дей­стви­тель­но сде­лал покра­жу (я впо­след­ствии это­го обсто­я­тель­ства не пове­рял, но чрез год, когда слу­чи­лась у меня дру­гая кра­жа и та же самая девуш­ка, будучи пой­ма­на с полич­ным, созна­лась, что пер­вая кра­жа была ею тоже совер­ше­на!) Ну! какой же вы доб­рый! Да, какой же вы зато и горяч­ка! С вами нуж­но быть очень осто­рож­ным! Вы по служ­бе дале­ко пой­де­те. Вас будет сам госу­дарь знать, гово­рить с вами будет, дол­го гово­рить будет. Высо­ко пой­де­те, да горяч­ка ваша мно­го вре­да вам наде­ла­ет. Вско­ро­сти вы встре­ти­тесь с чело­ве­ком, на кото­ро­го креп­ко наде­е­тесь. Да! этот чело­век «рыжий» (Ховен) мно­го, мно­го вам зла наде­ла­ет. После вы все это попра­ви­те, но сна­ча­ла будет вам очень тяже­ло. Вы в город, сюда, при­е­ха­ли на трой­ке серых лоша­дей (точ­но), а сего­дня вы буде­те в гостях у одно­го при­я­те­ля ваше­го. О! да какой же он чудак! Как он стран­но гово­рит! А жизнь-то его, жизнь-то его какая! Все, что было у него, про­жил и про­мо­тал на жен­щин! (Кто знал кня­зя Хил­ко­ва, тот согла­сит­ся, что это его живой порт­рет.) Вы еде­те по ули­це — дом напра­во, жел­тый, вы подъ­ез­жа­е­те напра­во, а к крыль­цу ста­но­ви­тесь левым боком…» и т. д. про­дол­жая бол­тать еще с 1/4 часа, но самые пустя­ки, кото­рые я теперь уже совер­шен­но забыл.

Кон­чив­ши нашу ворож­бу, мы запла­ти­ли ей по 5 руб­лей с бра­та и вышли.

Нащо­кин поехал домой, види­мо рас­стро­ен­ный, а Весе­лов­ский про­сил меня под­вез­ти его в моей каре­те в Англий­ский клуб. Когда мы еха­ли по Садо­вой ули­це, Весе­лов­ский вдруг дер­нул шну­рок, про­тя­ну­тый к куче­ру. «Что вы?» — спро­сил я. «Заедем­те, пожа­луй­ста, к кня­зю Хил­ко­ву вер­но его нет дома, а мы меж­ду тем сде­ла­ем ему визит». — «Хоро­шо, ска­зал я, но где же он живет?» Весе­лов­ский ука­зал дом, мы оста­но­ви­лись, и лакей побе­жал спра­вить­ся, дома ли князь и при­ни­ма­ет ли. Тут я при­пом­нил сло­ва кол­ду­ньи: дом был жел­тый и сто­ял на пра­вой сто­роне ули­цы. Чело­век вер­нул­ся, объ­явил, что «дома и при­ни­ма­ет», и мы, повер­нув в воро­та, подъ­е­ха­ли к крыль­цу левым боком! Я рас­хо­хо­тал­ся, рав­но как и Весе­лов­ский, и когда мы выхо­ди­ли из каре­ты, то я ска­зал ему: «Како­ва кол­ду­нья! Вспом­ни­те, как она живо и мет­ко изоб­ра­зи­ла Хил­ко­ва! Нет! воля ваша, я вас до клу­ба дове­зу, но в клуб теперь не зай­ду, а поеду пря­мо к Засяд­ке. Посмот­ри­те, если не полу­чу сего­дня ремонт­ную сумму».

Хохо­ча от души, мы вошли к кня­зю. Тут про­бы­ли с 1/2 часа, заеха­ли в клуб, где я выпу­стил мое­го спут­ни­ка, а потом, заехав­ши домой, надел шарф и велел вез­ти себя за Крас­ные воро­та, к гене­ра­лу Засядко.

От Прес­нен­ских Пру­дов до Крас­ных ворот — будет не менее семи верст. Подъ­ез­жая к дому, я отпра­вил чело­ве­ка узнать, при­ни­ма­ет ли гене­рал. Чело­век воз­вра­тил­ся с отве­том «дома нет». — «Ах, про­кля­тая ведь­ма, — гром­ко про­го­во­рил я, — нече­го делать, воро­чай­ся назад, сту­пай в клуб», — и пока я про­дол­жал мыс­лен­но ругать воро­жею, а каре­та пово­ра­чи­ва­ла, вдруг выбе­га­ет дру­гой лакей из дома гене­ра­ла и, оста­но­вив эки­паж, про­сит меня, от име­ни сво­е­го гос­по­ди­на, взой­ти к нему. Вхо­жу из перед­ней в первую ком­на­ту. Засяд­ко (кото­ро­го преж­де нико­гда не виды­вал), в хала­те, в поло­ви­ну выбри­тый, а дру­гая поло­ви­на лица намы­лен­ная, у две­рей каби­не­та, адре­су­ясь ко мне, спрашивает:

— Посу­ди­те сами, что невеж­ли­вее: застав­лять дожи­дать­ся или при­ни­мать в таком непри­лич­ном костюме?

Разу­ме­ет­ся, я при­нял вопрос как сле­ду­ет, бла­го­да­рил за ока­зан­ное им вни­ма­ние и про­сил изви­не­ния, что обес­по­ко­ил его.

— Нет! меня про­сти­те, — отве­чал он, — что я вас так при­ни­маю! Но вино­ват, греш­ный чело­век, дав­но желаю с вами позна­ко­мить­ся, почтен­ней­ший Иван Сте­па­но­вич, и еще раз про­шу про­стить меня за невежливость.

Уса­див меня, он про­дол­жал: «Вер­но, в Моск­ву пожа­ло­ва­ли за ремон­том? Ах, беда какая! Пра­во, не знаю и совест­но мне, но не могу посо­бить. Денег у нас в Москве, в депо, ни гро­ша; более 10 рот­ных началь­ни­ков пере­бы­ва­ли у меня и нико­му и ниче­го не дал, при­нуж­ден был всем отказывать!»

— Что же делать, ваше пре­вос­хо­ди­тель­ство, на нет — и суда нет, — ска­зал я, — да и сум­ма неболь­шая: боль­ше пред­лог при­ез­да в Моск­ву, неже­ли надоб­ность в ней.

В это вре­мя доло­жил лакей: под­пол­ков­ник Саблин.

— А вот и наш каз­на­чей, — под­хва­тил Засяд­ко, — он оправ­да­ет меня перед вами! Ну что, Нико­лай Федо­ро­вич, мно­го ли у нас денег?

— Да если все сум­мы собрать, — отве­чал Саб­лин, — по всем ста­тьям, едва-едва набе­рет­ся 1500 руб­лей, а ремонт­ной все­го 2 рубля.

— А мно­го ли вам сле­ду­ет ремон­ту? — спро­сил меня Засядко.

— Все­го 1100 рублей.

— Ну, так мы ула­дим дело! Пожа­луй­ста, любез­ный Нико­лай Федо­ро­вич, поез­жай в депо, возь­ми все день­ги, какие есть, и при­ве­зи их сюда с кни­гою. Пере­чис­ле­ние мы сде­ла­ем зав­тра, зад­ним чис­лом, а я буду в бары­шах: почтен­ный гость про­си­дит со мною часок, в ожидании.

Я полу­чил день­ги и, таким обра­зом, вто­рое пред­ска­за­нье воро­жеи сбы­лось в один и тот же день. Но этим еще не кон­чи­лось. Воз­вра­тясь домой и ото­бе­дав, я полу­чил с почты пись­мо от жены, в кото­ром она, меж­ду про­чим, пишет, что дев­ка, кото­рую мы пред этим меся­ца за два отпу­сти­ли на волю и потом за шалость про­гна­ли от себя, на дру­гой день мое­го отъ­ез­да вер­ну­лась и, валя­ясь в ногах, про­си­ла взять ее опять к себе. Жена доз­во­ли­ла ей при­ютить­ся в рабо­чей избе, а в ком­на­ты не пусти­ла и спра­ши­ва­ла мое­го сове­та — пустить ли ее в ком­на­ты или нет? Когда дев­ка эта еще слу­жи­ла в ком­на­тах, бри­гад­ный коман­дир Воло­вич при­вез мне одна­жды денег до 4 тысяч руб­лей, кото­рые я, не счи­тая, при­нял и поло­жил в шка­тул­ку. По ухо­де его, я сосчи­тал и не ока­за­лось 100 руб­лей. Сове­стясь ска­зать о сем Воло­ви­чу и не желая покле­пать на кого-нибудь из при­слу­ги, я не сде­лал ника­ко­го рас­сле­до­ва­ния, но имея подо­зре­ние на эту дев­ку, так как она одна вхо­ди­ла в мой каби­нет, когда я про­во­жал Воло­ви­ча, то и отпра­вил ее от себя…

Эти три слу­чая были при­чи­ной, что я так подроб­но все здесь опи­сал, и при­зна­юсь откро­вен­но, не имея ника­ких пред­рас­суд­ков, я и поныне (1843 год) удив­ля­юсь тако­му сте­че­нию обсто­я­тельств, оправ­дав­ших на деле все сло­ва воро­жеи. Не толь­ко сии три незна­чи­тель­ные слу­чая, но вся после­ду­ю­щая моя жизнь под­твер­ди­ла сло­ва гада­нья и не один раз при­хо­ди­лось мне вспом­нить мос­ков­скую кол­ду­нью…{3}

Слу­чай

Хоро­шо тому служить,

у кого бабуш­ка ворожит.

В цар­ство­ва­ние Пав­ла, в С.-Петербурге про­жи­ва­ла одна бед­ная вдо­ва-чинов­ни­ца, обла­дав­шая уче­ньем гадать над чаш­кою кофе.

Одна­жды она при­гла­ше­на была пока­зать свои фоку­сы в небо­га­том дво­рян­ском доме, где в чис­ле гостей были два-три офи­це­ра. Когда дамы, охот­ни­цы до гада­нья, удо­вле­тво­ри­ли свое любо­пыт­ство, нахо­див­ший­ся тут артил­ле­рий­ский пору­чик выра­зил жела­ние знать от воро­жеи: «что ожи­да­ет его в буду­щем?» Воро­жея нали­ла в чаш­ку кофе, дол­го гля­де­ла в нее, нако­нец, отво­ро­ти­лась, види­мо изум­лен­ная чем-то необыкновенным.

— Ну, что? — спра­ши­ва­ет поручик.

Жен­щи­на сно­ва посмот­ре­ла в кофе и сно­ва отво­ро­ти­лась, мол­ча, с испу­гом на лице.

Пору­чик, повто­рив свой вопрос, прибавил:

— Вы, суда­ры­ня, не отла­гай­те ска­зать прав­ды; како­ва бы она ни была, я не струшу.

— Не смею гово­рить, — роб­ко отве­ча­ет сивил­ла. Офи­цер наста­и­ва­ет. Нако­нец, полу­ча­ет ответ, не с испугом:

— Вы буде­те… вы буде­те… хотя и не царь, а что-то вро­де того…

Ком­па­ния гостей апло­ди­ро­ва­ла пору­чи­ку, совер­шен­но рас­те­ряв­ше­му­ся при столь ори­ги­наль­ном пред­ска­за­нии. Скре­пя серд­це, он тоже рас­сме­ял­ся, но про­дол­жал мучить любо­пыт­ством бед­ную колдунью.

Про­шло мно­го лет после этой сце­ны. Чинов­ни­ца-воро­жея соста­ри­лась в нище­те и дума­ла уже о дру­гой жиз­ни. В одно утро явля­ет­ся в ее квар­ти­ру ливрей­ный лакей и про­сит пожа­ло­вать, вме­сте с ним, к воен­но­му мини­стру, Алек­сею Андре­еви­чу Арак­че­е­ву. Ста­руш­ка рас­те­ря­лась. Лакей веж­ли­во повто­рил при­гла­ше­ние и ста­рал­ся успо­ко­ить бед­няж­ку. Делать было нече­го, ста­ру­ха собра­лась и поеха­ла в при­слан­ном экипаже.

Вой­дя в при­ем­ную мини­стра, она реши­тель­но не зна­ла, о чем ей пред­сто­ит объ­яс­нять­ся с знат­ным вель­мо­жей. Вско­ре пове­ли ее в каби­нет гра­фа. Лишь толь­ко пере­сту­пи­ла она порог, сидев­ший у пись­мен­но­го сто­ла граф сам мило­сти­во заговорил:

— Здрав­ствуй, ста­рая знакомка!

Ста­ру­ха покло­ни­лась в ожи­да­нии даль­ней­ших слов.

— А помни­те ли, как вы воро­жи­ли в доме у таких-то?

— Изви­ни­те, ваше сия­тель­ство, не могу при­ве­сти себе на память это­го случая.

— Ну, да дело не в том, ска­жи­те-ка, име­е­те ли вы какое-нибудь состояние?

Обод­рен­ная лас­кою, чинов­ни­ца созна­лась в сво­ей край­ней бед­но­сти, но от прось­бы о помо­щи удержалась.

— Вот что вам пред­ло­жу, — ска­зал Арак­че­ев, — пере­хо­ди­те ко мне в дом, полу­чи­те здесь ком­на­ту, стол — и живи­те себе покойно.

Ста­ру­ха зали­лась сле­за­ми и гото­ва была упасть в ноги благодетелю.

— Не плачь­те, не плачь­те! Еще спро­шу вас: име­е­те вы родных?

— Имею, ваше сия­тель­ство, одно­го толь­ко вну­ка, моло­до­го чело­ве­ка, кото­рый обу­чал­ся в гор­ном кор­пу­се, а ныне слу­жит по гор­ной части в Перми.

— Какую он зани­ма­ет должность?

— Нахо­дит­ся, пишет мне, в кан­це­ля­рии берг… берг-инспек­то­ра — изви­ни­те, не умею назвать…

— Хоро­шо, я поза­бо­чусь и о нем.

Ста­ру­ха сно­ва нача­ла пла­кать и бла­го­да­рить за милости.

Через несколь­ко дней ста­рая воро­жея пере­се­ли­лась к бла­го­де­те­лю и посту­пи­ла под покро­ви­тель­ство сожи­тель­ни­цы гра­фа, пре­сло­ву­той Настасьи.

В1822 году перм­ский берг-инспек­тор, Андрей Терен­тье­вич Бул­га­ков, полу­ча­ет из Петер­бур­га пись­мо тако­го содер­жа­ния: «В кан­це­ля­рии Вашей, мило­сти­вый госу­дарь, состо­ит на служ­бе прак­ти­кант гор­но­го кор­пу­са Соло­мир­ский. При­ми­те уча­стие в судь­бе это­го моло­до­го чело­ве­ка, я про­шу Вас, и дай­те ему класс­ную долж­ность, какую он по спо­соб­но­стям и пове­де­нию заслу­жи­ва­ет». Под­пи­са­но: «граф Арак­че­ев». Бул­га­ков едва опом­нил­ся при виде под­пи­си (так был всем стра­шен Арак­че­ев). Соло­мир­ский немед­лен­но потре­бо­ван на лицо и спро­шен: каким обра­зом он изве­стен воен­но­му мини­стру? Прак­ти­кант отве­чал, что не зна­ет, и что нико­гда и ни чрез кого не мог быть изве­стен гра­фу Аракчееву.

Здесь кста­ти ска­зать, что потом­ки Соло­мир­ско­го, вну­ка воро­жеи, сде­ла­лись впо­след­ствии бога­тей­ши­ми завод­чи­ка­ми в Перм­ской губер­нии. Так им и до насто­я­ще­го, кажет­ся, вре­ме­ни при­над­ле­жат гро­мад­ные мно­гие боль­шие заво­ды{4}.

* * *

Андрей Михай­ло­вич не упо­ми­на­ет о доче­ри Ана­ста­сии, родив­шей­ся в 1821 году и умер­шей несколь­ко меся­цев спу­стя. О таком ребен­ке нече­го было бы и гово­рить, если бы ее мимо­лет­ное суще­ство­ва­ние не отме­ти­лось одним зага­доч­ным слу­ча­ем. В этом году Андрей Михай­ло­вич про­вел с семей­ством часть лета на южном бере­гу, и на воз­врат­ном пути, в одной из немец­ких коло­ний, рас­стал­ся с сво­ей семьею, отпра­вив­шись в слу­жеб­ные разъ­ез­ды; а Еле­на Пав­лов­на с детьми поеха­ла обрат­но в Ека­те­ри­но­слав. Андрей Михай­ло­вич уехал немно­го преж­де, а вслед за ним Еле­на Пав­лов­на, сев в эки­паж с детьми, гото­ви­лась тот­час же ехать, как к ней подо­шла коло­нист­ка, жена стар­ши­ны коло­нии, и, поже­лав счаст­ли­во­го пути, взгля­ну­ла на ребен­ка, спав­ше­го на руках Еле­ны Пав­лов­ны, и вдруг спро­си­ла: «Надол­го ли уехал ваш муж?» — «Меся­ца на пол­то­ра», — ска­за­ла Еле­на Пав­лов­на. Нем­ка с сожа­ле­ни­ем в голо­се и как бы в раз­ду­мий про­го­во­ри­ла: «Как жаль, что он боль­ше не уви­дит это­го пре­крас­но­го ребен­ка» — «Поче­му?» — с удив­ле­ни­ем спро­си­ла Еле­на Пав­лов­на. — «Он его уже не заста­нет», — объ­яви­ла коло­нист­ка и быст­ро ото­шла от эки­па­жа. Сло­ва эти очень встре­во­жи­ли Еле­ну Пав­лов­ну, но ребе­нок был совер­шен­но здо­ров и не воз­буж­дал ника­ких опа­се­ний. Доро­гу совер­ши­ли бла­го­по­луч­но и сло­ва нем­ки, при­пи­сы­ва­е­мые како­му-то бре­ду, были бы забы­ты, если бы за неде­лю до воз­вра­ще­ния Андрея Михай­ло­ви­ча девоч­ка не забо­ле­ла про­студ­ным коклю­шем, кото­рый в два-три дня свел ее в моги­лу. Андрей Михай­ло­вич не застал ее. Еле­ну Пав­лов­ну дол­го мучи­ла мысль: поче­му коло­нист­ка мог­ла это знать? И когда, спу­стя два года, муж этой коло­нист­ки, как стар­ши­на коло­нии, при­е­хал в Ека­те­ри­но­слав к Андрею Михай­ло­ви­чу по делам, Еле­на Пав­лов­на спро­си­ла его о том. Но коло­нист, види­мо сму­тив­шись, укло­нил­ся от отве­та. Да, веро­ят­но, и не мог это­го объ­яс­нить{5}.

* * *

Отпра­вив­ши на покой весе­лую ком­па­нию, дядя (А. И. Кучин. — Е. Л.) еще дол­го про­дер­жал нас в каби­не­те, насви­сты­вал мар­ши, рас­ска­зы­вал о сра­же­ни­ях, в кото­рых участ­во­вал, об Алек­сее Пет­ро­ви­че Ермо­ло­ве. Меж­ду про­чим, рас­ска­зал одно стран­ное собы­тие, слу­чив­ше­е­ся с Алек­се­ем Пет­ро­ви­чем в его моло­до­сти, слы­шан­ное им от него само­го. Если бы это рас­ска­зал не дядя, извест­ный сво­ей прав­ди­во­стию, я бы не поверила.

Как необъ­яс­ни­мую стран­ность, впи­сы­ваю этот рас­сказ в мои воспоминания.

«Алек­сей Пет­ро­вич Ермо­лов, будучи толь­ко что про­из­ве­ден в офи­це­ры, взял отпуск и поехал в дерев­ню к мате­ри. Это было зимою. Ночью, не доез­жая несколь­ких верст до сво­е­го име­ния, он был застиг­нут такой силь­ной мете­лью, что при­нуж­ден был оста­но­вить­ся в неболь­шой дере­вуш­ке. В край­ней избе све­тил ого­нек, они к ней подъ­е­ха­ли и посту­ча­лись в окно, про­сясь пере­но­че­вать. Спу­стя несколь­ко минут, им отво­ри­ли воро­та, и пут­ни­ки въе­ха­ли в кры­тый двор. Хозя­ин ввел их в избу. Изба была про­стор­на и чиста. Перед широ­ки­ми, новы­ми лав­ка­ми сто­ял липо­вый стол; в пра­вом углу перед обра­за­ми в посе­реб­рен­ных вен­цах теп­ли­лась лам­пад­ка, — на сто­ле горе­ла саль­ная све­ча в желез­ном под­свеч­ни­ке. Наруж­ность хозя­и­на пора­зи­ла Алек­сея Пет­ро­ви­ча. Перед ним сто­ял высо­кий, бод­рый ста­рик с окла­ди­стой боро­дой и вели­ча­вым видом. В голу­бых гла­зах его све­тил­ся ум и была какая-то вле­ку­щая сила. Ден­щик внес само­вар, погре­бец с чаем и ром; Алек­сей Пет­ро­вич, рас­ку­тав­шись, рас­по­ло­жил­ся на лав­ке и, когда само­вар был готов, при­гла­сил хозя­и­на напить­ся вме­сте чаю. Раз­го­ва­ри­вая с хозя­и­ном, Ермо­лов дивил­ся его здра­во­му уму и чару­ю­ще­му взгля­ду. Когда раз­го­вор кос­нул­ся таин­ствен­ных явле­ний, Алек­сей Пет­ро­вич ска­зал, что ниче­му тако­му не верит и что все мож­но объ­яс­нить про­сто; тогда хозя­ин пред­ло­жил ему пока­зать одно явле­ние, кото­рое он едва ли объ­яс­нит себе. Алек­сей Пет­ро­вич согла­сил­ся. Ста­рик при­нес вед­ро воды, вылил ее в коте­лок, зажег по его кра­ям три вос­ко­вые свеч­ки, про­го­во­рил над водой какие-то сло­ва и велел Ермо­ло­ву смот­реть в воду, думая о том, что жела­ет видеть, сам же стал спра­ши­вать, что ему пред­став­ля­ет­ся. “Вода мутит­ся, — отве­чал Алек­сей Пет­ро­вич, — точ­но обла­ка ходят по ней; теперь вижу наш дере­вен­ский дом, ком­на­ту мате­ри, мать лежит на кро­ва­ти, на сто­ли­ке горит све­ча, перед мате­рью сто­ит гор­нич­ная, по-види­мо­му, при­ни­ма­ет при­каз; гор­нич­ная вышла, мать сни­ма­ет с руки коль­цо, кла­дет на столик”.

— Хоти­те, что­бы это коль­цо было у вас? — спро­сил старик.

— Хочу.

Ста­рик опу­стил руку в котел, вода заки­пе­ла, сму­ти­лась. Алек­сей Пет­ро­вич почув­ство­вал лег­кую дур­но­ту. Ста­рик подал ему золо­тое коль­цо, на кото­ром было выре­за­но имя его отца, год и чис­ло брака.

На дру­гой день Ермо­лов был уже дома; он нашел мать нездо­ро­вой и огор­чен­ной поте­рею сво­е­го вен­чаль­но­го кольца.

— Вче­ра вече­ром, — гово­ри­ла она, — я веле­ла подать себе воды вымыть руки, сня­ла коль­цо и поло­жи­ла на сто­лик, как почув­ство­ва­ла дур­но­ту и поза­бы­ла о нем. Когда хва­ти­лись, его уже не было, и нигде не мог­ли отыскать.

Спу­стя несколь­ко часов Алек­сей Пет­ро­вич отдал коль­цо мате­ри, гово­ря, что нашел его в спаль­ной; о слу­чив­шем­ся же нико­гда ей не ска­зы­вал»{6}.

* * *

О женить­бе отца Апол­ло­на Нико­ла­е­ви­ча, Нико­лая Апол­ло­но­ви­ча Май­ко­ва, само­уч­ки-ака­де­ми­ка, в наших семей­ных пре­да­ни­ях сохра­ни­лось сле­ду­ю­щее: Нико­лай Апол­ло­но­вич, сын дирек­то­ра мос­ков­ских теат­ров, Апол­ло­на Нико­ла­е­ви­ча, жив­ше­го откры­то, весе­ло, был в самом нача­ле сто­ле­тия очень кра­си­вый, но… бед­ный гуса­рик. Он часто ходил к нам и чуть ли не через нас позна­ко­мил­ся с домом Гусят­ни­ко­вых; одна из доче­рей послед­них, весь­ма бога­тая неве­ста, нра­ви­лась ему, но он не смел питать ника­ких надежд… Одна­жды (как кажет­ся, вес­ною 1819 года) при­шел он к нам груст­ный и задум­чи­вый. Отца мое­го не было дома. Матуш­ка спро­си­ла у него: «Что вы все такой груст­ный, Нико­лай Апол­ло­но­вич?» — и тут же взя­лась уга­дать при­чи­ну. Он сознал­ся, что так и так.

«Хоти­те, я вам пога­даю на кар­тах, — ска­за­ла матуш­ка, — мне извест­но одно осо­бен­ное гада­ние “по меся­цам”; если чему слу­чит­ся, я назо­ву вам пря­мо месяц, когда это будет, толь­ко вот какое усло­вие: если я уга­даю и мое пред­ска­за­ние сбу­дет­ся, вы долж­ны напи­сать мой порт­рет». — «Изволь­те, с боль­шим удо­воль­стви­ем! Я и так дав­но соби­ра­юсь напи­сать ваш портрет».

Матуш­ка раз­ло­жи­ла кар­ты и ска­за­ла гостю, что сва­дьба будет в сен­тяб­ре. Кар­ты ино­гда игра­ют с людь­ми стран­ные шут­ки: сыг­ра­ли они шут­ку и с Нико­ла­ем Апол­ло­но­ви­чем. Он, дей­стви­тель­но, женил­ся в сен­тяб­ре меся­це на Марье Пет­ровне Гусят­ни­ко­вой и сдер­жал сло­во: нари­со­вал порт­рет моей мате­ри на сло­но­вой кости, кото­рый хра­нит­ся в нашем семей­стве до сих пор…{7}

* * *

Этот Фро­лов — лицо неко­то­рым обра­зом исто­ри­че­ское в Москве. Он слу­жил неко­гда во фло­те и за какую-то вину раз­жа­ло­ван был в мат­ро­сы, потом опять дослу­жил­ся в офи­це­ры. Здесь он был изве­стен яко пред­ска­за­тель буду­ще­го по кар­там, и дамы при­бе­га­ли к это­му рус­ско­му Le Normand тол­па­ми; потом сде­лал­ся он извест­ным здесь по дуэ­ли, кото­рую имел с фран­цу­зом гра­фом Сали­а­сом, женив­шим­ся здесь на доче­ри г. Сухо­во-Кобы­ли­на, и кое­го он тяже­ло ранил{8}.

* * *

Под­пол­ков­ник Иван Пет­ро­вич Липран­ди женат был на фран­цу­жен­ке в Рете­ли. Жена его умер­ла в Киши­не­ве. У нее оста­лась мать; одно­го док­то­ра жена — фран­цу­жен­ка так­же; при­шли к ней про­ве­сти вечер. Эта док­тор­ша была нечто вро­де г‑жи Нор­ман. Я попро­сил ее зага­дать о моей судь­бе: пики пада­ли на мое­го коро­ля. Кон­чи­лось на том, что мне пред­сто­я­ли чрез­вы­чай­ное огор­че­ние, несчаст­ная доро­га и неиз­вест­ная отда­лен­ная будущ­ность{9}.

* * *

Гово­ря о тетуш­ке Алек­сан­дре Гав­ри­ловне, не могу умол­чать о боль­шой стран­но­сти, хоро­шо извест­ной всей ее семье. Как ни смеш­но в наш век об этом гово­рить, но она заме­ча­тель­но вер­но гада­ла по кар­там. Рас­кла­ды­ва­ла она их по мето­де Le Normand, зна­ме­ни­той гадаль­щи­цы, кото­рой верил так сле­по Напо­ле­он I{10}.

* * *

У отца мое­го был доб­рый при­я­тель, некто Штольц, слу­жив­ший при теат­ре и неред­ко снаб­жав­ший матуш­ку биле­та­ми на ложи. У него была сест­ра, пом­нит­ся, Ели­са­ве­та Пет­ров­на, ста­рая, высо­кая, сухая, но умная и реши­тель­ная дева, зна­ме­ни­тая в свое вре­мя воро­жея. Не имея дол­го изве­стий о муже, матуш­ка нача­ла было бес­по­ко­ить­ся и попро­си­ла Ели­са­ве­ту Пет­ров­ну пово­ро­жить ей. Ели­са­ве­та Пет­ров­на, раз­ло­жив кар­ты, в ту же мину­ту сказала:

— Не тре­вожь­тесь: Иван Ива­но­вич здо­ров и при­е­дет сегодня.

Матуш­ка засмеялась.

— Не вери­те, Кате­ри­на Яко­влев­на? — воз­ра­зи­ла воро­жея. — Я оста­нусь у вас, чтоб быть сви­де­тель­ни­цею его приезда.

Они поужи­на­ли, и, гото­вясь идти спать, матуш­ка ста­ла сме­ять­ся над ее предсказанием.

— Не смей­тесь, Кате­ри­на Яко­влев­на, еще день не про­шел: толь­ко поло­ви­на двенадцатого.

В эту самую мину­ту послы­шал­ся кон­ский топот, стук колес и звон коло­коль­чи­ка. Дорож­ная повоз­ка оста­но­ви­лась у крыль­ца. Они выбе­жа­ли навстре­чу — это был их путе­ше­ствен­ник!{11}

* * *

Рас­ска­жу здесь кста­ти одно пред­ска­за­ние и для это­го поз­во­лю себе пре­рвать мой рас­сказ доволь­но длин­ным отступлением.

Род­ной дядя моей мате­ри гене­рал-пору­чик Иван Алфе­рье­вич Пиль был намест­ни­ком, или гене­рал-губер­на­то­ром, Сиби­ри и жил в Иркут­ске вме­сте с сво­ею женою Ели­за­ве­той Ива­нов­ной, с доче­рью Кате­ри­ной Ива­нов­ной и ее мужем Сте­па­ном Федо­ро­ви­чем, кото­рый при­хо­дил­ся мне дво­ю­род­ный дядя и о кото­ром я не раз упо­ми­нал уже в про­дол­же­ние мое­го рассказа.

В Сиби­ри жил в это вре­мя ста­ри­чок швед, кото­рый, будучи еще ребен­ком, был взят в плен вме­сте с сво­им отцом, кото­рый сослан был в Сибирь и там остал­ся. Этот ста­ри­чок имел под горо­дом Иркут­ском зем­ли­цу и дом, где и жил. По вся­кой год на празд­ни­ки Рож­де­ства при­ез­жал в Иркутск и оста­нав­ли­вал­ся у одной ста­руш­ки, его знакомой.

Она была вхо­жа к жене намест­ни­ка и рас­ска­зы­ва­ла ей, что швед нака­нуне ново­го года про­во­дит ночь на вер­ху ее дома, зани­ма­ет­ся наблю­де­ни­я­ми звезд и мно­гое по звез­дам предсказывает.

Одна­жды рас­ска­за­ла она с неко­то­рым стра­хом, что в этом году, по пред­ска­за­нию ста­ри­ка, падет насиль­ствен­но одна коро­но­ван­ная гла­ва. Это пред­ска­за­ние испол­ни­лось каз­нию Людо­ви­ка XVI, о кото­рой, само собою разу­ме­ет­ся, изве­стие в Сибирь при­шло не скоро.

Вслед­ствие это­го пред­ска­за­ния Ели­за­ве­та Ива­нов­на про­си­ла ста­руш­ку спро­сить шве­да: что будет с Рос­си­ею. Вот его ответ, кото­рый она пере­ска­за­ла с неко­то­рым удивлением.

После Ека­те­ри­ны будет цар­ство­вать Павел недол­го, после него всту­пит на пре­стол сын его Алек­сандр, кое­го цар­ство­ва­ние будет слав­но. Одна­ко у него пря­мых наслед­ни­ков не будет, и насле­ду­ет ему не брат его Кон­стан­тин, а кто-то дру­гой. (Тогда, в 1793 году Нико­лай Пав­ло­вич еще не родил­ся.) И это цар­ство­ва­ние будет тако­во, что луч­ше бы людям не родить­ся. А кто после него будет цар­ство­вать (это Алек­сандр II), того цар­ство­ва­ние будет самое бла­го­по­луч­ное и все будут благоденствовать.

Дядя Сте­пан Федо­ро­вич, рас­ска­зы­вая мне это, все­гда при­бав­лял: «Как хочешь, суди; а я ста­рич­ку верю: Кон­стан­тин Пав­ло­вич не будет царствовать!»

К это­му я дол­жен при­ба­вить, что озна­чен­ный мой дядя умер преж­де Алек­сандра, имен­но в июле меся­це 1825 года. Сле­до­ва­тель­но, рас­ска­зы­вал мне это, когда еще никто не мог и подо­зре­вать об исклю­че­нии Кон­стан­ти­на от пре­сто­ло­на­сле­дия{12}.

Извест­ность Пуш­ки­на, и лите­ра­тур­ная, и лич­ная, с каж­дым днем воз­рас­та­ла. Моло­дежь твер­ди­ла наизусть его сти­хи, повто­ря­ла остро­ты его и рас­ска­зы­ва­ла о нем анек­до­ты. Все это, как водит­ся, было частью спра­вед­ли­во, частью вымыш­ле­но. Одно обсто­я­тель­ство оста­ви­ло Пуш­ки­ну силь­ное впе­чат­ле­ние. В это вре­мя нахо­ди­лась в Петер­бур­ге ста­рая нем­ка, по име­ни Кир­гоф. В чис­ло раз­лич­ных ее заня­тий вхо­ди­ло и гада­ние. Одна­жды утром Пуш­кин зашел к ней с несколь­ки­ми това­ри­ща­ми. Г‑жа Кир­гоф обра­ти­лась пря­мо к нему, гово­ря, что он чело­век заме­ча­тель­ный, рас­ска­за­ла вкрат­це его про­шед­шую и насто­я­щую жизнь; потом нача­ла пред­ска­за­ния — спер­ва еже­днев­ных обсто­я­тельств, а потом важ­ных эпох его буду­ще­го. Она ска­за­ла ему меж­ду про­чим: «Вы сего­дня буде­те иметь раз­го­вор о служ­бе и полу­чи­те пись­мо с день­га­ми». О служ­бе Пуш­кин нико­гда не гово­рил и не думал; пись­мо с день­га­ми полу­чить ему было неот­ку­да; день­ги он мог иметь толь­ко от отца, но, живя у него в доме, он полу­чил бы их, конеч­но, без пись­ма. Пуш­кин не обра­тил боль­шо­го вни­ма­ния на пред­ска­за­ния гадаль­щи­цы. Вече­ром того дня, выхо­дя из теат­ра до окон­ча­ния пред­став­ле­ния, он встре­тил­ся с гене­ра­лом Орло­вым. Они раз­го­во­ри­лись. Орлов кос­нул­ся до служ­бы и сове­то­вал Пуш­ки­ну оста­вить свое Мини­стер­ство и надеть эпо­ле­ты. Раз­го­вор про­дол­жал­ся доволь­но дол­го, по край­ней мере, это был самый про­дол­жи­тель­ный изо всех, кото­рые он имел о сем пред­ме­те. Воз­вра­тясь домой, он нашел у себя пись­мо с день­га­ми. Оно было от одно­го лицей­ско­го това­ри­ща, кото­рый на дру­гой день отправ­лял­ся за гра­ни­цу; он заез­жал про­стить­ся с Пуш­ки­ным и запла­тить ему какой-то кар­точ­ный долг, еще школь­ной их шало­сти. Г‑жа Кир­гоф пред­ска­за­ла Пуш­ки­ну раз­ные обсто­я­тель­ства, с ним впо­след­ствии сбыв­ши­е­ся, пред­ска­за­ла его женить­бу и, нако­нец, преж­де­вре­мен­ную смерть, пре­ду­пре­див, что дол­жен ожи­дать ее от руки высо­ко­го, бело­ку­ро­го чело­ве­ка. Пуш­кин, и без того несколь­ко суе­вер­ный, был пора­жен посте­пен­ным испол­не­ни­ем этих пред­ска­за­ний и часто об этом рас­ска­зы­вал{13}.

* * *

К это­му пре­да­нию о гадаль­щи­це Кирх­гоф не можем не при­со­еди­нить ее рас­ска­за, слы­шан­но­го нами от одной (ныне умер­шей) близ­кой род­ствен­ни­цы кня­зя Шахов­ско­го. «Неде­ли за две до 14 декаб­ря 1825 года, у кня­зя были в гостях граф М. А. Мило­ра­до­вич и А. И. Яку­бо­вич. В тоже вре­мя к кня­зю при­шла ста­руш­ка-нем­ка, масте­ри­ца гадать в кар­ты. Сидя с нами, деви­ца­ми, у чай­но­го сто­ла, она, по нашей прось­бе, гада­ла, пред­ска­зы­вая каж­дой из нас раз­ные раз­но­сти. Наш говор при­влек в сто­ло­вую гра­фа Мило­ра­до­ви­ча. Он, шутя, при­пуг­нул воро­жею, ска­зав, что ее вышлет с жан­дар­ма­ми из сто­ли­цы; потом попро­сил раз­ло­жить ему кар­ты, бро­сив ей на стол два­дца­ти­пя­ти­руб­ле­вую ассиг­на­цию. Гадаль­щи­ца пови­но­ва­лась и затем объ­яви­ла, что не сме­ет ска­зать гра­фу его буду­ще­го, из бояз­ни его испу­гать. Это рас­сме­ши­ло его, и он настой­чи­во тре­бо­вал отве­та. Тогда воро­жея попро­си­ла его вый­ти с нею в дру­гую ком­на­ту. Граф испол­нил ее жела­ние: она что-то дол­го гово­ри­ла ему и воз­вра­ти­лась к нам, види­мо взвол­но­ван­ная. Немно­го пого­дя, в сто­ло­вую вошли граф, Яку­бо­вич и князь Шахов­ской. По насто­я­тель­ным тре­бо­ва­ни­ям Яку­бо­ви­ча, воро­жея гада­ла и ему и точ­но так же по сек­ре­ту, в сосед­ней ком­на­те, ска­за­ла Яку­бо­ви­чу, что ему вышло в кар­тах. Меж­ду тем, мы все при­сту­пи­ли к гра­фу, про­ся, что­бы он объ­явил нам, что ему ска­за­ла воро­жея. Он сме­ясь ска­зал: “вооб­ра­зи­те, mesdames, кол­ду­нья ска­за­ла мне, что через две неде­ли я буду убит!” Яку­бо­вич воз­вра­тил­ся с лицом мрач­нее обык­но­вен­но­го. Князь и граф спро­си­ли: не пред­ска­за­но ли и ему что-нибудь подоб­ное? “Еще хуже, — отве­чал Яку­бо­вич, — но я нико­му это­го не ска­жу”»{14}.

* * *

Извест­но, что Пуш­кин был очень суе­ве­рен. Он сам мне не раз рас­ска­зы­вал факт, с пол­ною верой в его непо­гре­ши­мость — и рас­сказ этот в одном из вари­ан­тов попал в печать. Я рас­ска­жу так, как слы­шал от само­го Пуш­ки­на: в 1817 или 1818 году, то есть вско­ре по выпус­ке из Лицея, Пуш­кин встре­тил­ся с одним из сво­их при­я­те­лей, капи­та­ном лейб-гвар­дии Измай­лов­ско­го пол­ка (забыл его фами­лию). Капи­тан при­гла­сил поэта зай­ти к зна­ме­ни­той в то вре­мя в Петер­бур­ге какой-то гадаль­щи­це: бары­ня эта мастер­ски пред­ска­зы­ва­ла по лини­ям на ладо­нях к ней при­хо­дя­щих лиц. Погля­де­ла она на руку Пуш­ки­на и заме­ти­ла, что чер­ты, обра­зу­ю­щие фигу­ру, извест­ную в хиро­ман­тии под име­нем сто­ла, обык­но­вен­но схо­дя­щи­е­ся к одной сто­роне ладо­ни, у Пуш­ки­на ока­за­лись совер­шен­но друг дру­гу парал­лель­ны­ми… Воро­жея вни­ма­тель­но и дол­го их рас­смат­ри­ва­ла и нако­нец объ­яви­ла, что вла­де­лец этой ладо­ни умрет насиль­ствен­ной смер­тью, его убьет из-за жен­щи­ны бело­ку­рый муж­чи­на… Взгля­нув затем на ладонь капи­та­на, воро­жея с ужа­сом объ­яви­ла, что офи­цер так­же погиб­нет насиль­ствен­ной смер­тью, но погиб­нет гораз­до ранее про­тив его при­я­те­ля: быть может, на днях…

Моло­дые люди вышли сму­щен­ные… На дру­гой день Пуш­кин узнал, что капи­тан убит утром в казар­мах одним сол­да­том. Был ли сол­дат пьян или при­ве­ден был в бешен­ство каким-нибудь выска­зы­ва­ни­ем, сде­лан­ным ему капи­та­ном, как бы то ни было, но сол­дат схва­тил ружье и шты­ком зако­лол сво­е­го рот­но­го коман­ди­ра… Столь ско­рое осу­ществ­ле­ние одно­го пред­ска­за­ния воро­жеи так подей­ство­ва­ло на Пуш­ки­на, что тот еще осе­нью 1835 года, едучи со мной из Петер­бур­га в дерев­ню, вспо­ми­нал об этом эпи­зо­де сво­ей моло­до­сти и гово­рил, что ждет и над собой испол­не­ния про­ро­че­ства кол­ду­ньи{15}.

* * *

В мно­го­лет­нюю мою при­язнь с Пуш­ки­ным… я часто слы­шал от него само­го об этом про­ис­ше­ствии; он любил рас­ска­зы­вать его в ответ на шут­ки, воз­буж­да­е­мые его верою в раз­ные при­ме­ты. Сверх того, он в моем при­сут­ствии не раз рас­ска­зы­вал об этом имен­но при тех лицах, кото­рые были у гадаль­щи­цы при самом гада­нии, при­чем ссы­лал­ся на них. Для про­вер­ки и попол­не­ния напе­ча­тан­ных уже рас­ска­зов счи­таю нуж­ным при­со­еди­нить все то, о чем пом­ню поло­жи­тель­но, в допол­не­ние преж­не­го, вос­ста­нов­ляя то, что в них пере­би­то или пере­ина­че­но. Пред­ска­за­ние было о том, во-пер­вых, что он ско­ро полу­чит день­ги; во-вто­рых, что ему будет сде­ла­но неожи­дан­ное пред­ло­же­ние; в‑третьих, что он про­сла­вит­ся и будет куми­ром сооте­че­ствен­ни­ков; в‑четвертых, что он два­жды под­верг­нет­ся ссыл­ке; нако­нец, что он про­жи­вет дол­го, если на 37‑м году воз­рас­та не слу­чит­ся с ним какой беды от белой лоша­ди, или белой голо­вы, или бело­го чело­ве­ка (weisser Ross, weisser Kopf, Weisser Mensch), кото­рых и дол­жен он опа­сать­ся{16}.

А. Пуш­кин, в быт­ность свою в Москве, рас­ска­зы­вал в кру­гу дру­зей, что какая-то в Санкт-Петер­бур­ге угад­чи­ца на кофе, нем­ка Кир­ш­гоф, пред­ска­за­ла ему, что он будет два­жды в изгна­нии, и какой-то грек-пред­ска­за­тель в Одес­се под­твер­дил ему сло­ва нем­ки. Он возил Пуш­ки­на в лун­ную ночь в поле, спро­сил чис­ло и год его рож­де­ния и, сде­лав закли­на­ния, ска­зал ему, что он умрет от лоша­ди или от бело­во­ло­со­го чело­ве­ка. Пуш­кин жалел, что поза­был спро­сить его: чело­ве­ка бело­ку­ро­го или седо­го долж­но опа­сать­ся ему. Он гово­рил, что все­гда с каким-то отвра­ще­ни­ем ста­вит свою ногу в стре­мя{17}.

* * *

Не пом­ню, кто имен­но, но какая-то зна­ме­ни­тая в то вре­мя гадаль­щи­ца пред­ска­за­ла поэту, что он будет убит «от белой голо­вы». С тех пор Пуш­кин опа­сал­ся бело­ку­рых. Он сам рас­ска­зы­вал, как, воз­вра­ща­ясь из Бес­са­ра­бии в Петер­бург после ссыл­ки, в каком-то горо­де он был при­гла­шен на бал к мест­но­му губер­на­то­ру. В чис­ле гостей Пуш­кин заме­тил одно­го свет­ло­гла­зо­го, бело­ку­ро­го офи­це­ра, кото­рый так при­сталь­но и вни­ма­тель­но осмат­ри­вал поэта, что тот, вспом­нив про­ро­че­ство, поспе­шил уда­лить­ся от него из залы в дру­гую ком­на­ту, опа­са­ясь, как бы тот не взду­мал его убить. Офи­цер после­до­вал за ним, и так и про­хо­ди­ли они из ком­на­ты в ком­на­ту в про­дол­же­ние боль­шей части вече­ра. «Мне и совест­но и нелов­ко было, — гово­рил поэт, — и, одна­ко, я дол­жен сознать­ся, что поря­доч­но-таки струх­нул»{18}.

* * *

По сло­вам Нащо­ки­на и жены его, Пуш­кин был испол­нен пред­рас­суд­ков суе­ве­рия, испол­нен веры в раз­ные при­ме­ты… В Петер­бург раз при­е­ха­ла гада­тель­ни­ца Кир­гоф. Ники­та и Алек­сандр Все­во­лод­ские и Манс­уров (Павел), актер Сос­ниц­кий и Пуш­кин отпра­ви­лись к ней (она жила око­ло Мор­ской). Спер­ва она рас­кла­ды­ва­ла кар­ты для Все­во­лод­ско­го и Сос­ниц­ко­го. После них Пуш­кин попро­сил ее зага­дать и про него. Раз­ло­жив кар­ты, она с неко­то­рым изум­ле­ни­ем ска­за­ла: «О! Это голо­ва важ­ная! Вы чело­век не про­стой!» (То есть ска­за­ла в этом смыс­ле, пото­му что, веро­ят­но, она не зна­ла по-рус­ски. Сло­ва ее пора­зи­ли Все­во­лод­ско­го и Сос­ниц­ко­го, ибо дей­стви­тель­но были спра­вед­ли­вы.) Она, меж­ду про­чим, пред­ве­ща­ла ему, что он умрет или от белой лоша­ди, или от белой голо­вы (Weisskopf). После Пуш­кин в Москве перед женить­бой, думая отпра­вить­ся в Поль­шу, гово­рил, что, вер­но, его убьет Вей­скопф, один из поль­ских мятеж­ни­ков, дей­ство­вав­ших в тогдаш­нюю вой­ну{19}.

* * *

Я была очень рада, когда кон­чил­ся раз­го­вор о маг­не­тиз­ме, хотя занял его дру­гой, еще менее инте­рес­ный, — о посе­ще­нии духов, о пред­ска­за­ни­ях и о мно­гом, каса­ю­щем­ся суеверия.

«Вам, может быть, пока­жет­ся уди­ви­тель­ным, — начал опять гово­рить Пуш­кин, — что я верю мно­го­му неве­ро­ят­но­му и непо­сти­жи­мо­му; быть таким суе­вер­ным заста­вил меня один слу­чай. Раз пошел я с Н[икитой] В[севолодовичем] В[севоложским] ходить по Нев­ско­му про­спек­ту, и из про­каз зашли к кофей­ной гадаль­щи­це. Мы про­си­ли ее пога­дать и, не гово­ря о про­шед­шем, ска­зать буду­щее. “Вы, — ска­за­ла она мне, — на этих днях встре­ти­тесь с вашим дав­ниш­ним зна­ко­мым, кото­рый вам будет пред­ла­гать хоро­шее по служ­бе место; потом, в ско­ром вре­ме­ни, полу­чи­те через пись­мо неожи­дан­ные день­ги; а тре­тье; я долж­на вам ска­зать, что вы кон­чи­те вашу жизнь неесте­ствен­ною смер­тью…” Без сомне­ния, я забыл в тот же день и о гада­нии, и о гадаль­щи­це. Но спу­стя неде­ли две после это­го пред­ска­за­ния, и опять на Нев­ском про­спек­те, я дей­стви­тель­но встре­тил­ся с моим дав­ниш­ним при­я­те­лем, кото­рый слу­жил в Вар­ша­ве при вели­ком кня­зе Кон­стан­тине Пав­ло­ви­че и пере­шел слу­жить в Петер­бург; он мне пред­ла­гал и сове­то­вал занять его место в Вар­ша­ве, уве­рял меня, что цеса­ре­вич это­го жела­ет. Вот пер­вый раз после гада­ния, когда я вспом­нил о гадаль­щи­це. Через несколь­ко дней после встре­чи с зна­ко­мым я в самом деле полу­чил с почты пись­мо с день­га­ми; и мог ли ожи­дать их? Эти день­ги при­слал мне лицей­ский това­рищ, с кото­рым мы, быв­ши еще уче­ни­ка­ми, игра­ли в кар­ты, и я его обыг­ры­вал. Он, полу­ча после умер­ше­го отца наслед­ство, при­слал мне долг, кото­рый я не толь­ко не ожи­дал, но и забыл о нем. Теперь надо сбыть­ся тре­тье­му пред­ска­за­нию, и я в этом совер­шен­но уве­рен…»{20}

* * *

Явля­ет­ся в Моск­ву А. С. Пуш­кин, видит Ека­те­ри­ну Нико­ла­ев­ну Уша­ко­ву в бла­го­род­ном собра­нии, влюб­ля­ет­ся и зна­ко­мит­ся. Завя­зы­ва­ет­ся тес­ная сер­деч­ная друж­ба, и нако­нец, после про­дол­жи­тель­ной пере­пис­ки, Ека­те­ри­на Уша­ко­ва согла­ша­ет­ся вый­ти за него замуж. В это вре­мя в Москве жила извест­ная гадаль­щи­ца, у кото­рой неко­гда был (или бывал даже) госу­дарь Алек­сандр Пав­ло­вич. Пуш­кин не раз выска­зы­вал жела­ние побы­вать у этой гадаль­щи­цы; но Е. Н. Уша­ко­ва посто­ян­но отго­ва­ри­ва­ла его. Одна­жды Пуш­кин при­шел к Уша­ко­вым и в раз­го­во­ре сооб­щил, что он был у гадаль­щи­цы, кото­рая пред­ска­за­ла ему, что он «умрет от сво­ей жены». Хотя это ска­за­но было как бы в шут­ку, как неле­пое вра­нье гадаль­щи­цы, — одна­ко Е. Н. Уша­ко­ва взгля­ну­ла на это пред­ска­за­ние забот­ли­во и объ­яви­ла Пуш­ки­ну, что, так как он не послу­шал­ся ее и был у гадаль­щи­цы, то она сомне­ва­ет­ся в силе его люб­ви к ней; а, с дру­гой сто­ро­ны, пред­ве­ща­ние, хотя бы и несбы­точ­ное, все-таки заста­ви­ло бы ее посто­ян­но думать и опа­сать­ся за себя и за жизнь чело­ве­ка, кото­ро­го она без­гра­нич­но полю­бит, если сде­ла­ет­ся его женою; поэто­му она и реша­ет­ся отка­зать ему для него же само­го. Дело разо­шлось{21}.

* * *

Был уже час один­на­дца­тый ночи; в это вре­мя при­е­хал Гон­ча­ров, брат жены Пуш­ки­на. Нащо­кин, не дав сесть гостю, заки­дал его вопро­са­ми: «Что? что? Нет ли како­го при­ят­но­го изве­стия? Будет ли жив? Не смер­тель­на ли рана?» Гон­ча­ров отве­чал, что судя по послед­не­му пись­му, где опи­сы­ва­ют забо­ты док­то­ров, осо­бен­но Арн­да, при­слан­но­го самим госу­да­рем — мож­но наде­ять­ся на бла­го­по­луч­ный исход…

Нащо­кин вдруг пере­бил его:

— Ты зна­ешь Дантеса?

— Да.

— Какой цвет волос у него?

— Бело­ку­рый.

— Конец! Конец! надеж­ды нет! Алек­сандр Сер­ге­е­вич умрет от раны!.. ника­кие Арн­ды не помо­гут. Умрет непременно!

Мы в недо­уме­нии спра­ши­ва­ем: как? поче­му? какое отно­ше­ние бело­ку­рых волос Дан­те­са к смер­ти его соперника?

— А вот какое: ему пред­ска­за­на такая смерть. Это стран­ная непо­сти­жи­мая, даже — как мы и тогда дума­ли — неве­ро­ят­ная вещь… а вот теперь ока­зы­ва­ет­ся веро­ят­ной! Вот что Пуш­кин рас­ска­зы­вал мне, а при мне и дру­гим, об извест­ной в Петер­бур­ге воро­жее. «Раз, после пируш­ки, Все­во­лож­ский, я и актер Сос­ниц­кий поеха­ли воро­жить. Гадаль­щи­ца, гля­дя на руку Сос­ниц­ка­го, с удив­ле­ни­ем ска­за­ла: “ай, ай! в пер­вый раз вижу тако­го счаст­ли­во­го чело­ве­ка! Вас, гос­по­дин, все любят… все, все, нет тако­го, кто бы вас узнал и не полю­бил! счаст­лив­чик! ай! ай! Какой вы счаст­лив­чик!” А Сос­ниц­кий, под­миг­нув нам, ска­зал тихо: “вер­но, шель­ма, зна­ет меня по сцене?”

Когда дошла оче­редь до меня, про­дол­жал Пуш­кин, воро­жея нача­ла тем: “о, голо­ва! голова!”

(Пуш­кин с удо­воль­стви­ем повто­рял в рас­ска­зе эти сло­ва, заме­тил Нащокин.)

— Вот и вы, гос­по­дин, тоже люби­мы мно­ги­ми, но не все­ми, у вас есть враги…

— Верю, но я про­шу ска­зать мне, какою смер­тью я умру?

Воро­жея отка­зы­ва­ет­ся пред­ска­зы­вать подоб­ные вещи, я наста­и­ваю, уве­ряю, что ни поли­ция не узна­ет, ни сам я не боюсь смер­ти. Уго­во­ри­ли, упро­си­ли гадаль­щи­цу, и вот что она ска­за­ла: “Вас убьет бело­ку­рый муж­чи­на”»[27].

После рас­ска­за Павел Вои­но­вич, уби­тый горем, с совер­шен­ной уве­рен­но­стью при­ба­вил: «Вот уви­ди­те, что ско­ро при­дет изве­стие об его смер­ти! Бед­ный, несчаст­ный друг! Зна­е­те ли, что из всех заблуж­де­ний моло­до­сти, даже вос­пе­тых им сти­ха­ми, он за одно толь­ко уко­рял сам себя, с душев­ным искрен­ним пока­я­ни­ем про­кли­нал одно свое про­ти­во­ре­ли­ги­оз­ное сти­хо­тво­ре­ние. “Кля­нусь Богом (часто гово­рил он мне), я с радо­стью отдал бы пол­жиз­ни, если б мог уни­что­жить суще­ство­ва­ние это­го мерз­ко­го бого­хуль­ства!” И вот ров­но пол­жиз­ни отда­ет по воле Про­ви­де­ния! Будем же, дру­зья, молить­ся, да про­стит Бог заблуж­де­ние поэта!»

И мы, почти уве­рен­ные в ско­рой смер­ти Пуш­ки­на, груст­ные и без­на­деж­ные рас­ста­лись с дру­гом его{22}.

О чаро­де­ях и вещунах

Искус­ство пред­ви­деть буду­щее во мно­гих слу­ча­ях есть не что иное, как искус­ство наблю­дать про­шед­шее. В сем отно­ше­нии искус­ство это бес­цен­но и полезно.

Звез­до­слов (аст­ро­ном), пред­ска­зы­ва­ю­щий затме­ние; ора­тай, пред­ве­ща­ю­щий непо­го­ду; пол­ко­во­дец, упо­ва­ю­щий на побе­ду; врач, ожи­да­ю­щий пере­ло­ма болез­ни; нако­нец, поли­тик, предуве­дом­ля­ю­щий о важ­ных госу­дар­ствен­ных пере­ме­нах — суть люди, кото­рые, будучи искус­нее дру­гих, уме­ют при­но­ро­вить к буду­ще­му заме­ча­ния, сде­лан­ные ими о прошедшем.

Хал­дей­ские пас­ту­хи, веро­ят­но, были пер­вые звез­до­сло­вы на Зем­ле. Про­во­дя жизнь свою в поле, под откры­тым небом, они име­ли доволь­но вре­ме­ни при­ме­чать все его пере­ме­ны и все дви­же­ния бес­чис­лен­ных све­тил, а сле­до­ва­тель­но, и преду­га­ды­вать их влияние.

Видя юность рат­ни­ков Пом­пе­е­вых и худое поло­же­ние вой­ска его, Цезарь лег­ко мог пред­ви­деть и сме­ло пред­ска­зать успех бит­вы Фарсальской.

Тому, что во Фран­ции имел несча­стие быть само­вид­цем два­дца­то­го июня, немно­го надоб­но было поли­ти­ки, что­бы преду­га­дать про­ис­ше­ствия деся­то­го августа.

Не нуж­но быть чаро­де­ем для того, чтоб судить по дей­ствию о при­чине, и наобо­рот: для того, чтоб видя, как один чело­век на ули­це бро­са­ет­ся на двух, пред­ска­зать, что он будет убит или жесто­ко ранен.

Нау­ка лице­га­да­ния (L’art phisionomical) не есть вол­шеб­ство, как мно­гие дума­ли. Если спра­вед­ли­во, в чем я и не сомне­ва­юсь, что стра­сти с боль­шею или мень­шею живо­стию изоб­ра­жа­ют­ся на лице нашем, то со вре­ме­нем необ­хо­ди­мо долж­ны оне оста­вить на нем сле­ды, кото­рые вни­ма­тель­ный испы­та­тель без тру­да может заме­тить. Ста­ло быть, нет ниче­го уди­ви­тель­но­го в том, что Лафа­тер умел отга­ды­вать харак­тер чело­ве­ка по чер­там его. Когда в 1796 году пока­за­ли ему изоб­ра­же­ние побе­ди­те­ля при Арко­ле, не ска­зы­вая его име­ни, он вни­ма­тель­но его рас­смат­ри­вал и нако­нец ска­зал лако­ни­че­ски: свер­ху орел, сни­зу тигр. Он не ошибся.

Напро­тив, не так удоб­но понять и объ­яс­нить нау­ку чере­по­сло­вия (L’art cranologique). Я почти готов вклю­чить в чис­ло вол­шеб­ни­ков немец­ко­го док­то­ра, при­шед­ше­го учить нас, что мы на чере­пе сво­ем носим зна­ки и дока­за­тель­ства наших поро­ков и доб­ро­де­те­лей; что мы родим­ся, одни с гор­бом высо­ко­ме­рия, дру­гие с буг­ром гра­би­тель­ства; те со впа­ди­ною лжи, а сии с воз­вы­ше­ни­ем гения… Не вхо­дя в даль­ней­шее раз­би­ра­тель­ство сего пред­ме­та, мы поз­во­лим себе толь­ко заме­тить, что систе­ма док­то­ра Гал­ля, если бы она была спра­вед­ли­ва, раз­ру­ши­ла бы до осно­ва­ния нрав­ствен­ное зда­ние наше, осно­ван­ное на сво­бо­де делать доб­ро и зло.

При­со­во­куп­лю еще заме­ча­ние, но про­сто исто­ри­че­ское. Вот уже в тече­ние трид­ца­ти лет появи­лось во Фран­ции трое зна­ме­ни­тых чуже­зем­ных вра­чей, гг. Месмер, Кал­лио­ст­ро и Галль, кото­рые в XV веке без сомне­ния были бы сожже­ны живые, как вол­шеб­ни­ки, и кото­рые в кон­це XVIII и нача­ле XIX века осно­ва­ли шко­лы Эмпи­риз­ма (шар­ла­тан­ства)[28].

К сча­стию, не жгут уже нико­го во Фран­ции, но еще и теперь верят в ней колдунам.

Напрас­но фило­со­фия во все вре­ме­на ста­ра­лась пода­вить вли­я­ние их на чернь. — Доко­ле будут суще­ство­вать глуп­цы и без­дель­ни­ки, дото­ле будут чаро­деи и сума­сбро­ды, гото­вые с ними советоваться.

В самые про­све­щен­ные вре­ме­на народ нико­гда не был столь­ко обра­зо­ван, что­бы понять, что нет ни малей­ше­го соот­но­ше­ния меж­ду его буду­щим и чер­вон­ною дамою, или смеш­ны­ми изоб­ра­же­ни­я­ми, начер­ты­ва­е­мы­ми пред гла­за­ми его; еще менее пой­мет он, что ред­ко оста­нем­ся мы в выиг­ры­ше, узнав буду­щую судь­бу свою; что бла­го­де­тель­ная При­ро­да, наки­нув на нее непро­ни­ца­е­мый покров, изба­ви­ла нас от вели­чай­ших горе­стей; и что опас­ней­шие вра­ги наши суть сии самые обман­щи­ки, с кото­ры­ми спе­шим мы сове­то­вать­ся с таким усер­ди­ем, как буд­то бы обла­да­ли они столь же счаст­ли­вою спо­соб­но­стью читать в буду­щем, как и оби­рать наши карманы.

Если Ностра­да­мус, Ланд­сберг, Иосиф Спра­вед­ли­вый и дру­гие сохра­ни­ли над ума­ми неко­то­рую власть, бес­пре­стан­но под­дер­жи­ва­е­мую неве­же­ством и суе­ве­ри­ем, то мож­но ли сему удив­лять­ся? Для них верить есть необ­хо­ди­мей­шая потреб­ность, а, к несча­стию, лег­че заста­вить их верить вымыс­лам, самым бес­смыс­лен­ным и неле­пым, неже­ли обра­тить к мне­ни­ям здра­вым и спасительным.

Но что думать, когда мужи, назы­ва­е­мые про­све­щен­ны­ми, и дамы пер­вых сте­пе­ней застав­ля­ют рас­кла­ды­вать себе кар­ты, верят гада­ни­ям, сте­ка­ют­ся для сове­ща­ния к воро­же­ям и меч­та­тель­ни­цам?.. Видишь это и с тру­дом веришь, хотя видишь соб­ствен­ны­ми сво­и­ми гла­за­ми…{23}

Глава XV

«В кон­це про­шед­ше­го века и в пер­вой чет­вер­ти нынеш­не­го изве­стен был мно­ги­ми сбыв­ши­ми­ся пред­ска­за­ни­я­ми монах Авель»{1}

Монах Авель[29] родил­ся в Туль­ской губер­нии Алек­син­ско­го уез­да, в селе Аку­ло­ве, при­над­ле­жав­шем Дмит­рию Льво­ви­чу Нарыш­ки­ну. Роди­те­ли его были кре­пост­ные кре­стьяне. Имя, дан­ное ему при кре­ще­нии, неиз­вест­но. На два­дца­том году от роду он начал стран­ство­вать, стран­ство­вал девять лет, потом посе­лил­ся в Вала­ам­ском мона­сты­ре при игу­мене Наза­рии. «Там, — как гово­рит Авель в сво­их запис­ках, — свы­ше веде­но ему ска­зы­вать и про­по­ве­до­вать тай­ны Божий и судь­бы Его». После того он оста­вил ост­ров Вала­ам и пере­шел в Нико­ла­ев­ский Бабай­ский мона­стырь, здесь он соста­вил и напи­сал пер­вое свое про­ро­че­ское ска­за­ние: в нем пред­ска­зал он кон­чи­ну Импе­ра­три­цы Ека­те­ри­ны II, за что немед­лен­но был вытре­бо­ван в Петер­бург и заклю­чен в казе­мат Пет­ро­пав­лов­ской кре­по­сти. Пред­ска­за­ние ско­ро сбы­лось. Импе­ра­тор Павел, рас­по­ло­жен­ный ко все­му таин­ствен­но­му, вско­ре захо­тел видеть про­ри­ца­те­ля, бесе­до­вал с ним наедине, осво­бо­дил из зато­че­ния и дал ему пол­ную сво­бо­ду жить, где хочет, и пере­хо­дить по про­из­во­лу с места на место. Воз­вра­тясь на Бабай­ки, Авель про­во­дил боль­шую часть вре­ме­ни в Костро­ме, где поль­зо­вал­ся все­об­щим ува­же­ни­ем. Мно­гие обра­ща­лись к нему с жела­ни­я­ми знать буду­щее, но он, как здесь, так и после в раз­ных местах, все­гда отве­чал, что не ода­рен про­зор­ли­во­стию и не может пред­ска­зать ниче­го, кро­ме того, что ему веле­но будет свы­ше. За обе­дом у костром­ско­го губер­на­то­ра Лум­па Авель пред­ска­зал вре­мя и подроб­но­сти кон­чи­ны Импе­ра­то­ра Пав­ла. Заклю­чен­ный в Шлис­сель­бург­скую кре­пость про­ри­ца­тель ско­ро был выпу­щен с преж­ни­ми правами.

К это­му вре­ме­ни отно­сит­ся пере­пис­ка Аве­ля с гра­фи­ней И. А. Потем­ки­ной, кото­рая име­ла к нему неогра­ни­чен­ное дове­рие, и зна­ком­ство его с гра­фи­ней А. И. Каменской.

Через несколь­ко лет Авель сно­ва выска­зал про­ро­че­ство о вступ­ле­нии Напо­лео­но­вых пол­чищ в Рос­сию и о сожже­нии Моск­вы. За это пред­ска­за­ние он был зато­чен под над­зор в Соло­вец­кий мона­стырь, но и отту­да уда­лось ему вый­ти на сво­бо­ду, поль­зу­ясь покро­ви­тель­ством кня­зя А. И. Голи­цы­на, посто­ян­но­го покро­ви­те­ля ква­ке­ров, иллю­ми­на­тов, масо­нов и дру­гих мисти­че­ских лиц. После того Авель пере­хо­дил из мона­сты­ря в мона­стырь и живал подол­гу в Москве.

Там слу­чи­лось и мне видеть отца Аве­ля в доме моей род­ной бабуш­ки, гра­фи­ни Алек­сан­дры Николаевны.

Одна­жды я играл очень весе­ло в боль­шой зале дома бабуш­ки (мне было тогда восемь лет от роду), как гра­фи­ня Камен­ская при­вез­ла с собою Аве­ля: я уви­дел мона­ха с густы­ми вскло­ко­чен­ны­ми седы­ми воло­са­ми и густою боро­дою, боль­ши­ми бле­стя­щи­ми чер­ны­ми гла­за­ми, со смуг­лым суро­вым лицом и гром­ким гру­бым голо­сом. Про­ри­ца­тель вну­шил мне такой ужас, что я немед­лен­но бежал и спря­тал­ся в отда­лен­ной ком­на­те. Это чув­ство стра­ха оста­ва­лось во мне несколь­ко лет.

После того Авель про­дол­жал ски­тать­ся по раз­ным сто­ро­нам Рос­сии, но чаще про­жи­вал в Москве и Мос­ков­ской губер­нии. Здесь он подал про­ше­ние о при­ня­тии его в сер­пу­хов­ской Высот­ский мона­стырь, куда и посту­пил 24 октяб­ря 1823 года. Вско­ре раз­гла­си­лось по Москве новое пред­ска­за­ние Аве­ля — о ско­рой кон­чине Алек­сандра I, о вос­ше­ствии на пре­стол Нико­лая Пав­ло­ви­ча и о бун­те 14 декаб­ря. На этот раз про­ри­ца­тель остал­ся без пре­сле­до­ва­ния. Послед­нее его про­ро­че­ство сбы­лось, как и преж­ние. Вес­ною 1826 года он был в Москве. Гото­ви­лась уже коро­на­ция Нико­лая I. Гра­фи­ня А. И. Камен­ская спра­ши­ва­ла его: будет ли коро­на­ция и ско­ро ли? Как одна из стар­ших статс-дам и вдо­ва фельд­мар­ша­ла, она, веро­ят­но, наде­я­лась полу­чить орден Свя­той Ека­те­ри­ны I клас­са. Авель отве­чал ей: «Не при­дет­ся вам радо­вать­ся коро­на­ции». Эти сло­ва раз­нес­ли по Москве, и мно­гие объ­яс­ня­ли их в том смыс­ле, что коро­на­ции вовсе не будет.

Но зна­че­ние их было совсем иное: гра­фи­ня Камен­ская под­верг­лась гне­ву Госу­да­ря за то, что в одном ее име­нии кре­стьяне вышли из пови­но­ве­ния, воз­му­щен­ные жесто­ко­стию упра­ви­те­ля, и гра­фине вос­пре­щен был при­езд на коронацию.

Мит­ро­по­лит Фила­рет по пово­ду послед­не­го пред­ска­за­ния Аве­ля писал от 25 апре­ля 1829 года сво­е­му вика­рию Инно­кен­тию из Петер­бур­га меж­ду про­чим сле­ду­ю­щее: «Слух о пред­ска­за­те­ле в сер­пу­хов­ском мона­сты­ре, без сомне­ния, отно­сит­ся к извест­но­му Аве­лю, кото­рый там был, но кото­рый в 1826 году за то, что, как гово­ри­ли, пред­ска­зы­ва­ет, заклю­чен в Спа­со-Евфи­мьев мона­стырь, где и доныне оста­ет­ся. Жаль, что вы сего не зна­ли и не ска­за­ли, кому сле­до­ва­ло» (При­бав­ле­ния к Тво­ре­ни­ям свя­тых отцов. 1872. Ч. 25. С. 441). Затем ему же от 2 мая 1829 же года Фила­рет писал: «Воз­вра­щаю ваше­му прео­свя­щен­ству пере­пис­ку о пред­ска­за­тель­ной мол­ве. Бла­го­да­рю, что вы хоро­шо раз­вя­за­ли сей узел. Одно не худо бы при­ба­вить, что Авель уже сидит под над­зо­ром» (там же. С. 448).

А меж­ду тем про­ри­ца­тель, веро­ят­но, пред­чув­ствуя, что тол­ки о коро­на­ции будут иметь вред­ные для него послед­ствия, в июне 1826 года скрыл­ся из Высот­ско­го мона­сты­ря и забрал с собою все свои пожит­ки. По остав­лен­ным двум пись­мам его ока­за­лось, что Авель нахо­дит­ся в Туль­ской губер­нии, близ соло­мен­ных заво­дов, в деревне Аку­лов­ке. По пове­ле­нию Импе­ра­то­ра Нико­лая Авель был взят отту­да и отправ­лен под при­смот­ром в аре­стант­ское отде­ле­ние суз­даль­ско­го Спа­со-Евфи­мье­ва монастыря.

Тем и закон­чи­лись ски­та­ния и про­ри­ца­ния Аве­ля. В тес­ной аре­стант­ской каме­ре он окон­чил жизнь свою 29 нояб­ря 1831 года, во вре­мя про­дол­жи­тель­ной и тяж­кой болез­ни, напут­ство­ван­ный Свя­ты­ми Таин­ства­ми, и погре­бен за алта­рем аре­стант­ской церк­ви свя­ти­те­ля Нико­лая. На моги­ле его нет памят­ни­ка, хотя и сле­до­ва­ло бы чем-либо отли­чить его моги­лу, так как он по духов­но­му заве­ща­нию пожерт­во­вал в Спа­со-Евфи­мьев мона­стырь в поль­зу насто­я­те­ля и бра­тии восемь тысяч руб­лей ассиг­на­ци­я­ми и две с поло­ви­ной тыся­чи на устрой­ство ново­го ико­но­ста­са в хра­ме свя­ти­те­ля Нико­лая. Из духов­но­го заве­ща­ния Аве­ля вид­но, что он имел како­го-то сына, кото­ро­му ниче­го не назна­чил, «…так как, — объ­яс­ня­ет он, — в свое вре­мя, в про­дол­же­ние жиз­ни наде­лял его и род­ствен­ни­ков»{2}.

* * *

Чита­те­ли «Рус­ской Ста­ри­ны», веро­ят­но, обра­ти­ли вни­ма­ние на свое­об­раз­ную, весь­ма типи­че­скую лич­ность мона­ха Аве­ля, пред­став­ше­го на стра­ни­цах наше­го изда­ния с опи­са­ни­ем сво­е­го хож­де­ния по мукам, т. е. по тюрь­мам и затво­рам мона­стыр­ским (PC. Т. XII. С. 414 — 435). Пере­пис­ка его с гра­фи­ней Потем­ки­ной в 1814 — 1816 годах, если и выстав­ля­ет на вид неко­то­рые житей­ские невзго­ды, его посе­тив­шие, все-таки пока­зы­ва­ет, что отец Авель нашел в мире зна­чи­тель­ный доста­ток и вполне обес­пе­чен­ное поло­же­ние. Ныне поме­ща­е­мая ста­тья пока­зы­ва­ет, что запад дней Аве­ля омра­чил­ся страш­ною для него гро­зою. Два­дцать один год про­ве­дя в тюрь­мах, он вновь попал в тяж­кое заточение…

Монах Авель, име­нуя себя мона­хом Став­ро­пи­ги­аль­но­го Соло­вец­ко­го мона­сты­ря, в сен­тяб­ре 1823 года подал мос­ков­ско­му архи­епи­ско­пу Фила­ре­ту, впо­след­ствии мит­ро­по­ли­ту, про­ще­ние об опре­де­ле­нии его, Аве­ля, в Сер­пу­хов­ский Высот­ский монастырь…

По опре­де­ле­нии мона­ха Аве­ля в Высот­ский мона­стырь, в послуж­ном его спис­ке за 1823 год зна­чи­лось, что монах Авель из кре­стьян, 65 лет; в мона­ше­ство постри­жен в Лавр­ском Алек­сан­дро-Нев­ском мона­сты­ре в 1797 году; из оно­го пере­ве­ден был в Став­ро­пи­ги­аль­ный Соло­вец­кий мона­стырь в 1801 году; а в оный Высот­ский мона­стырь опре­де­лен в 1823 году, октяб­ря 24-го дня; обу­чен рос­сий­ской гра­мо­те читать, петь и писать; в штра­фах не был.

В 1826 году, июня 21-го, архи­манд­рит Высот­ско­го мона­сты­ря Амвро­сий донес мит­ро­по­ли­ту Фила­ре­ту, что монах Авель, забрав­ши все свои пожит­ки, 3 июня само­воль­но из мона­сты­ря отлу­чил­ся неиз­вест­но куда и не явля­ет­ся. В допол­не­ние к тому архи­манд­рит Амвро­сий 30 июля доно­сил, что монах Авель нахо­дит­ся в Туль­ской губер­нии, близ Соло­мен­ных заво­дов, в деревне Аку­ло­вой… госу­дарь, по про­чте­нии бумаг, пове­лел, что­бы монах Авель был зато­чен для сми­ре­ния в Суз­даль­ский Спа­со-Евфи­ми­ев мона­стырь. Посе­му Свя­тей­ший синод, для ско­рей­ше­го и удоб­ней­ше­го отыс­ка­ния мона­ха Аве­ля, туль­ской епар­хии, в деревне Аку­ло­вой, предо­ста­вил сино­даль­но­му обер-про­ку­ро­ру сде­лать сно­ше­ние с свет­ским началь­ством, кото­ро­му и отпра­вить Аве­ля в вла­ди­мир­скую кон­си­сто­рию для поме­ще­ния в Спа­со-Евфи­ми­ев мона­стырь. Тем и закон­чи­лись ски­та­ния о. Авеля.

При­ме­ча­ние. Необ­хо­ди­мо напом­нить, что Спа­со-Евфи­ми­ев мона­стырь в горо­де Суз­да­ле не столь­ко оби­тель для отка­зав­ших­ся от мира подвиж­ни­ков, сколь­ко острог для зато­чен­ных в него духов­ных и свет­ских лиц… В этом же мона­сты­ре были заклю­че­ны на вре­мя неко­то­рые декаб­ри­сты (Боб­ри­щев-Пуш­кин, кн. Шахов­ской), а позд­нее сюда запи­ра­ли рас­коль­ни­чьих архи­ере­ев{3}.

* * *

В Соло­вец­ком мона­сты­ре был монах Авель, пред­ска­зав­ший смерть импе­ра­три­це Ека­те­рине и потом импе­ра­то­ру Пав­лу, со все­ми обсто­я­тель­ства­ми крат­ко­го его цар­ство­ва­ния. За год до смер­ти импе­ра­три­цы сей Авель, при­шед к насто­я­те­лю того мона­сты­ря, тре­бо­вал, что­бы дове­сти до све­де­ния ее, что слы­шал он вдох­но­вен­но глас, кото­рый дол­жен он был ей объ­явить лич­но. По мно­гим отла­га­тель­ствам и затруд­не­ни­ям, нако­нец, доне­се­но было ей, и при­ка­за­но было его пред­ста­вить: тогда он ей объ­явил, что слы­шал он глас, пове­лев­ший ему объ­явить ей ско­рую кон­чи­ну. Госу­да­ры­ня при­ка­за­ла его заклю­чить в Пет­ро­пав­лов­скую кре­пость. По кон­чине госу­да­ры­ни импе­ра­тор пове­лел, осво­бо­дя его, пред­ста­вить к нему; когда он ему пред­ска­зал, сколь­ко про­дол­жит­ся его цар­ствие, госу­дарь в ту же мину­ту при­ка­зал его опять зато­чить в кре­пость. Смерть, одна­ко ж, испол­ни­лась в назна­чен­ный срок. По вступ­ле­нии на пре­стол Алек­сандра I он был осво­бож­ден. За год до напа­де­ния фран­цу­зов Авель пред­стал пред импе­ра­то­ром и пред­ска­зал, что фран­цу­зы всту­пят в Рос­сию, возь­мут Моск­ву и сожгут. Госу­дарь при­ка­зал его опять поса­дить в кре­пость. По изгна­нии непри­я­те­лей он был выпу­щен. Сей Авель после того был дол­го в Тро­иц­ко-Сер­ги­ев­ской лав­ре и Москве; мно­гие из моих зна­ко­мых его виде­ли и с ним гово­ри­ли: он был чело­век про­стой, без малей­ше­го све­де­ния и угрю­мый: мно­гие бары­ни, почи­тая его свя­тым, езди­ли к нему, спра­ши­ва­ли о жени­хах их доче­рей; он им отве­чал, что он не про­ви­дец, и что он тогда толь­ко пред­ска­зы­вал, когда вдох­но­вен­но было веле­но ему, что гово­рить. С 1820 года уже более никто не видал его, и неиз­вест­но, куда он девал­ся{4}.

* * *

Перед отъ­ез­дом в Крым покой­ный госу­дарь (Алек­сандр I. — Е. Л.) про­вел час у извест­но­го тогда мона­ха Аве­ля, кото­рый, гово­рят, имел дар пред­ви­де­ния, и буд­то он ска­зал ему, что он умрет не в сто­ли­це. Гово­рят, что госу­дарь был очень гру­стен, на пол­до­ро­ге оста­вил коляс­ку и дол­го смот­рел на Петер­бург, веро­ят­но, вспо­ми­ная счаст­ли­вое дет­ство и моло­дость, и все горе­сти и испы­та­ния, пере­не­сен­ные им там; со сле­за­ми в гла­зах он ска­зал сво­е­му куче­ру Илье «Пошел!» и тот его довез до Таган­ро­га[30] {5}

Глава XVI

«Вот вам вер­ное и точ­ное опи­са­ние мое­го зна­ком­ства с зна­ме­ни­тою гос­по­жою LeNormand»{1}

Ленор­ман Мария-Анна-Аде­ла­и­да (1772 — 1843) — извест­ная в то вре­мя фран­цуз­ская гада­тель­ни­ца на кар­тах и пред­ска­за­тель­ни­ца. По пре­да­нию, точ­но пред­ска­за­ла судь­бу Наполеона.

* * *

Здесь мне при­хо­дит­ся опять повто­рить почти то же, что было мною ска­за­но о пер­вых годах служ­бы мое­го отца в Петер­бур­ге. Поку­да союз­ные монар­хи реша­ли судь­бы Евро­пы, моло­дой адъ­ютант вели­ко­го кня­зя (тогда 24-лет­ний юно­ша) (И. С. Тими­ря­зев. — Е. Л.) пре­да­вал­ся с увле­че­ни­ем моло­до­сти всем пре­ле­стям париж­ской жиз­ни. Полу­чив, кро­ме награ­ды по служ­бе, 800 чер­вон­цев наград­ных денег, он, по соб­ствен­но­му отзы­ву, оста­вил их все в Пари­же и вспо­ми­нал все­гда с осо­бен­ным удо­воль­стви­ем о сво­ей тамош­ней жиз­ни. Меж­ду про­чим, вспо­ми­на­ет­ся мне, что в чис­ле посе­щен­ных им париж­ских досто­при­ме­ча­тель­но­стей добрел он с моло­ды­ми това­ри­ща­ми к зна­ме­ни­той в то вре­мя про­ри­ца­тель­ни­це m‑lle Le Normand. Отцу она при этом не ска­за­ла ниче­го осо­бен­но­го: «Votre vie ira son train, et je n’ai rien à vous prédire de particulier, jeune bomme»[31]. Но когда подо­шел к ней один из его това­ри­щей, то она, взгля­нув на его руку, оттолк­ну­ла ее, как бы с ужа­сом и отка­за­лась пред­ска­зы­вать ему его судь­бу. Понят­но, что он стал наста­и­вать, и вся моло­дежь с любо­пыт­ством окру­жи­ла ее. Нако­нец, гадаль­щи­ца усту­пи­ла, дол­го вгля­ды­ва­лась и про­бор­мо­та­ла: «Vous пе mourrez pas d’une mort naturelle! — Je serai tué à la guerre? — спро­сил он. — Non… — Alors en duel? — Non, non, bien pire que cela; ne me questionnez plus; je ne vous dirai plus rien»[32] и с эти­ми сло­ва­ми она закры­ла лицо рука­ми. Этот моло­дой чело­век был К. Ф. Рыле­ев, и толь­ко после собы­тий 14 декаб­ря отец вспом­нил про это пред­ска­за­ние, на кото­рое в то вре­мя ни сам Рыле­ев, ни про­чие не обра­ти­ли осо­бен­но­го вни­ма­ния{2}.

* * *

Бли­жай­шим сосе­дом нашим и моим крест­ным отцом был даль­ний род­ствен­ник наш, граф Алек­сандр Пет­ро­вич Зава­дов­ский… Алек­сандр Пет­ро­вич сове­то­вал мое­му отцу застав­лять меня делать гим­на­сти­че­ские упраж­не­ния и учить­ся фех­то­ва­нию. При этом, пом­ню, как он рас­ска­зы­вал исто­рию сво­ей дуэ­ли в Ита­лии с одним мар­ки­зом на шпа­гах, в под­твер­жде­ние необ­хо­ди­мо­сти уметь вла­деть этим ору­жи­ем. Граф пло­хо вла­дел шпа­гой, но не мог отка­зать­ся от дуэ­ли на шпа­гах, будучи слиш­ком хоро­шо извест­ным стрел­ком из писто­ле­та. Мар­киз, отлич­ный боец, поскольз­нул­ся и, падая, наткнул­ся на шпа­гу Зава­дов­ско­го. Исход дуэ­ли был несчаст­ный: мар­киз умер, как умер и Шере­ме­тев, вслед­ствие дуэ­ли на писто­ле­тах с Алек­сан­дром Пет­ро­ви­чем. «Прав­ду ска­за­ла Lenormand, — при­со­во­ку­пил после рас­ска­за Зава­дов­ский, — она мне пред­ска­за­ла дол­гую жизнь и смерть в моей посте­ли»{3}.

Пред­ска­за­ние С. И. Муравьеву-Апостолу

Сер­гей Ива­но­вич Мура­вьев-Апо­стол, слу­жив­ший в гвар­дии, зашел одна­жды, во вре­мя заня­тия Пари­жа наши­ми вой­ска­ми, к зна­ме­ни­той пред­ска­за­тель­ни­це Ленор­ман, вме­сте с одним из сво­их това­ри­щей. Оба офи­це­ра спро­си­ли о сво­ей судь­бе. «Вы оба умре­те насиль­ствен­ною смер­тью», — отве­ча­ла гадаль­щи­ца. Обра­тясь к Мура­вье­ву, она ска­за­ла: «Вы буде­те пове­ше­ны». «Вер­но, вы счи­та­е­те меня за англи­ча­ни­на, — заме­тил ей Мура­вьев, — я рус­ский, и у нас отме­не­на смерт­ная казнь».

Одна­ко ж, эта ужас­ная судь­ба постиг­ла, как извест­но, несчаст­но­го Муравьева.

(Рас­сказ запи­сан был Кате­ри­ной Федо­ров­ной Мура­вье­вой, вдо­вою неза­бвен­но­го Миха­и­ла Ники­ти­ча, со слов само­го С. И. Мура­вье­ва, задол­го до его ужас­ной катастрофы.)

Това­рищ Мура­вье­ва застре­лил­ся вслед­ствие како­го-то несча­стья (Рус­ский архив. 1871. № 1. С. 2б2){4}.

* * *

В Москве была извест­на в трид­ца­тых годах одна ори­ги­наль­ная лич­ность, кото­рая, где бы ни появ­ля­лась, сей­час же засы­па­ла. Это был очень бога­тый поме­щик, имев­ший мно­го род­ных и знакомых…

В быт­ность свою в моло­дых годах в Пари­же он посе­тил извест­ную пред­ска­за­тель­ни­цу Ленор­ман. Лов­кая гадаль­щи­ца, заме­тив его неда­ле­кость, поза­ба­ви­лась над ним вво­лю. Наго­во­рив ему мно­го при­ят­но­го и непри­ят­но­го, она, нако­нец, окон­чи­ла свое про­ро­че­ство сло­ва­ми, заста­вив­ши­ми поблед­неть наше­го чуда­ка. «Теперь я долж­на вас пре­ду­пре­дить, что вы умре­те на сво­ей посте­ли». — «Когда? Когда? В какое вре­мя?» — спра­ши­ва­ет он в ужа­се. «Когда ляже­те на постель», — докон­чи­ла, улы­ба­ясь, лука­вая пред­ска­за­тель­ни­ца. И вот с тех пор его покой­ная мяг­кая пери­на, подуш­ки из лебя­жье­го и гага­чье­го пуха, шел­ко­вые оде­я­ла были бро­ше­ны и выне­се­ны из квар­ти­ры, что­бы такие доро­гие пред­ме­ты его не соблаз­ни­ли. Напрас­но дру­зья сме­я­лись ему в гла­за, упре­кая его в лег­ко­ве­рии и не раз дока­зы­вая ему, что по его богат­ству, поло­же­нию и жиз­ни нель­зя было и ожи­дать дру­гой, более покой­ной смер­ти. Но сло­ва Ленор­ман зву­ча­ли в его ушах хуже погре­баль­но­го коло­ко­ла. Он не вни­мал ника­ким убеж­де­ни­ям, и с тех пор на всех пуб­лич­ных собра­ни­ях, в гостях, в теат­рах, — всю­ду ста­ла появ­лять­ся посто­ян­но дрем­лю­щая его лич­ность, не имев­шая ника­кой воз­мож­но­сти уже отдох­нуть у себя на постели…

Он уми­рал, дрем­ля, полу­со­гнув­шись на сво­ем крес­ле и вор­ча и бры­ка­ясь нога­ми, когда кал­мыч­ка со сле­за­ми про­си­ла его успо­ко­ить­ся на её посте­ли. Перед кон­чи­ной, несмот­ря на его послед­ние уси­лия, на жалоб­ный стон, на сле­зя­щи­е­ся гла­за, его все-таки силою уло­жи­ли на кро­вать. Пред­ска­за­ние Ленор­ман сбы­лось после пяти­де­ся­ти­лет­не­го доб­ро­воль­но­го, нрав­ствен­но­го муче­ни­че­ства{5}.

* * *

— Как, при вашем воль­но­дум­стве вы суеверны?

— Как фата­лист я дол­жен быть суе­ве­рен. Раз­ве я вам не гово­рил, что в Пари­же я был у Ленорман?

— Ну и что же вам ска­за­ла гадальщица?

— Она ска­за­ла, что меня пове­сят. Надо поста­рать­ся, чтоб пред­ска­за­ние испол­ни­лось{6}.

* * *

14 ген­ва­ря. Бал у фран­цуз­ско­го посла. Пре­лесть и рос­кошь туа­ле­тов. Пуш­ки­на и сест­ры ее, сва­тов­ство — но мы обе­да­ли 13 сего­дня и граф Лили[33] Тол­стой рас­ска­зы­вал про­ро­че­ство о нем LeNormand: его пове­сят в 1842 году!..{7}

* * *

Гово­рят, извест­ная г‑жа Нор­ман пред­ска­за­ла штабс-капи­та­ну Кахов­ско­му, что он будет пове­шен{8}.

* * *

Был у меня милый и доб­рый Тют­чев. Гово­ри­ли о дво­ре, о про­шлом, о царе. Он упре­кал меня, что я не пишу запис­ки. [Он сооб­щил мне исто­рию, кото­рую рас­ска­зы­ва­ют об имп<ераторе> Алек­сан­дре. В 14‑м году он дол­жен был обра­тить­ся за сове­том к мадам Ленор­ман; она долж­на была в зер­ка­ле пока­зать ему буду­щее. Спер­ва он уви­дел свое соб­ствен­ное лицо, кото­рое сме­нил почти мимо­лет­ный образ его бра­та Кон­стан­ти­на; тот усту­пил место вели­че­ствен­но­му и пре­крас­но­му лицу имп<ератора> Нико­лая, кото­рое дол­го оста­ва­лось устой­чи­вым; после него он уви­дел что-то смут­ное, раз­ва­ли­ны, окро­вав­лен­ные тру­пы и дым, оку­ты­вав­ший все это как сава­ном. Оста­ет­ся узнать, не бла­го­склон­ное ли это вооб­ра­же­ние замор­ских дру­зей, успо­ка­и­ва­ю­щих свои стра­хи зло­ве­щи­ми пред­чув­стви­я­ми для Рос­сии[34] {9}.]

* * *

Имп<ератору> (Алек­сан­дру I. — Е. Л.) хоте­лось видеть все и всех в Пари­же, и посе­тил извест­ную гадаль­щи­цу Lenormand. Она рас­кла­ды­ва­ла кар­ты про фор­ма, но гово­ри­ла в сом­нам­бу­ли­че­ском сне, кото­рый вызы­ва­ла теп­лой ван­ной. Она ему ска­за­ла, что конец его цар­ства будет очень груст­ный, что он умрет на юге Рос­сии, что новое цар­ство его бра­та нач­нет­ся сму­та­ми, что его цар­ство­ва­ние будет длин­ное, слав­ное, но потом сме­ша­ла кар­ты и ска­за­ла: [«А теперь я вижу толь­ко огонь, пла­мя, кровь и смерть. За ним после­ду­ет цар­ство­ва­ние мяг­кое, ров­ное и сво­бод­ное»][35] {10}.

* * *

В нояб­ре 1825 года полу­че­но было изве­стие о кон­чине импе­ра­то­ра Алек­сандра. Федор Нико­ла­е­вич Глин­ка мне рас­ска­зы­вал, что в послед­ние годы сво­ей жиз­ни Алек­сандр впал в горь­кую ипо­хон­дрию, сбли­зил­ся с женой и жил более в Цар­ском Селе. Перед отъ­ез­дом из Петер­бур­га он посе­тил в Нев­ской Лав­ре мона­ха Аве­ля, извест­но­го сво­ей отшель­ни­че­ской жиз­нию и духом про­зре­ния. Он бесе­до­вал с ним целый час, и Авель ему ска­зал, что он не уви­дит более сво­ей сто­ли­цы. То же самое пред­ска­за­ла ему в 1815 году мадам LeNormand. Она ему ска­за­ла: [«Послед­ние годы ваше­го цар­ство­ва­ния затем­не­ны бес­по­кой­ства­ми, вы умре­те вда­ли от вашей сто­ли­цы, после вас при­дет цар­ство­ва­ние дол­гое и слав­ное, а потом я вижу лишь бес­по­ря­док, пла­мя и огонь»][36] — и сме­ша­ла кар­ты. Это мне рас­ска­зы­вал Федор Ив<анович> Тют­чев. Кар­ты для Ле Нор­ман были тра­ди­ци­ей, она при­хо­ди­ла в состо­я­ние ясно­ви­де­ния{11}.

Глава XVII

«Стран­ная вещь эти сны!»{1}

…в Петер­бур­ге мне слу­чи­лось услы­шать от дру­го­го люби­те­ля лите­ра­ту­ры рас­сказ о том, что пода­ло Пуш­ки­ну мысль напи­сать «Мед­но­го Всад­ни­ка». Я был на экза­мене в одном жен­ском заве­де­нии, кото­рым в то вре­мя заве­до­вал граф Миха­ил Юрье­вич Вьель­гор­ский. Девиц экза­ме­но­ва­ли в исто­рии рус­ской лите­ра­ту­ры. Граф, види­мо, инте­ре­со­вал­ся этим пред­ме­том, пред­ла­гал вопро­сы, давал объ­яс­не­ния; а когда речь зашла о писа­те­лях пуш­кин­ско­го вре­ме­ни, то сооб­щал любо­пыт­ные све­де­ния, кото­рые неиз­вест­ны были ни вос­пи­тан­ни­цам, ни при­сут­ству­ю­щим на испы­та­нии. Это объ­яс­ня­ет­ся тем, что граф лич­но был зна­ком с луч­ши­ми дея­те­ля­ми лите­ра­тур­ной эпо­хи, кото­рая гор­дит­ся име­на­ми Жуков­ско­го, Гри­бо­едо­ва, Вяземского…

В то вре­мя когда одна из девиц, гово­ря о сочи­не­ни­ях Пуш­ки­на в эпи­че­ском роде, пере­чис­ля­ла глав­ные его поэ­мы и рас­ска­зы­ва­ла, меж­ду про­чим, содер­жа­ние «Мед­но­го Всад­ни­ка», Вьель­гор­ский спро­сил меня: знаю ли я, какой слу­чай послу­жил осно­ва­ни­ем этой пове­сти? Я отве­чал, что ниче­го не слы­хал об этом, и граф пере­дал мне рас­сказ, кото­рый я при­ве­ду как мож­но точ­нее. Вот как это было.

В 1812 году, когда Напо­ле­он шел к Москве, фран­цуз­ский кор­пус мар­ша­ла Уди­но дви­же­ни­ем на Полоцк поро­дил опа­се­ние за Петер­бург. В сто­ли­це под­ня­лась тре­во­га, и не толь­ко жите­ли бес­по­ко­и­лись, но и само пра­ви­тель­ство нача­ло при­ни­мать меры на слу­чай непри­я­тель­ско­го втор­же­ния. В собо­рах и церк­вах заго­тов­ля­ли ящи­ки для уклад­ки дра­го­цен­ных вещей, перед Зим­ним двор­цом сто­я­ли ряды пере­воз­ных фур­го­нов, в архи­вах свя­зы­ва­ли бума­ги. Зная, меж­ду про­чим, что Напо­ле­он любил выво­зить из сто­лиц памят­ни­ки, снял квад­ри­гу с собо­ра Свя­то­го Мар­ка, обо­брал кар­ти­ны в дрез­ден­ской гале­рее и хотел даже взять из Мила­на целую сте­ну с Тай­ной Вече­рей Лео­нар­до да Вин­чи, у нас ста­ли опа­сать­ся, как бы он не увез в Париж и мону­мент Пет­ра Великого.

Кто-то пред­ло­жил в слу­чае серьез­ной опас­но­сти снять фаль­ко­не­тов­скую ста­тую с пье­де­ста­ла, поста­вить на суд­но и отпра­вить по Неве и Ладож­ско­му кана­лу в одну из отда­лен­ных губер­ний. Госу­дарь одоб­рил эту мысль. Бар­ка для пере­воз­ки памят­ни­ка была при­го­тов­ле­на и сто­я­ла у набе­реж­ной, под­ле ста­ро­го Иса­а­ки­ев­ско­го моста. Жда­ли толь­ко при­ка­за­ния погру­зить статую.

Импе­ра­тор Алек­сандр жил тогда в Ела­гин­ском двор­це и там при­ни­мал мини­стров и выслу­ши­вал докла­ды. Туда же ездил, а в хоро­шую пого­ду ходил пеш­ком быв­ший в то вре­мя мини­стром духов­ных дел князь Алек­сандр Нико­ла­е­вич Голи­цын. После одной из таких про­гу­лок во дво­рец, он видел сон, кото­рый имел вли­я­ние на тогдаш­нее поло­же­ние дел в сто­ли­це, а впо­след­ствии и на нашу поэ­зию. Вот как, по сло­вам гра­фа Вьель­гор­ско­го, рас­ска­зы­вал об этом князь.

«В раз­гар оте­че­ствен­ной вой­ны, во вре­мя тре­во­ги, кото­рая под­ня­лась в Петер­бур­ге при дви­же­нии фран­цу­зов на север, мне при­сни­лось одна­жды, буд­то я иду с докла­дом к госу­да­рю на Ела­гин ост­ров, по Боль­шой Мил­ли­он­ной, в направ­ле­нии от Зим­не­го двор­ца. Каза­лось, это было рано утром, толь­ко что ста­ла зани­мать­ся заря. Весь город спал еще в невоз­му­ти­мой тишине, и на ули­цах не видать было ни эки­па­жей, ни пеше­хо­дов. В раз­ду­мьи о тяже­лых днях, какие пере­жи­ва­ло в ту пору наше оте­че­ство, тихо шел я, опу­стя голову.

Вдруг поза­ди меня, как буд­то на Адми­рал­тей­ской пло­ща­ди, раз­дал­ся гул, точ­но отда­лен­ный топот лоша­ди. Он пока­зал­ся мне как-то неесте­ствен­но тяже­лым, одна­ко ж я не хотел обер­нуть­ся и про­дол­жал идти сво­им путем. Гул меж­ду тем с каж­дой мину­той при­бли­жал­ся, ста­но­вил­ся гром­че и отчет­ли­вее и отзы­вал­ся как уда­ры о камень несколь­ких огром­ных моло­тов. И вот в домах, мимо кото­рых я про­хо­дил, нача­ли зве­неть стек­ла, и самая мосто­вая как буд­то коле­ба­лась. Стая испу­ган­ных голу­бей тороп­ли­во про­нес­лась вдоль пустой ули­цы. Тут я обер­нул­ся и оце­пе­нел в удив­ле­нии. В несколь­ких саже­нях от меня, при сумрач­ном све­те ран­не­го утра, ска­кал огром­ный всад­ник на испо­лин­ском коне, потря­са­ю­щем всю окрест­ность топо­том сво­их тяже­лых копыт. Я узнал эту фигу­ру по вели­ча­во под­ня­той голо­ве и руке пове­ли­тель­но про­стер­той в воз­ду­хе. То был наш брон­зо­вый Петр на сво­ем брон­зо­вом коне. В изум­ле­нии и стра­хе я оста­но­вил­ся и пре­кло­нил голо­ву. Пли­ты тро­туа­ра дро­жа­ли у меня под нога­ми. Дер­жав­ный всад­ник про­ска­кал мимо меня с вели­ча­во под­ня­тым челом и рас­про­стер­той рукою.

Я пошел за ним сле­дом, и, каза­лось, не уско­рял шагов, а меж­ду тем ни на мину­ту не терял из виду чудес­но­го ездо­ка. Он про­ска­кал к Цари­цы­ну-лугу, повер­нул вле­во и под­нял­ся на Тро­иц­кий мост. Плаш­ко­ты вско­лы­ха­лись под тяже­стью мед­но­го коня и погна­ли от себя широ­кие вол­ны по глад­кой поверх­но­сти Невы, осве­щен­ной пер­вы­ми луча­ми лет­не­го солн­ца. Всад­ник про­нес­ся по мосту, кото­рый изги­бал­ся под ним, слов­но при­дав­лен­ный колос­саль­ный змей, и поска­кал даль­ше через Камен­но­ост­ров­ский про­спект. На ули­цах по-преж­не­му не видать было ни людей, ни эки­па­жей, и в вели­ча­вой тишине слы­шал­ся толь­ко потря­са­ю­щий топот брон­зо­во­го коня. А я без малей­шей уста­ло­сти все шел за чудес­ным ездоком.

И вот он про­ска­кал по алле­ям Камен­но­го ост­ро­ва и спу­стил­ся на Ела­гин, пря­мо ко двор­цу, в кото­ром жил импе­ра­тор Алек­сандр Пав­ло­вич. Было уже совсем свет­ло; и дере­вья свер­ка­ли яркой зеле­нью. Всад­ник сдер­жал сво­е­го коня перед глав­ным подъ­ез­дом. Тре­пе­ща, не столь­ко от стра­ха, как от чув­ства бла­го­го­ве­ния, я опу­стил­ся на коле­ни в несколь­ких шагах, под густым наве­сом липы.

Едва толь­ко брон­зо­вый конь оста­но­вил­ся, как две­ри во двор­це рас­пах­ну­лись, и импе­ра­тор Алек­сандр, в мун­ди­ре, с Андре­ев­ской лен­тою на гру­ди, но с непо­кры­той голо­вою, пока­зал­ся у вхо­да и начал спус­кать­ся по сту­пе­ням к сво­е­му чудес­но­му гостю. Я хоро­шо видел лицо госу­да­ря: оно было груст­но и оза­бо­че­но. Уско­рен­ны­ми шага­ми подо­шел он к цар­ствен­но­му всад­ни­ку, почти­тель­но скло­нил перед ним голо­ву и как буд­то ожи­дал его при­ка­за­ний. Петр Вели­кий бро­сил на него быст­рый и стро­гий взгляд.

— Ты собо­лез­ну­ешь о Рос­сии! — про­зву­чал его гром­кий и суро­вый голос, от кото­ро­го серд­це заби­лось у меня с удво­ен­ной силой.

Госу­дарь что-то отве­чал сво­е­му дер­жав­но­му пред­ку, но так тихо, что я не мог рас­слы­шать ни сло­ва и видел толь­ко, как сле­зы капа­ли из крот­ких глаз Александра.

— Не опа­сай­ся! — ска­зал опять Петр. — Пока я стою на гра­нит­ной ска­ле перед Невою, мое­му воз­люб­лен­но­му горо­ду нече­го стра­шить­ся. Не тро­гай­те меня — ни один враг ко мне не прикоснется.

При этих сло­вах лицо госу­да­ря види­мо про­свет­ле­ло, и он опять скло­нил почти­тель­но голову.

Мед­ный всад­ник повер­нул сво­е­го испо­лин­ско­го коня и поска­кал назад с вели­че­ствен­но под­ня­тым челом и рукой про­стер­той в воз­ду­хе; а импе­ра­тор Алек­сандр Пав­ло­вич, про­во­дя его гла­за­ми, мед­лен­но под­нял­ся по сту­пе­ням лест­ни­цы и скрыл­ся во двор­це. Гул тяже­ло­го топо­та зами­рал вда­ли. Я проснулся».

Граф Вьель­гор­ский при­ба­вил, что князь Голи­цын на бли­жай­шем докла­де у госу­да­ря рас­ска­зал ему свой чудес­ный сон. Рас­сказ этот так подей­ство­вал на импе­ра­то­ра, что он при­ка­зал отме­нить все рас­по­ря­же­ния к отправ­ке из Петер­бур­га мону­мен­та Пет­ра Вели­ко­го, и при­го­тов­лен­ная для того бар­ка уве­де­на была от набе­реж­ной{2}.

* * *

Мысль о Мед­ном Всад­ни­ке при­шла Пуш­ки­ну вслед­ствие сле­ду­ю­ще­го рас­ска­за, кото­рый был ему пере­дан извест­ным гра­фом М. Ю. Велье­гор­ским. В 1812 году, когда опас­ность втор­же­ния гро­зи­ла и Петер­бур­гу, госу­дарь Алек­сандр Пав­ло­вич пред­по­ло­жил увез­ти ста­тую Пет­ра Вели­ко­го и на этот пред­мет статс-сек­ре­та­рю Мол­ча­но­ву было отпу­ще­но несколь­ко тысяч руб­лей. В при­ем­ную к кня­зю А. Н. Голи­цы­ну, масо­ну и духо­вид­цу, пова­дил­ся ходить какой-то май­ор Бату­рин. Он добил­ся сви­да­ния с кня­зем (дру­гом царе­вым) и пере­дал ему, что его, Бату­ри­на, пре­сле­ду­ет один и тот же сон. Он видит себя на Сенат­ской пло­ща­ди. Лик Пет­ра пово­ра­чи­ва­ет­ся. Всад­ник съез­жа­ет со ска­лы сво­ей и направ­ля­ет­ся по петер­бург­ским ули­цам к Камен­но­му ост­ро­ву, где жил тогда Алек­сандр Пав­ло­вич Бату­рин, вле­ко­мый какою-то чуд­ною силою, несет­ся за ним и слы­шит топот меди по мосто­вой. Всад­ник въез­жа­ет на двор Камен­но­ост­ров­ско­го двор­ца, из кото­ро­го выхо­дит к нему навстре­чу задум­чи­вый и оза­бо­чен­ный госу­дарь. «Моло­дой чело­век, до чего довел ты мою Рос­сию? — гово­рит ему Петр Вели­кий. — Но пока­мест я на месте, мое­му горо­ду нече­го опа­сать­ся!» Затем всад­ник пово­ра­чи­ва­ет­ся назад и сно­ва раз­да­ет­ся тяже­ло-звон­кое ска­ка­нье. Пора­жен­ный рас­ска­зом Бату­ри­на, князь Голи­цын, сам сно­ви­дец, пере­да­ет сно­ви­де­ние госу­да­рю, и в то вре­мя, как мно­гие госу­дар­ствен­ные сокро­ви­ща и учре­жде­ния пере­во­зят во внутрь Рос­сии, ста­туя Пет­ра Вели­ко­го остав­ле­на в покое{3}.

* * *

Матуш­ка часто име­ла и вещие сно­ви­де­ния, и необык­но­вен­ные пред­чув­ствия. Рас­ска­жу слу­чай ничтож­ный, но не менее того заме­ча­тель­ный, быв­ший уже на седь­мом десят­ке ее жиз­ни. Воро­ти­лись с дачи осе­нью в город. Она спро­си­ла у гор­нич­ной теп­лых баш­ма­ков, а та не зна­ла, куда зало­жи­ла их вес­ной. Дол­го иска­ли напрас­но по всем углам. Вот матуш­ка одна­жды засну­ла после обе­да: ей чудит­ся, что она под­хо­дит к шка­пу, сде­лан­но­му в зако­ло­чен­ных две­рях, видит высо­кую круг­лую кор­зин­ку (какие упо­треб­ля­ют­ся для буты­лей); в кор­зин­ке довер­ху раз­ный хлам; она выни­ма­ет все и на дне нахо­дит свои теп­лые баш­ма­ки. Проснув­шись, видит она, что в той ком­на­те сидит дочь ее, Кате­ри­на Ива­нов­на, и, боясь насмеш­ки, не гово­рит о сво­ем виде­нии, но лишь толь­ко Кате­ри­на Ива­нов­на вышла, она вста­ла с посте­ли, отпер­ла шкап, нашла кор­зи­ну и в ней, под тряп­ка­ми и облом­ка­ми, иско­мые баш­ма­ки!{4}

* * *

…Так как в пись­ме были озна­че­ны день и час смер­ти отца, то он (М. Лунин. — Е. Л.) стал при­по­ми­нать, что он делал в ту мину­ту, когда свер­ши­лось это собы­тие, так неожи­дан­но изме­нив­шее его судьбу…

Он начал пере­ли­сты­вать свой жур­нал и, сосчи­тав раз­ни­цу в сти­ле, про­чел вслух: «Сего­дня я про­вел бес­по­кой­ную ночь. Я думаю, это чрез­вы­чай­ное нерв­ное воз­буж­де­ние про­изо­шло от вли­я­ния маг­не­тиз­ма. Я очень уто­мил­ся в этот вечер. Я упо­тре­бил все уси­лия, что­бы усы­пить тол­стую м‑м Кре­вель, но без вся­ко­го успе­ха, хотя преж­де это мне уда­ва­лось, и резуль­та­ты быва­ли уди­ви­тель­ные. Но на этот раз все отра­зи­лось на мне, и я совер­шен­но ясно уви­дал во сне, буд­то я стою у посте­ли уми­ра­ю­ще­го отца. Катинь­ка была тут же; он посмот­рел на нас и испу­стил дух. Тогда Ува­ров ска­зал: теперь ров­но пол­ночь! В ту же мину­ту я проснул­ся и услы­хал, что часы дей­стви­тель­но про­би­ли две­на­дцать. Серд­це у меня страш­но билось, так что я дол­жен был при­нять эфи­ру для успо­ко­е­ния; но впе­чат­ле­ние было так силь­но, что я никак не мог заснуть хоро­шо: всю ночь гре­зи­лись страш­ные сны; Это был насто­я­щий кошмар».

Про­чи­тав это, Лунин взял дро­жа­щей рукой пись­мо сест­ры, с вол­не­ни­ем про­бе­жал его и потом ука­зал на одно место в пись­ме, кото­рое навсе­гда оста­лось у меня в памя­ти. Вот оно: «Тео­дор не хотел, чтоб я оста­ва­лась одна воз­ле уми­ра­ю­ще­го. Несмот­ря на свои стра­да­ния, он был со мной до послед­ней мину­ты, и когда жизнь отле­те­ла, он ска­зал мне: теперь пол­ночь. Тор­же­ствен­ный час отде­ля­ет зем­ную жизнь от жиз­ни вечной!»

И так, в ту мину­ту, как отец уми­рал, сыну было изве­ще­ние об его смер­ти! Такое уди­ви­тель­ное сов­па­де­ние силь­но нас пора­зи­ло, и мы не мог­ли не при­знать в нем дей­ствия магнетизма.

Лунин сидел в крес­ле, блед­ный, непо­движ­ный. Он дол­го мол­чал, погру­жен­ный в свои думы, и я не решал­ся заго­во­рить с ним{5}.

* * *

В Москве жил некто N., чело­век не злой, но бес­тол­ко­вый до глу­по­сти. Он наде­лал мно­го непри­ят­но­стей одно­му мое­му зна­ко­мо­му, за что я был озлоб­лен и, греш­ный чело­век, про­кли­нал глуп­ца; про­шло мно­го лет, мой при­я­тель умер, и я совер­шен­но забыл об N. Раз он мне снит­ся лежа­щим на постав­лен­ных рядом несколь­ких сту­льях. Я спро­сил быв­ших тут людей: что с ним? Мне отве­ча­ли, что он уми­ра­ет от вере­да, или карбункула.

Утром, по обык­но­ве­нию, я отпра­вил­ся к долж­но­сти. Пер­вый встре­тив­ший­ся мне там чинов­ник сооб­щил, что N. умер. «Когда? — с удив­ле­ни­ем спро­сил я. — Нынеш­нюю ночь», — отве­ча­ли мне. Поз­же я узнал, что N. умер точ­но от вере­да{6}.

* * *

Туль­ской губер­нии, Белев­ско­го уез­да, сосе­ди (гос­по­да Ренне, Брант, док­тор Дезен, Дере­бин) съе­ха­лись и про­ве­ли вечер за кар­та­ми вме­сте. По окон­ча­нии игры один из них, гос­по­дин Дере­бин, управ­ляв­ший сосед­ним име­ни­ем, собрал­ся домой. Про­чие уго­ва­ри­ва­ли его остать­ся и ноче­вать с ними. Тот никак не хотел согла­сить­ся и отпра­вил­ся. Гос­по­дин Ренне, хозя­ин, (коман­дир сто­яв­ше­го в Беле­ве пол­ка), лег спать и во сне вдруг видит, что на Дере­би­на по доро­ге у овра­га напа­да­ют трое мужи­ков. Он кри­чит: помо­ги­те! Гос­по­дин Ренне вска­ки­ва­ет и бежит к сво­им гостям рас­ска­зать о сне, зовет их ехать на помощь. Те сме­ют­ся и успо­ка­и­ва­ют его, гово­ря, мало ли, что во сне пред­став­ля­ет­ся. Ренне послу­шал­ся, лег спать и уви­дел опять то же. Он вска­ки­ва­ет, велит зало­жить лоша­дей, едет и дей­стви­тель­но нахо­дит на ука­зан­ном месте труп сво­е­го несчаст­но­го гостя. После, в остро­ге он узнал тро­их убийц, виден­ных во сне{7}.

* * *

В «Рус­ском мире» рас­ска­зан сле­ду­ю­щий слу­чай: «На днях в Петер­бур­ге ско­ро­по­стиж­но скон­ча­лась моло­дая девуш­ка, княж­на М‑я. Обсто­я­тель­ства, сопро­вож­дав­шие эту неожи­дан­ную смерть, любо­пыт­ны в выс­шей сте­пе­ни. Княж­на была совер­шен­но здо­ро­ва. В ночь, пред­ше­ство­вав­шую ее смер­ти, она виде­ла сон, в кото­ром ей было ска­за­но, что она в этот день умрет, и что ей поэто­му необ­хо­ди­мо испо­ве­дать­ся и при­ча­стить­ся. Утром девуш­ка рас­ска­за­ла этот сон сво­им окру­жа­ю­щим, и как она была силь­но взвол­но­ва­на, то посла­ли за док­то­ром. Осви­де­тель­ство­вав, док­тор нашел ее совер­шен­но здо­ро­вою. Тем не менее, по насто­я­нию княж­ны, посла­ли за свя­щен­ни­ком. Свя­щен­ник бесе­до­вал с ней око­ло двух часов, испо­ве­до­вал ее и при­ча­стил. Так про­шло вре­мя до вече­ра, когда неожи­дан­но для всех княж­на почув­ство­ва­ла себя дур­но и умер­ла от раз­ры­ва сердца».

При­бав­лю к это­му изве­стию, напе­ча­тан­но­му в газе­тах, что слы­шал я вско­ре от близ­ких зна­ко­мых. Княж­на, проснув­шись, спро­си­ла себе имен­но свя­щен­ни­ка не город­ско­го. Посла­ли искать. Меж­ду тем, в том же самом доме, у Г. Е. П. Т. ока­зал­ся свя­щен­ник, при­е­хав­ший к нему из одно­го под­го­род­но­го села, извест­ный в Петер­бур­ге отец Алек­сей, кото­рый при­зван был к княжне, испо­ве­дал и при­об­щил Свя­тых Тайн. Княж­на скон­ча­лась не в тот же день, как сооб­ще­но в «Рус­ском мире», а на дру­гой день поут­ру{8}.

* * *

С дядею, Алек­сан­дром Ильи­чом, был стран­ный слу­чай, — рас­ска­зы­вал мне Дмит­рий Гав­ри­ло­вич: — когда дядя при­был в Моск­ву про­ез­дом в Казань, то оста­но­вил­ся в нашем доме у бра­та сво­е­го Гав­ри­лы Ильи­ча, а мое­го отца, на Пре­чи­стен­ке, ныне дом Ала­дьи­на, быв­ший баро­на Розе­на и Давы­до­ва. Мать моя при­ня­ла его как подо­ба­ло в то вре­мя встре­чать стар­ше­го бра­та мужа ее, то есть со всем воз­мож­ным поче­том, и на дру­гое утро, узнав­ши что он проснул­ся, пошла сама узнать об его здо­ро­вье и спо­кой­но ли он про­вел ночь. Вошед­ши в ком­на­ту, она нашла его весь­ма блед­ным и рас­стро­ен­ным и на вопрос ее, не болен ли он, Алек­сандр Ильич отве­чал ей, что он, сла­ва Богу, здо­ров, но его очень сму­ща­ет виден­ный им сон, по кото­ро­му он чув­ству­ет, что не при­дет­ся ему оправ­дать дове­рие импе­ра­три­цы и кон­чить пору­че­ние, ему дан­ное. «Видел я ныне ночью, — ска­зал он, — что я буд­то дья­ко­ном слу­жу при архи­ерей­ской служ­бе, и буд­то у меня длин­ные, пре­длин­ные воло­сы; обед­ня шла сво­им чере­дом, но как толь­ко запе­ли “Верую”, то уви­дел я, что все воло­сы мои упа­ли к моим ногам и что на моих пле­чах мерт­вая голо­ва. От стра­ха я проснул­ся, сотво­рил молит­ву, и когда уснул сно­ва, то опять уви­дал себя с мерт­вою голо­вою. Это ясное пред­зна­ме­но­ва­ние, что я ско­ро умру; я не жалею о жиз­ни, но горюю о том, что не испол­ню воли все­ми­ло­сти­вей­шей нашей монарх­и­ни». Несмот­ря на убеж­де­ния матуш­ки, на раз­вле­че­ния, кото­рые ему пред­ла­га­ли в Москве, Алек­сандр Ильич во все вре­мя пре­бы­ва­ния сво­е­го в сто­ли­це был задум­чив и гру­стен, и дей­стви­тель­но, как мы зна­ем, умер в деревне, око­ло горо­да Бугуль­мы, а не в самой Бугуль­ме, как то дума­ют. Он, как извест­но, не успел докон­чить пора­же­ние Пуга­че­ва{9}.

* * *

Меж­ду тем Сер­гей Льво­вич полу­чил част­ным путем из Моск­вы изве­стие о вне­зап­ной болез­ни сво­е­го бра­та и заду­шев­но­го так­же дру­га — Васи­лия Льво­ви­ча. Дед не при­да­вал это­му изве­стию осо­бен­но­го зна­че­ния, а Надеж­да Оси­пов­на по-преж­не­му не упус­ка­ла удоб­но­го слу­чая под­тру­ни­вать над неко­то­ры­ми стран­но­стя­ми, при­су­щи­ми харак­те­ру деве­ря… Одну лишь Оль­гу Сер­ге­ев­ну посе­ти­ло одна­жды пред­чув­ствие, что болезнь ее дяди не про­стая, — пред­чув­ствие, выра­зив­ше­е­ся в сле­ду­ю­щем ее, как она назы­ва­ла, про­ро­че­ском виде­нии, или сне.

Сон моей мате­ри был тако­го рода: ей при­гре­зи­лось, буд­то бы Васи­лий Льво­вич появил­ся перед нею в костю­ме адеп­та одной из нахо­див­ших­ся преж­де в Москве лож воль­ных камен­щи­ков (чле­ном кото­рой он в дей­стви­тель­но­сти состо­ял в нача­ле два­дца­тых годов нынеш­не­го века), оде­тый в белую ман­тию с выши­ты­ми масон­ски­ми сим­во­ли­че­ски­ми изоб­ра­же­ни­я­ми. Васи­лий Льво­вич — вер­нее, его при­зрак — дер­жал в пра­вой руке зажжен­ный све­тиль­ник, а в левой — чело­ве­че­ский череп.

— Оль­га, — ска­зал при­зрак, — я при­шел тебе объ­явить боль­шую радость. Меня ожи­да­ет в сре­ду, два­дца­то­го авгу­ста, невы­ра­зи­мое сча­стье. Посмот­ри на белую ман­тию: знак награ­ды за мою бес­по­роч­ную жизнь; посмот­ри на зажжен­ный в пра­вой руке све­тиль­ник — знак, что все­гда сле­дую све­ту разу­ма; посмот­ри и на этот череп — знак, что пом­ню общий конец и раз­ру­ше­ние пло­ти. — На вопрос же пле­мян­ни­цы, какое ожи­да­ет его сча­стье, при­зрак, исче­зая, отве­тил: «ни болез­ни, ни печа­ли», и отве­тил, как ей пока­за­лось, осо­бен­но гром­ко, отче­го она просну­лась и дол­го не мог­ла опом­нить­ся под вли­я­ни­ем про­ти­во­по­лож­ных чувств: скор­би, стра­ха и радости.

Не про­шло трех недель после опи­сан­но­го сно­ви­де­ния, как Васи­лий Льво­вич Пуш­кин ото­шел в веч­ность, имен­но в сре­ду 20 авгу­ста 1830 года{10}.

Брат Иван был в то вре­мя в нашем име­нии в Ека­те­ри­но­слав­ской губер­нии, и — стран­ная вещь — имен­но в день кон­чи­ны наше­го отца, 28 октяб­ря, он видел его во сне уми­ра­ю­щим. Сон этот его силь­но встре­во­жил, он немед­лен­но выехал, ска­кал день и ночь, но уже не застал его в живых, при­е­хав после похо­рон{11}.

* * *

Не зная совер­шен­но, чем кон­чит­ся несчаст­ная исто­рия эта, имен­но в день смер­ти несчаст­но­го Сер­гея Ива­но­ви­ча (Мура­вье­ва-Апо­сто­ла. — Е. Л.), рано утром, я виде­ла во сне, что стою у какой-то балю­стра­ды, дер­жась обе­и­ми рука­ми за нее, и вне­зап­но просну­лась от при­кос­но­ве­ния к ним двух холод­ных мерт­вых рук его. Этот стран­ный сон так пора­зил меня, что дол­го я была в нерв­ной лихо­рад­ке, с судо­ро­га­ми в руках, но сна мое­го нико­му не ска­за­ла, запи­сав толь­ко час и чис­ло, кото­рое и было роко­вым чис­лом его стра­даль­че­ской смер­ти{12}.

* * *

Толь­ко и гово­рят, что про болез­ни да смер­ти. Гово­рят, Рах­ма­нов, жена­тый на Вол­ко­вой, умер в Вене; а слу­чай с Биби­ко­вым Дм. Гав. еще тра­гич­нее. Мой брат сооб­ща­ет мне толь­ко, что он очень плох; здесь же рас­ска­зы­ва­ют, буд­то жена его виде­ла во сне свою све­кровь, кото­рая спра­ши­ва­ла: ее поче­му она не носит чер­но­го пла­тья? Она отве­ти­ла, что год про­шел со дня ее смер­ти, на что све­кровь ска­за­ла: это не прав­да, нет года как я поки­ну­ла зем­лю, а за это вы наде­не­те тра­ур по моем сыне, кото­ро­го я зову к себе. Испу­ган­ная, она рас­ска­за­ла сон сво­е­му мужу, и так как он тоже толь­ко что видел во сне свою мать, дела­ю­щую ему тот же упрек, он был до того пора­жен этим, что схва­тил лихо­рад­ку, пере­шед­шую в горяч­ку… (Из пись­ма А. Я. Бул­га­ко­ва доче­ри кня­гине О. А. Дол­го­ру­ко­вой. 1834 г.){13}

* * *

Дедуш­ка имел спо­соб­ность видеть важ­ные сны, к чему, как тогда выра­жа­лись, он по сво­ей кон­стел­ля­ции, или тем­пе­ра­мен­ту сво­е­му, был пред­рас­по­ло­жен. Сохра­нил­ся и аль­бом­чик, в кото­ром он запи­сы­вал осо­бо заме­ча­тель­ные свои сно­ви­де­ния, из кото­рых все­го пора­зи­тель­нее то, кото­рым ему было пред­ре­че­но вре­мя его кон­чи­ны, а имен­но: «1814 год. Видел во сне покой­но­го мое­го роди­те­ля с обли­че­ни­ем и услы­шал голос, гово­ря­щий: “Quand Vous serez paralytique, preparez Vous de suite à mourir”[37]. — Сие меня весь­ма встре­во­жи­ло, — и после сего я вижу его, даю­ще­го с гне­вом мне при­ка­за­ние…» А когда, в 1842 году, с дедуш­кой сде­лал­ся удар и отня­лись ноги, то он, сво­ей уже стар­че­ской рукой, при­пи­сал, в аль­бом­чи­ке, под сном 1814 года, сло­ва: «NB. Кажет­ся, что сие пред­ска­за­ние и по гре­хам моим сбы­лось чрез 40 лет». — И дед при­го­то­вил­ся немед­лен­но к истин­но хри­сти­ан­ско­му пере­хо­ду в веч­ность{14}.

* * *

Тетуш­ка моя, камер-фрей­ли­на, гра­фи­ня Про­та­со­ва Анна Сте­па­нов­на, дол­гое вре­мя жив­шая во двор­це в С.-Петербурге, была в очень хоро­ших отно­ше­ни­ях с быв­шим рус­ским послан­ни­ком при Отто­ман­ской Пор­те, а после сена­то­ром, Тама­рой. Тама­ра верил в явле­ния духов­но­го мира, знал неко­то­рые слу­чаи таких явле­ний и ино­гда о них рассказывал…

«Мой род­ной брат, полу­чив отстав­ку, жил в про­вин­ции; он был женат и имел сына и дочь, уже совер­шен­но­лет­них. Когда в Гер­ма­нии вышло в свет сочи­не­ние Юнга Штил­лин­га “Scenen aus der andern Welt”, я, как новое сочи­не­ние, послал его бра­ту. Меж­ду тем вско­ре узнаю, что брат мой умер. Сын его начал мотать и про­мо­тал бы все, что при­над­ле­жа­ло ему по наслед­ству из отцов­ско­го име­ния, если бы обсто­я­тель­ства не пере­ме­ни­лись. Невест­ка моя и пле­мян­ни­ца при­хо­ди­ли в отча­я­ние, видя, что ничем нель­зя оста­но­вить мота и что его мотов­ство угро­жа­ет им почти нище­тою, а сле­до­вав­шие им по зако­ну части име­ния (седь­мая и четыр­на­дца­тая) были очень незна­чи­тель­ны. Но про­шло очень немно­го вре­ме­ни, как пле­мян­ни­ца моя видит во сне сво­е­го покой­но­го отца. Обра­до­вав­шись его явле­нию, она обра­ща­ет­ся к нему во сне с рас­про­стер­ты­ми объ­я­ти­я­ми и вос­кли­ца­ни­я­ми: “Батюш­ка! Батюш­ка! Как я рада вас видеть! Ска­жи­те, како­го теперь ваше поло­же­ние?” — “Не совсем хоро­шо, — отве­ча­ет отец, — а я делаю еще хуже, что явля­юсь к вам: мне не сле­до­ва­ло бы это­го делать. Но ска­жи мате­ри, что в моем ста­ром бюро есть сек­рет­ный ящи­чек, и в нем остав­ле­но мною заве­ща­ние от кре­пост­ных дел, в кото­ром я назна­чаю в про­дол­же­ние жиз­ни жены моей поль­зо­вать­ся ей все­ми дохо­да­ми с име­ния (име­ние было бла­го­при­об­ре­тен­ное). Если же не най­де­те, то пусть мать возь­мет в Граж­дан­ской пала­те копию с мое­го заве­ща­ния. Про­щай!” — “Батюш­ка! Куда же вы? Постой­те, дай­те пого­во­рить с вами!” — “Мне нель­зя, — отве­чал отец, — о состо­я­нии душ после смер­ти про­чи­тай в новом, сочи­не­нии Юнга Штил­лин­га: он почти вез­де прав­ду напи­сал”. Сно­ви­де­ние пре­кра­ти­лось. Дочь рас­ска­за­ла мате­ри свой сон и так вери­ла в исти­ну виден­но­го ею явле­ния, что насто­я­ла перед мате­рью, что­бы бюро, в кото­ром на пер­вый раз ниче­го не нашли, было взло­ма­но. Бюро взло­ма­ли и в сек­рет­ном ящич­ке нашли заве­ща­ние покой­но­го, точь-в-точь как сам он гово­рил в сво­ем явле­нии доче­ри. А в каби­не­те его нашли при­слан­ное мною и неза­дол­го до смер­ти полу­чен­ное им новое сочи­не­ние Юнга Штил­лин­га, еще не совсем раз­ре­зан­ное»{15}.

* * *

…в быт­ность свою в сво­ей деревне ему (А. С. Пуш­ки­ну. — Е. Л.) при­сни­лось нака­нуне экзе­ку­ции над пятью извест­ны­ми пре­ступ­ни­ка­ми, буд­то у него выпа­ло пять зубов[38] {16}.

* * *

Лер­мон­тов, при­ез­жая в Моск­ву, часто оста­нав­ли­вал­ся в доме отца Алек­сандра Алек­се­е­ви­ча Лопу­хи­на, на Мол­ча­нов­ке, где гостил подол­гу. Как извест­но, Лер­мон­тов посто­ян­но искал новой дея­тель­но­сти и нико­гда не отда­вал­ся весь тому высо­ко­му поэ­ти­че­ско­му твор­че­ству, кото­рое обес­смер­ти­ло его имя и кото­рое, каза­лось, долж­но было погло­тить его все­це­ло. Посто­ян­но меняя заня­тия, он с свой­ствен­ною ему страст­но­стью, с пол­ным увле­че­ни­ем отда­вал­ся ново­му делу.

Таким обра­зом, он одно вре­мя исклю­чи­тель­но зани­мал­ся мате­ма­ти­кою и вот, при­е­хав­ши одна­жды в Моск­ву к Лопу­хи­ну, он запер­ся в ком­на­ту и до позд­ней ночи сидел над раз­ре­ше­ни­ем какой-то мате­ма­ти­че­ской зада­чи. Не решив ее, Лер­мон­тов, изму­чен­ный, заснул. Тогда ему при­снил­ся чело­век, кото­рый ука­зал ему иско­мое реше­ние; проснув­шись, он тот­час же напи­сал на дос­ке реше­ние мелом, а углем нари­со­вал на шту­ка­тур­ной стене ком­на­ты порт­рет при­снив­ше­го­ся ему чело­ве­ка. Когда на дру­гой день Лопу­хин при­шел будить Лер­мон­то­ва и уви­дел на стене изоб­ра­же­ние фан­та­сти­че­ско­го лица и рядом испи­сан­ную фор­му­ла­ми дос­ку, то Лер­мон­тов рас­ска­зал ему все вышеприведенное.

Желая сохра­нить это на память, Лопу­хин при­звал масте­ра, кото­рый дол­жен был обде­лать рису­нок на стене рам­кой и покрыть его стек­лом. Но мастер ока­зал­ся настоль­ко неуме­лым, что при пер­вом при­сту­пе к рабо­те шту­ка­тур­ка с рисун­ком рас­сы­па­лась. Лопу­хин был в отча­я­нии, но Лер­мон­тов успо­ко­ил его сло­ва­ми: «Ниче­го, мне эта рожа так вре­за­лась в голо­ву, что я тебе нама­люю ее на полотне». Через несколь­ко вре­ме­ни Лер­мон­тов при­слал Лопу­хи­ну писан­ный мас­ля­ны­ми крас­ка­ми, в нату­раль­ную вели­чи­ну, пояс­ной порт­рет того само­го уче­но­го, в ста­рин­ном костю­ме, с фре­зой и цепью на шее, кото­рый при­снил­ся ему для реше­ния мате­ма­ти­че­ской зада­чи, кото­рая, к сожа­ле­нию, не уце­ле­ла. Порт­рет этот хотя и гре­шит в рисун­ке и в осо­бен­но­сти в коло­ри­те, но по экс­прес­сии весь­ма талант­ли­вый и, по заяв­ле­нию Лопу­хи­на, сход­ство с рисун­ком, сде­лан­ным на стене, вышло поразительное.

Порт­рет этот, в ста­рин­ной дубо­вой раме, посто­ян­но висел в каби­не­те Лопу­хи­на и по наслед­ству пере­шел к его сыну, Алек­сан­дру Алек­се­е­ви­чу, кото­рый любез­но пред­ло­жил его в дар Лер­мон­тов­ско­му музею{17}.

Сны пред­ве­ща­ют ли будущее?

Древ­ние ока­зы­ва­ли боль­шое ува­же­ние к снам, кото­рые почи­та­лись таин­ствен­ною свя­зью меж­ду небом и зем­лею. Гомер пря­мо гово­рит, что Юпи­тер посы­ла­ет сны к смерт­ным. Авра­ам, Иаков и их дети име­ли про­ро­че­ские сно­ви­де­ния. Сно­ви­де­ние откры­ло Иоси­фу его буду­щее власт­во­ва­ние над бра­тья­ми, а истол­ко­ва­ние сна воз­ве­ло его на сте­пень пер­во­го санов­ни­ка при Еги­пет­ском царе. Боль­шая часть госу­да­рей Восто­ка дер­жа­ли при дво­рах сво­их сно­тол­ко­ва­те­лей. Царь Наву­хо­до­но­сор не толь­ко тре­бо­вал, что­бы ему объ­яс­ня­ли сны, но даже что­бы напо­ми­на­ли те, кото­рые он забывал.

Почти все люди, играв­шие зна­чи­тель­ную роль в све­те, утвер­жда­ли, что сны нис­по­сы­ла­лись им свы­ше. Бла­го­че­сти­вый Эней, желая поки­нуть пре­лест­ную Дидо­ну гово­рит ей о сво­их снах, о тени отца сво­е­го Анхи­за, каж­дую ночь ему явля­ю­ще­го­ся с блед­ным ликом. Неумо­ли­мая Афа­лия, наме­ре­ва­ясь умерт­вить сво­е­го вну­ка, утвер­жда­ет, что она этим толь­ко испол­ня­ет пред­ска­за­ние ужас­ней­ших сно­ви­де­ний. Все герои тра­ге­дий, Атрей, Ага­мем­нон, Идо­ме­ней и др., видят сны, кото­рые откры­ва­ют им волю богов и руко­вод­ству­ют их во всех бла­го­род­ных подви­гах. Для поэтов сны слу­жат чудес­ней­шим посо­би­ем, достав­ляя им тыся­чи кар­тин, пора­жа­ю­щих тол­пу и все­гда про­из­во­дя­щих зани­ма­тель­ные сцены.

Кто бы мог поду­мать, что рас­су­ди­тель­ный Ари­сто­тель верил в сны? Он почи­тал их след­стви­ем какой-то выс­шей и боже­ствен­ной при­чи­ны. Муд­рый Пла­тон, мыс­ли кото­ро­го все­гда отли­ча­ют­ся какою-то весе­ло­стию, воз­вы­шен­но­стию и изящ­но­стию, смот­рел на сны, как на счаст­ли­вую связь неба с зем­лею; он пола­гал, что во вре­мя ноч­ной тиши­ны, гении, рас­се­ян­ные по эфир­ным стра­нам, сле­та­ют к смерт­ным, напе­чат­ле­ва­ют на их душах мыс­ли сво­бод­ные от все­го чув­ствен­но­го и пере­да­ют им пове­ле­ния богов. Если это мне­ние есть сон, то, по край­ней мере, сон уте­ши­тель­ный и бле­стя­щий; оно гораз­до луч­ше мне­ния неко­то­рых уче­ных, утвер­ждав­ших, что буд­то бы во вре­мя ночи сата­на явля­ет­ся к наше­му изго­ло­вью и про­из­во­дит все наши видения.

Боль­шая часть древ­них вра­чей лечи­ла соглас­но с сна­ми боль­ных. Гип­по­крат был так убеж­ден во вли­я­нии снов и в соот­но­ше­нии их с нашим физи­че­ским состо­я­ни­ем, что пред­пи­сы­ва­ет в сво­их сочи­не­ни­ях раз­лич­ные сред­ства для избе­жа­ния их вред­но­го дей­ствия. Напри­мер, если кто-нибудь видел во сне померк­нув­шие звез­ды, то пред­пи­сы­ва­лось ему немед­лен­но начать бегать кру­го­об­раз­но; если кто видел луну, то долж­но было бежать столь­ко же вдоль, сколь­ко кру­го­об­раз­но. Жела­тель­но бы было знать, по како­му направ­ле­нию бежал ум Гип­по­кра­та, когда он писал эти строки!

Гали­ен при­зна­ет­ся, что он стал зани­мать­ся меди­ци­ною вслед­ствие сна, кото­рый видел его отец, и что одна­жды велел пустить себе кровь из ука­за­тель­но­го паль­ца для облег­че­ния боли в боку, пото­му что видел во сне, что кро­во­пус­ка­ние ему помо­жет. Храм Эску­ла­па каж­дую ночь был напол­нен меч­та­те­ля­ми и гипо­хон­дри­ка­ми, кото­рые при­хо­ди­ли спать у жерт­вен­ни­ков, в надеж­де, что бог откро­ет им во сне нуж­ные для них лекар­ства. Граж­дане Спар­ты так­же спа­ли в хра­ме Пази­фаи, с целью узнать во сне выго­ды республики.

Но не одни древ­ние при­да­ва­ли такую важ­ность снам; они име­ли зна­ме­ни­тых после­до­ва­те­лей в новей­шие вре­ме­на. Уче­ный Фран­клин не мог огра­дить себя от веро­ва­ния в сны; он твер­до был уве­рен, что небо пред­ска­зы­ва­ло ему во сне окон­ча­ние дел, кото­рые его занимали.

Каких басен не рас­ска­зы­ва­ли об испол­не­нии снов? Вале­рий Мак­сим посвя­тил им целую гла­ву, в кото­рой он собрал с чрез­вы­чай­ным тща­ни­ем любо­пыт­ней­шие анек­до­ты в этом роде: вот один из них, рас­ска­зы­ва­е­мый так­же и Цицероном.

Два дру­га, путе­ше­ство­вав­шие вме­сте, при­е­ха­ли в Мега­ру: один из них поме­стил­ся в гости­ни­це, а дру­гой у зна­ко­мо­го ему мега­рий­ца. Вдруг снит­ся ему ночью, что това­рищ, остав­ший­ся в гости­ни­це, при­зы­ва­ет его к себе на помощь, для спа­се­ния от смер­ти, кото­рою угро­жа­ет ему хозя­ин гости­ни­цы. Сон этот про­из­вел на него такое впе­чат­ле­ние, что он тот­час же проснул­ся; но ско­ро опять заснул, в пол­ной уве­рен­но­сти, что это пустое сно­ви­де­ние. Чрез несколь­ко минут опять явля­ет­ся друг и рас­ска­зы­ва­ет ему, каким обра­зом хозя­ин, заре­зав его, зарыл под наво­зом; мерт­вый убе­ди­тель­но про­сил сво­е­го дру­га, как мож­но ранее при­е­хать в гости­ни­цу, преж­де неже­ли успе­ют увез­ти тело за город. Сму­щен­ный этим ужас­ным виде­ни­ем, друг встал, тот­час же отпра­вил­ся в гости­ни­цу и нашел там отъ­ез­жа­ю­щую теле­гу; он оста­но­вил ее, и под наво­зом дей­стви­тель­но най­ден был труп путе­ше­ствен­ни­ка. Хозя­ин гости­ни­цы при­го­во­рен был к казни.

Пла­тон рас­ска­зы­ва­ет о Сокра­те, кото­рый, услы­хав во сне извест­ный стих Гоме­ра: «Чрез три дня ты уви­дишь те пло­до­нос­ные стра­ны», был убеж­ден, что умрет через три дня: и пред­ска­за­ние это сбылось.

Сул­ла, уви­дав во сне, что при­зы­ва­ет его к себе Пар­ка, на дру­гой же день сооб­щил это виде­ние сво­им дру­зьям и изго­то­вил духов­ное заве­ща­ние. Дей­стви­тель­но, в это же вечер он почув­ство­вал лихо­рад­ку и умер в тече­ние дня.

Пли­ний Млад­ший рас­ска­зы­ва­ет, как оче­вид­ный сви­де­тель, об одном весь­ма стран­ном слу­чае: «Один из моих моло­дых рабов спал со сво­и­ми това­ри­ща­ми в назна­чен­ном для них месте: два чело­ве­ка, оде­тые в белую одеж­ду, вошли в окош­ко, обри­ли ему голо­ву, пока он спал, и тот­час же опять ушли. На дру­гой день нашли раба обри­тым; воло­сы его валя­лись на полу».

«Я почи­таю зна­ком боль­шо­го мило­сер­дия ко мне богов, — гово­рит муд­рый Марк Авре­лий, — посы­ла­е­мые ими сны, кото­рые откры­ва­ют мне лекар­ства, в осо­бен­но­сти от голо­во­кру­же­ния и кровохаркания».

Неуди­ви­тель­но, что снам при­пи­сы­ва­ет­ся столь­ко таин­ствен­но­го, пото­му что сон сам по себе есть неизъ­яс­ни­мая тай­на. Я ложусь спать; ум мой силь­но пора­жен чем-нибудь, меня зани­ма­ю­щим; гла­за мои закры­ва­ют­ся, уши засы­па­ют, все чув­ства впа­да­ют в без­дей­ствие и оне­ме­ние; и, несмот­ря на то, сре­ди ночи душа моя вос­про­из­во­дит все мыс­ли, пора­зив­шие меня во вре­мя дня. Я вижу без помо­щи глаз, слы­шу без помо­щи ушей, ощу­щаю печаль и удо­воль­ствие без содей­ствия чув­ства и без содей­ствия воли. Я мертв, а меж­ду тем живу; я мыс­лю, и не имею орга­нов, кото­рые бы про­из­во­ди­ли во мне эти мыс­ли; я раз­мыш­ляю, я сочи­няю, и при вос­тор­жен­ном вооб­ра­же­нии даже хожу, сооб­ра­жаю дей­ствия, рас­счи­ты­ваю все дви­же­ния; я дей­ствую без пред­ва­ри­тель­ных наме­ре­ний, без пред­ва­ри­тель­ной воли, точ­но так же, как я дей­ство­вал бы при ясном созна­нии сво­е­го суще­ство­ва­ния. Какая тай­ная и чудес­ная сила про­из­во­дит все это? Неуже­ли оста­ток впе­чат­ле­ний, оста­ток виб­ра­ции в орга­нах моих чувств? Есть ли это дей­ствие чисто меха­ни­че­ское и неза­ви­си­мое от души моей?

Если бы это было след­стви­ем впе­чат­ле­ний, про­из­ве­ден­ных на мои чув­ства, то я дол­жен бы был все­гда видеть в снах обра­зы мне извест­ные; в таком слу­чае сны были бы толь­ко повто­ре­ни­ем того, что я видел или что делал во вре­мя дня; но сно­ви­де­ния весь­ма часто не име­ют ниче­го обще­го с тем, что про­ис­хо­ди­ло в про­дол­же­ние дня. Я вижу пред­ме­ты, имею мыс­ли и ощу­ще­ния совер­шен­но новые, осо­бен­ные. Сле­до­ва­тель­но, их про­из­во­дит иная сила, неже­ли сила моих чувств.

Сила эта — не есть ли душа моя? Но душа моя сво­бод­ная, не свя­зан­ная дей­стви­я­ми тела, неуже­ли обре­че­на про­из­во­дить одно толь­ко чудо­вищ­ное и химе­ри­че­ское? Части­ца боже­ства, искра свя­щен­но­го огня, может ли она быть столь недо­стой­ною сво­е­го про­ис­хож­де­ния? Отче­го же душа моя, предо­став­лен­ная пер­во­на­чаль­ной сво­бо­де сво­ей, раз­мыш­ля­ет так дур­но, соеди­ня­ет вме­сте мыс­ли, почти все­гда не соеди­ня­е­мые? Зачем душа эта оста­ет­ся в без­дей­ствии, в то вре­мя как веще­ствен­ная моя орга­ни­за­ция нахо­дит­ся в успо­ко­е­нии? И дей­стви­тель­но, пред­по­ло­жи­те ничем не воз­му­щен­ные чув­ства, сво­бод­ное пище­ва­ре­ние, ум ничем не оза­бо­чен­ный, и сон будет сла­док, спо­ко­ен и глу­бок: душа моя, уснув­шая как и тело, будет раз­де­лять его покой и непо­движ­ность, и я не уви­жу ника­ких снов. Сле­до­ва­тель­но, сны мои про­из­во­дят­ся физи­че­скою силою, и душа моя нахо­дит­ся под вли­я­ни­ем мате­ри­аль­но­го нача­ла. Бла­го­род­ней­шая часть нас самих поко­ре­на самой гру­бой: сколь­ко во всем этом таин­ствен­но­го и темного!

Я бла­го­го­вею перед Сиден­га­мом, когда он гово­рит мне, что чело­век состо­ит из двух чело­ве­ков: внут­рен­не­го и внеш­не­го[39]. Внут­рен­ней силе при­над­ле­жат жела­ния, инстинкт, суж­де­ние; внеш­няя же сила дей­ству­ет без пред­ва­ри­тель­ных наме­ре­ний. Внут­рен­няя сила полу­ча­ет впе­чат­ле­ния, при­ни­ма­ет мыс­ли мои, управ­ля­ет ими, сооб­ра­жа­ет и пре­вра­ща­ет меня в суще­ство дей­стви­тель­но мыс­ля­щее. Неиз­вест­но, где нахо­дит­ся эта сила, в моз­го­вом ли органе, или в нерв­ной систе­ме, но тем не менее она суще­ству­ет; из вза­им­но­го согла­сия и вспо­мо­ще­ство­ва­ния этих двух чело­ве­ков про­ис­хо­дит умный, муд­рый и рас­су­ди­тель­ный чело­век. За столк­но­ве­ни­ем же их сил и направ­ле­ний необ­хо­ди­мо сле­ду­ют бес­по­ря­док и сумасбродство.

Эти два чело­ве­ка могут пони­мать друг дру­га даже и во вре­мя сна. Часто чело­ве­ку в таком состо­я­нии при­хо­ди­ли самые вер­ные и бле­стя­щие мыс­ли: были адво­ка­ты, кото­рые во сне обду­мы­ва­ли пору­чен­ные им дела; про­по­вед­ни­ки, при­во­див­шие в поря­док глав­ней­шие пунк­ты сво­их про­по­ве­дей; гео­мет­ры, решав­шие самые труд­ные зада­чи. Воль­тер рас­ска­зы­ва­ет о чет­ве­ро­сти­шии, напи­сан­ном им во вре­мя сна…

Зна­ме­ни­тый араб­ский врач Ави­цен­на зани­мал­ся во сне самы­ми труд­ны­ми вопро­са­ми и часто в таком состо­я­нии нахо­дил их решение.

Кон­ди­льяк, тру­дясь над сво­им Кур­сом, часто при­нуж­ден был перед сном остав­лять неокон­чен­ную рабо­ту. Проснув­шись, не один раз слу­ча­лось ему най­ти ее в уме совер­шен­но готовою.

Долж­но ли удив­лять­ся после все­го это­го уве­рен­но­сти древ­них в том, что боги при­ни­ма­ют уча­стие в снах? Они так рас­суж­да­ли: я ощу­щаю, мыс­лю неза­ви­си­мо от моей воли; я думаю без жела­ния думать, вижу без жела­ния видеть, дей­ствую без жела­ния дей­ство­вать: сле­до­ва­тель­но, во мне дей­ству­ет божество.

Ста­ра­ясь про­ник­нуть в волю богов, в снах ста­ли искать соот­но­ше­ний с пред­ме­та­ми, нас зани­ма­ю­щи­ми. Соста­ви­лись целые мето­ды для истол­ко­ва­ния снов; яви­лись тыся­чи сно­тол­ко­ва­те­лей, кото­рые за извест­ную сум­му денег бра­лись пере­дать вам волю неба. Мно­гие древ­ние писа­те­ли собра­ли эти мето­ды; но до нас дошли толь­ко запис­ки Арте­ми­до­ра и Сине­зия. Арте­ми­дор жил при Анто­нине Бла­го­че­сти­вом и про­сла­вил­ся сво­и­ми зна­ни­я­ми по этой части. Вот несколь­ко его замечаний:

Видеть во сне паде­ние горы, зна­чит изгна­ние; лише­ние зре­ния — близ­кую поте­рю сына или доче­ри; смерть — брак, пото­му что брак есть смерть для удо­воль­ствий и сча­стия; цве­ты озна­ча­ют бла­го­по­лу­чие; сокро­ви­ща — горе и забо­ты и т. д.

По мне­нию Гали­е­на, здо­ро­вье и сны нахо­дят­ся в самом близ­ком соотношении.

Огонь озна­ча­ет желчь; дым — чер­ную желчь; вода и лед мок­ро­ту. Гип­по­крат имел так­же свои пред­ска­за­ния и объяснения.

По несча­стию, боль­шая часть тол­ко­ва­те­лей не соглас­ны меж­ду собою. Одни пола­га­ют, что долж­но тол­ко­вать сны сооб­раз­но с пред­став­ля­е­мы­ми ими обра­за­ми; дру­гие утвер­жда­ют, что долж­но при­ни­мать их в про­тив­ную сто­ро­ну. То же самое раз­но­гла­сие и в отно­ше­нии обсто­я­тельств вре­ме­ни и места. По мне­нию Плу­тар­ха, осен­ние сны не име­ют ника­кой важ­но­сти, пото­му что осень — вре­мя хле­бо­соль­ства, и все сны быва­ют тогда след­стви­ем дур­но­го пищеварения.

Один немец­кий док­тор, Адри­ан Ион­ге, собрал в несколь­ких латин­ских стро­фах все спо­со­бы сно­тол­ко­ва­ний. По сло­вам это­го док­то­ра, видеть во сне чистую воду озна­ча­ет спо­кой­ствие ума и серд­ца; раз­ли­тие реки — ско­рое изгна­ние; кон­фек­ты, пирож­ное, моро­же­ное и вооб­ще все слад­кое и при­ят­ное на вкус пред­ве­ща­ет горе, а сле­зы, напро­тив, радость. Латук — пред­вест­ник тяж­кой болез­ни; золо­то, сереб­ро, сокро­ви­ща озна­ча­ют бед­ность и нище­ту, и пр.

Никто так умно не сме­ял­ся над сна­ми, как Цице­рон, Ксе­но­фан и эпи­ку­рей­цы, срав­ни­вав­шие чело­ве­ка, кото­рый видит сны, с пья­ни­цею или сума­сшед­шим. Они спра­ши­ва­ют, что бы ста­ли делать с эти­ми людь­ми, если бы они, по про­буж­де­нии, сохра­ни­ли сума­сброд­ные мыс­ли, кото­рые име­ли во вре­мя сна. В таком слу­чае всю Все­лен­ную долж­но бы было пре­вра­тить в домы ума­ли­шен­ных. Дума­ют, что боги, гово­рят они, изби­ра­ют вре­мя наше­го спо­кой­ствия для сооб­ще­ния с нами; если это прав­да, то како­во же им каж­дую ночь являть­ся ко вся­ко­му из нас с сове­та­ми! Если бы боги хоте­ли гово­рить с нами тай­но, то зачем бы им было изби­рать для того ночь? Раз­ве не мог­ли бы они гово­рить с нами во вре­мя дня?[40]

Если бы боги зани­ма­лись наши­ми сна­ми, про­дол­жа­ют они, то неуже­ли не было бы в них более поряд­ка и здра­во­го смыс­ла? Неуже­ли боги отя­го­ща­ют наш желу­док тяже­стью сво­е­го тела, пуга­ют нас страш­ною обра­зи­ною заду­ша­ю­ще­го нас мед­ве­дя или кош­ки? Неуже­ли боги вино­ва­ты в том, что во вре­мя сна мы лиша­ем­ся сво­бо­ды дышать и дви­гать­ся? Не дока­за­но ли, что чело­ве­ку со спо­кой­ным умом и исправ­ным желуд­ком нико­гда ниче­го не снит­ся? Вся­кой сон есть след­ствие дур­но­го пище­ва­ре­ния и бес­по­кой­но­го духа. Нако­нец, если допу­стить, что боги или гении посы­ла­ют нам сны, то необ­хо­ди­мо так­же допу­стить, что они же посы­ла­ют сны соба­кам, кош­кам и птицам?

Не уни­зи­тель­но ли для чело­ве­че­ско­го разу­ма, что до сих пор суще­ству­ют еще тол­ко­ва­те­ли снов? Не смеш­но ли, что пишут­ся и про­да­ют­ся кни­ги для объ­яс­не­ния сно­ви­де­ний? И, нако­нец, не смеш­нее ли и не уни­зи­тель­нее ли, что нахо­дят­ся люди, кото­рые поку­па­ют эти кни­ги?..{18}

Глава XVIII

«Когда какое-нибудь пред­зна­ме­но­ва­ние угро­жа­ло несча­сти­ем, мы тре­пе­та­ли от ожи­да­ния…»{1}

Как ско­ро снег сошел, мы поеха­ли все вме­сте покло­нить­ся моги­лам бабуш­ки и Надеж­ды Васи­льев­ны, похо­ро­нен­ной с ней рядом.

Явил­ся на клад­би­ще свя­щен­ник, дав­но уже зна­ко­мый со всем семей­ством, и моя тет­ка попро­си­ла его, по обык­но­ве­нию, отслу­жить пани­хи­ду. Мы вошли в цер­ковь, и служ­ба нача­лась. Вдруг свя­щен­ник, поми­ная усоп­ших, назвал «бояры­ню Марию и деви­цу Веру». Во вто­рой раз он повто­рил ту же ошиб­ку. Тогда я подо­шла и заме­ти­ла ему впол­го­ло­са, что он сби­ва­ет­ся в име­нах. «Вам это послы­ша­лось, — ска­зал он, — как мне их не знать» и в тре­тий раз гром­ко про­из­нес: «упо­кой, гос­по­ди, души усоп­ших раб тво­их, бояры­ни Марии и деви­цы Веры». Мы неволь­но пере­гля­ну­лись, но Вера Васи­льев­на про­дол­жа­ла молить­ся, не обо­ра­чи­вая голо­вы и как буд­то ниче­го не замечая.

Это обсто­я­тель­ство, неоспо­ри­мо ничтож­ное, если на него взгля­нуть серьез­но, очень, одна­ко, сму­ти­ло нас, и мы воз­вра­ти­лись домой в глу­бо­ком безмолвии.

Дня через два Вера Васи­льев­на позва­ла меня в свою ком­на­ту и затво­ри­ла за мной дверь.

— Послу­шай, Катя, — ска­за­ла она, — я чув­ствую, что недол­го нажи­ву. Здо­ро­вье мое сла­бе­ет, и намед­ни меня уже отпе­ли на пани­хи­де… Я хочу писать свою духов­ную…{2}

* * *

…Свя­щен­ник во вре­мя обед­ни, на екте­ний, ошиб­ся и вме­сто того, что­бы помо­лить­ся «о здра­вии» кня­ги­ни Кочу­бей, он помя­нул ее «за упо­кой». Она, разу­ме­ет­ся, как все­гда, нахо­ди­лась в церк­ви, и мож­но себе пред­ста­вить, какое непри­ят­ное впе­чат­ле­ние эта ошиб­ка про­из­ве­ла на жен­щи­ну уже ста­рую и необык­но­вен­но чван­ную. Что же каса­ет­ся Стро­га­но­ва, то он про­сто рас­сви­ре­пел. Едва обед­ня кон­чи­лась, он вбе­жал в алтарь и бро­сил­ся на свя­щен­ни­ка; этот обмер от стра­ха и выбе­жал в боко­вую дверь вон из церк­ви; Стро­га­нов схва­тил сто­яв­шую в углу трость свя­щен­ни­ка и бро­сил­ся его дого­нять. Нико­гда мне не забыть, как свя­щен­ник, под­би­рая рукой полы сво­ей доб­рот­ной шел­ко­вой рясы, отча­ян­но пере­ска­ки­вал клум­бы и плет­ни, а за ним Стро­га­нов в гене­раль­ском мун­ди­ре гнал­ся, потря­сая тро­стью и при­го­ва­ри­вая: «Не уйдешь, такой-сякой, не уйдешь»{3}.

* * *

…мать Дель­ви­га узна­ла о его смер­ти из «Север­ной пче­лы». Она наде­я­лась, что в этом изве­ще­нии гово­ри­лось не об ее сыне, осно­вы­ва­ясь на том, что в изве­ще­нии Дель­виг был назван надвор­ным совет­ни­ком, а его семей­ство не зна­ло о про­из­вод­стве его в этот чин. Она пола­га­ла, что умер кто-либо дру­гой, хотя в изве­ще­нии Дель­виг был назван извест­ным нашим поэтом. Тогда не было ни желез­ных дорог, ни теле­гра­фов, и пото­му изве­стие о смер­ти Дель­ви­га мог­ло быть полу­че­но в деревне Черн­ско­го уез­да Туль­ской губер­нии, где жила его мать, гораз­до поз­же 17 янва­ря, дня его име­нин. В этот день в церк­ви ошиб­кою поми­на­ли не за здра­вие, а за упо­кой души баро­на Анто­на, что силь­но встре­во­жи­ло мать и сестер Дель­ви­га, от кото­рых я это слы­шал. Я не упо­мя­нул бы об этой лег­ко объ­яс­ня­е­мой ошиб­ке, если бы в жиз­ни Дель­ви­га не про­ис­хо­ди­ло посто­ян­но мно­го­го кажу­ще­го­ся чуд­ным{4}.

* * *

На деревне сто­я­ла цер­ковь, постро­ен­ная еще отцом Льва Нико­ла­е­ви­ча — Нико­ла­ем Ильи­чом Тол­стым, — жел­то-белая, в клас­си­че­ском, дво­рян­ском вку­се. С этой цер­ко­вью свя­за­но было вос­по­ми­на­ние о смер­ти Нико­лая Ильи­ча. Имен­но, во вре­мя освя­ще­ния сорва­лось пани­ка­ди­ло и, падая, немно­го ушиб­ло голо­ву Нико­лаю Ильи­чу. «Ну вот, теперь я умру», — ска­зал он. И, дей­стви­тель­но, в том же году умер{5}.

* * *

Когда ему было 23 года, а ей 18, они были обвен­ча­ны 2 нояб­ря 1848 года. Это было в деревне, и они, как моло­дые, на Свят­ки поеха­ли в уезд­ный город Устюж­ну. 2 янва­ря 1849 года, ров­но через два меся­ца, был у кого-то бал, и моло­дой, ска­зав жене, что­бы она оде­ва­лась, поехал купить себе пер­чат­ки. Вар. Алекс. оде­лась в вен­чаль­ное пла­тье, на шею наде­ла нит­ку жем­чу­га и ста­ла с нетер­пе­ни­ем ожи­дать мужа.8:9,10 часов, а Алек­сандра нет. Она нача­ла силь­но бес­по­ко­ить­ся и веле­ла гор­нич­ной раз­уз­нать, не слу­чи­лось ли чего-нибудь. Гор­нич­ная так­же дол­го не при­хо­ди­ла, нако­нец, услы­шав вни­зу шум, Вар. Алекс, отво­ри­ла дверь, в это вре­мя нит­ка жем­чу­га разо­рва­лась и пока­ти­лась по полу, а есть при­ме­та (если кто им верит), что про­сы­пав­ший­ся жем­чуг озна­ча­ет сле­зы. У ней силь­но заби­лось серд­це, и она нача­ла спра­ши­вать, отче­го такой шум вни­зу, и от нее более не мог­ли скрыть, что ее мужа при­нес­ли мерт­во­го{6}.

* * *

Недол­го, одна­ко, мы насла­жда­лись при­сут­стви­ем Алек­сан­дры Гри­го­рьев­ны (Мура­вье­вой. — Е. Л.) меж­ду нами. Во цве­те лет она нас поки­ну­ла… По каким-то семей­ным пре­да­ни­ям, она боя­лась пожа­ров и счи­та­ла это пред­ве­ща­ни­ем недоб­рым. Во вре­мя про­дол­жи­тель­ной ее болез­ни у них заго­ре­лась баня. Пожар был поту­шен, но впе­чат­ле­ние оста­лось. Потом в ее ком­на­те заго­рел­ся аба­жур на свеч­ке, тут она окру­жа­ю­щим ска­за­ла: «Вид­но, ско­ро конец». За несколь­ко дней до кон­чи­ны она узна­ла, что Н. Д. Фон­ви­зи­на роди­ла сына, и с сер­деч­ным чув­ством вос­клик­ну­ла: «Я знаю дом, где теперь раду­ют­ся, но есть дом, где ско­ро будут пла­кать!» Так и сбы­лось. В одном толь­ко покой­ни­ца ошиб­лась: пла­кал не один дом, а все дру­зья, кото­рые люби­ли и ува­жа­ли ее. (Из пись­ма И. И. Пущи­на Н. Г. Дол­го­ру­кой. 1854 г.){7}

* * *

Сест­ра взду­ма­ла играть в кар­ты; брат тогда поста­вил мне стул под­ле Е. К. Поиг­рав несколь­ко, сест­ре взду­ма­лось печа­тать пись­ма. На сто­ле сто­я­ли две зажжен­ные све­чи, а сест­ра для боль­шо­го удоб­ства зажгла еще свеч­ку в малень­ком под­свеч­ни­ке. Е. К. заме­ти­ла сест­ре, что нехо­ро­шо, когда горят три све­чи на сто­ле; не обра­тив вни­ма­ния на это предо­сте­ре­же­ние, сест­ра про­дол­жа­ла печа­тать и не поту­ши­ла тре­тьей свеч­ки. Неде­ли за две перед тем гости­ла у Софьи Пет­ров­ны одна зна­ко­мая; когда она для меня гада­ла в кар­ты, все­гда ложи­лись все пики, так что она, нако­нец, ста­ла пря­тать их от меня. На дру­гой день после сви­да­ния с бра­том у сест­ры ему сде­ла­лось хуже, а на тре­тий день он скон­чал­ся от вос­па­ле­ния кишок, пере­шед­ше­го в анто­нов огонь. Кон­чи­на бра­та пора­зи­ла и огор­чи­ла меня неска­зан­но. Взяв­ши 28-днев­ный отпуск, в сен­тяб­ре я отпра­вил­ся к матуш­ке в дерев­ню с сест­рою Марьею Ива­нов­ною и дядею Ива­ном Андре­еви­чем. Во вре­мя пре­бы­ва­ния в Новоспас­ском я при­хва­ры­вал, что впо­след­ствии повто­ря­лось вся­кий раз, когда я бывал в деревне.

Нака­нуне мое­го отъ­ез­да из Новоспас­ско­го зять мой Яков Михай­ло­вич Собо­лев­ский выра­зил­ся, не пом­ню по како­му пово­ду, о невер­но­сти жены моей таким поло­жи­тель­ным обра­зом, что меня взо­рва­ло, и я тут же ска­зал ему, если так, то я бро­шу жену, в чем он усо­мнил­ся. Все вре­мя обрат­но­го пути я был в лихо­ра­доч­ном состо­я­нии. Оскорб­лен­ное само­лю­бие, доса­да, гнев попе­ре­мен­но мучи­ли меня{8}.

* * *

Четы­ре све­чи осве­ща­ют вашу ком­на­ту: неосто­рож­ный слу­га выно­сит одну из них. Вы оста­е­тесь пять, шесть минут с тре­мя све­ча­ми: не знаю, что может слу­чить­ся с вами, но люди опыт­ные будут опа­сать­ся за вашу участь…

Я не пове­рял на опы­те опас­но­сти сидеть в ком­на­те с тре­мя зажжен­ны­ми све­ча­ми, пото­му что в моем каби­не­те боль­шею частию горят толь­ко две све­чи. Но я не сомне­ва­юсь, что весь­ма страш­но сидеть при све­те трех све­чей; вспом­ни­те, что в Тар­та­ре три Пар­ки, трое судей, три фурии и Цер­бер трех­гла­вый: оче­вид­но, что три све­чи — сим­вол этой роко­вой трой­ствен­но­сти. При трех све­чах вам угро­жа­ют смер­тию три Пар­ки, гроз­ным при­го­во­ром трое судей, страш­ным лаем трех­зев­ный Цер­бер, ужас­ною карою три фурии: после это­го посу­ди­те сами, как же не смот­реть за слу­га­ми, кото­рые так часто име­ют неосто­рож­ность остав­лять вас в ком­на­те, осве­щен­ной тре­мя све­ча­ми{9}.

* * *

За несколь­ко дней до нашей сва­дьбы Любуш­ка поеха­ла со сво­ей гор­нич­ной на Смо­лен­ское клад­би­ще отслу­жить пани­хи­ду по сво­ей мате­ри, похо­ро­нен­ной там. Подъ­ез­жая к клад­би­щу, — как она мне после гово­ри­ла, — она силь­но испу­га­лась «мерт­вой голо­вы» над воро­та­ми, так что ей сде­ла­лось дур­но, и она сошла с дро­жек. Впо­след­ствии, когда я часто начал посе­щать это груст­ное место, я при­пом­нил ее испуг, но не видал над воро­та­ми ника­кой мерт­вой голо­вы. На этом месте был образ Смо­лен­ской Божьей Мате­ри (Оди­гит­рии); заме­нил ли этот образ преж­нюю эмбле­му или это была груст­ная игра вооб­ра­же­ния, — я до сих пор не могу дать себе отче­та{10}.

* * *

Пре­да­ние гово­рит, что неза­дол­го до смер­ти Бога­че­ва слу­чи­лось доволь­но стран­ное про­ис­ше­ствие. По слу­чаю како­го-то празд­ни­ка у Бога­че­ва был бал, а в саду иллю­ми­на­ция. Когда гости тол­пой пошли по глав­ной аллее сада смот­реть осве­ще­ние и дошли до нахо­див­шей­ся в кон­це аллеи камен­ной бесед­ки, то вдруг на крыль­це послед­ней появил­ся огром­ный чер­ный чело­век с оска­лен­ны­ми зуба­ми. Все, конеч­но, в испу­ге бро­си­лись назад и сооб­щи­ли об этом Бога­че­ву. Гово­рят, что Бога­чев, услы­хав это, страш­но поблед­нел и ска­зал: «это смерть моя при­хо­ди­ла за мной!» И дей­стви­тель­но, немно­го вре­ме­ни спу­стя Бога­чев умер{11}.

* * *

Он (А. С. Пуш­кин. — Е. Л.)… тер­петь не мог пода­вать и при­ни­мать от зна­ко­мых руку, в осо­бен­но­сти левую, через порог, не выно­сил ни чис­ла три­на­дца­ти за сто­лом, ни про­сы­пан­ной невзна­чай на стол соли, ни пода­чи ему за сто­лом ножа. Поче­шет­ся у него пра­вый глаз — ожи­да­ет он в тече­ние суток непри­ят­но­стей{12}.

* * *

Но о чем же гада­ла Гла­ша? Она и сама не зна­ла. Все это она дела­ла так, по при­выч­ке, чтоб что-нибудь делать, чтоб как-нибудь убить вре­мя. Все обы­чаи и пред­рас­суд­ки кор­ми­ли­цы, няни, мамень­ки, папень­ки и Феклу­ши вко­ре­ни­лись в ней неза­мет­но. Она боя­лась уви­деть новый месяц с левой сто­ро­ны; она нико­гда не вста­ва­ла левой ногой с посте­ли; она вздра­ги­ва­ла от испу­га, если про­сы­па­ла неча­ян­но за сто­лом солон­ку, и если в ком­на­те горе­ло три све­чи, она непре­мен­но туши­ла тре­тью{13}.

* * *

Нико­гда суе­ве­рие не игра­ет такой силь­ной роли, как во вре­мя погре­баль­ных обря­дов. Напри­мер, шьют покой­ни­ку саван или покой­ни­це пла­тье, чеп­чик и проч.: сле­ду­ет шить на живую нит­ку, не закреп­ляя ее узлом, игол­ку надо дер­жать от себя, а не к себе, как обык­но­вен­но это дела­ет­ся; все обрез­ки и кусоч­ки надо собрать и непре­мен­но поло­жить в гроб, что­бы ни ниточ­ки после него не оста­лось. Гро­бов­щик ошиб­ся в мер­ке, и если тот лар­чик, «где ни встать, ни сесть», удли­нен, надо ждать ново­го покой­ни­ка в дому. Внес­ли гото­вый гроб в ком­на­ту с кры­шей, не оста­вив ее в сенях, — дур­ная при­ме­та: гото­вит­ся близ­кий кан­ди­дат. Если у покой­ни­ка не плот­но закры­лись гла­за, зна­чит он выгля­ды­ва­ет — кого бы еще при­хва­тить за собою, — и для это­го кла­дут на гла­за два пята­ка, как буд­то эти­ми пята­ка­ми мож­но отвра­тить пред­опре­де­ле­ние судьбы.

…если слу­ча­ют­ся похо­ро­ны в поне­дель­ник, так в той семье ско­ро будет новый покой­ник{14}.

* * *

— Коли зер­ка­ло лоп­ну­ло — кон­че­но дело. Тут уж, брат, как ни вер­тись — от смер­ти не отвер­тишь­ся. А тебе все ниче­го… Ты, пожа­луй, ска­жешь, и это ниче­го, что намед­ни ко мне воро­бей в каби­нет зале­тел?.. По-тво­е­му, и это ниче­го, что на про­шлой неде­ле нас ужи­нать село тринадцать?..

— Вели­кий грех суе­ве­ри­ям пре­да­вать­ся, — гово­рил архи­манд­рит{15}.

* * *

Валеч­ка (В. Ф. Нувель. — Е. Л.) очень огор­чен смер­тью Сер­гея Пав­ло­ви­ча (Дяги­ле­ва. — Е. Л.)… Валеч­ка рас­ска­зы­вал, что он был очень суе­ве­рен, и летом в Лон­доне про­изо­шел такой слу­чай: он был в убор­ной Лифа­ря что ли, и вдруг упа­ло зер­ка­ло и раз­би­лось вдре­без­ги; оскол­ки собра­ли и поеха­ли бро­сить в Тем­зу для отвра­ще­ния опас­но­сти. Но вот это не помог­ло. А Валеч­ка рас­ска­зы­ва­ет, что при сво­ем послед­нем сви­да­нии с ним, когда Сер­гей Пав­ло­вич про­щал­ся с ним и спро­сил: «Ну, когда же мы с тобой уви­дим­ся», — Валеч­ка полу­шу­тя отве­тил ему: «Нико­гда» (он так отве­тил, пото­му что устал от зим­не­го сезо­на, хотел отдох­нуть и вот так отве­тил! Ока­за­лось, впо­пад!). (Из пись­ма К. А. Сомо­ва А. А. Михай­ло­вой. Париж. 10 сен­тяб­ря 1929 г.){16}

Глава XIX

«Пове­рье, что коме­ты при­но­сят с собой бед­ствия и нуж­ду, так же ста­ро, как род чело­ве­че­ский…»{1}

Спра­вед­ли­во ли, что коме­ты — пред­вест­ни­цы несчастий?

Что за пере­во­рот совер­шил­ся в умах? Едва ли про­тек­ло пол­сто­ле­тия с тех пор, как появ­ле­ние коме­ты при­во­ди­ло в дви­же­ние все голо­вы; фило­со­фы и аст­ро­но­мы долж­ны были писать целые трак­та­ты для разу­ве­ре­ния бояз­ли­вых людей. Жур­на­лы еже­днев­но тол­ко­ва­ли о необы­чай­но­сти этих све­тил. В 1740 году коме­та зани­ма­ла всех моди­сток, и в про­дол­же­ние несколь­ких меся­цев толь­ко и были голов­ные убо­ры à la comète. Ныне эти блуж­да­ю­щие све­ти­ла поте­ря­ли весь свой вес. Даже про­сто­лю­ди­ны смот­рят на них без­бо­яз­нен­но, нисколь­ко не забо­тясь об их вли­я­нии. Надоб­но при­знать­ся, что мы живем в очень раз­вра­щен­ном веке и что весь­ма спра­вед­ли­вы еже­днев­ные сето­ва­ния об упад­ке ума и просвещения!

Не то было в преж­ние вре­ме­на: коме­ты были тогда пред­ме­том ужа­са людей знат­ных и про­сто­лю­ди­нов. Все были убеж­де­ны, что они пред­ве­ща­ют смерть госу­да­рей, паде­ние царств, моро­вую язву, вой­ну, эпи­де­ми­че­ские болез­ни. Гомер пря­мо гово­рит, что они при­чи­ною бед­ствий и ката­строф несчаст­ных смерт­ных. Вер­ги­лий повто­ря­ет то же, а Силий утвер­жда­ет, что появ­ле­ние коме­ты на нашем гори­зон­те нико­гда не про­хо­дит даром для смертных.

В 1680 году вся Евро­па тре­пе­та­ла при появ­ле­нии коме­ты с длин­ным хво­стом и крас­ны­ми кос­ма­ми. Уче­ные аст­ро­но­мы утвер­жда­ли, что эта коме­та была та самая, кото­рая в 1656 году от сотво­ре­ния мира пред­ве­ща­ла все­мир­ный потоп. Такое обсто­я­тель­ство, конеч­но, мог­ло изви­нить боязнь, сде­лав­шу­ю­ся всеобщею.

«У нас вид­на боль­шая коме­та, писа­ла г‑жа де Севи­нье, с пре­крас­ней­шим хво­стом, какой толь­ко может быть. Все зна­чи­тель­ные люди в стра­хе; они вооб­ра­жа­ют, что небо, заня­тое их гибе­лью, посла­ло им пред­вест­ни­цею эту коме­ту. Рас­ска­зы­ва­ют, что окру­жа­ю­щие кар­ди­на­ла Маза­ри­на, кото­ро­го меди­ки при­зна­ли без вся­кой надеж­ды на выздо­ров­ле­ние, дума­ли необ­хо­ди­мым почтить его послед­ний час чудес­ным явле­ни­ем и объ­яви­ли ему, что пока­за­лась коме­та, про­из­во­дя­щая в них силь­ный страх. У него доста­ло духа посме­ять­ся над их бояз­нию: коме­та, насмеш­ли­во гово­рил он им, дела­ет мне слиш­ком мно­го чести. Пра­во, не худо бы было всем брать при­мер с Маза­ри­на: гор­дость наша застав­ля­ет нас иметь слиш­ком высо­кое мне­ние о самих себе, и отто­го мы вооб­ра­жа­ем, что све­ти­ла небес­ные зани­ма­ют­ся нашею смертию».

Пред­ска­за­ния г‑жи де Севи­нье оправ­да­лись на деле; коме­та про­шла, никто не умер, и все отде­ла­лись от нее одним страхом.

Байль силь­нее всех вос­ста­вал про­тив пусто­го стра­ха, про­из­во­ди­мо­го коме­та­ми. Сочи­не­ние его пре­ис­пол­не­но самы­ми неоспо­ри­мы­ми дока­за­тель­ства­ми; но и до него были уже умы сме­лые и неза­ви­си­мые, непри­част­ные этой ребя­че­ской бояз­ни. Один из древ­ней­ших фран­цуз­ских поэтов, Хри­сто­фор Гамон, имя кое­го почти неиз­вест­но, в сво­ей кри­ти­ке на Дю-Бар­та­са очень ост­ро­ум­но сме­ет­ся над этим поэтом, при­ни­мав­шим мне­ние толпы.

Испан­ский писа­тель, бене­дик­ти­нец Фей­хоо (Feijoo), посвя­тил целое рас­суж­де­ние на иссле­до­ва­ние вопро­са: дей­стви­тель­но ли коме­ты могут при­чи­нять вред Зем­ле. Преж­де все­го он заме­ча­ет, что Зем­ля зани­ма­ет слиш­ком мало места во Все­лен­ной, что­бы коме­та мог­ла удо­ста­и­вать нас чести зани­мать­ся наши­ми дела­ми, и что Богу нет ника­кой необ­хо­ди­мо­сти при­ни­мать на себя труд посы­лать коме­ты для того, что­бы делать нас несчаст­ны­ми в этой печаль­ной и слез­ной юдо­ли; что если спра­вед­ли­ва буль­шая смерт­ность госу­да­рей в комет­ные годы, неже­ли в бес­ко­мет­ные, то это пото­му, что госу­да­ри, как и все люди, по есте­ствен­но­му зако­ну, под­вер­же­ны смер­ти во вся­кое вре­мя. Прав­да, Ари­сто­тель, Кеплер и неко­то­рые древ­ние пери­па­те­ти­ки почи­та­ли коме­ты вме­сти­ли­щем зло­вред­ных испа­ре­ний, соби­ра­ю­щих­ся в выс­ших сло­ях атмо­сфе­ры и про­из­во­дя­щих болез­ни и дур­ную пого­ду. Отсю­да они заклю­ча­ли: так как госу­да­ри сло­же­ния менее креп­ко­го и более неж­но­го тем­пе­ра­мен­та, то они ско­рее под­вер­га­ют­ся смер­ти, неже­ли дру­гие люди. Но испан­ский писа­тель дока­зы­ва­ет, что коме­ты такие же све­ти­ла, как и пла­не­ты нашей систе­мы; что их тече­ние опре­де­ле­но посто­ян­ны­ми и поло­жи­тель­ны­ми зако­на­ми; что они ред­ко появ­ля­ют­ся, по обшир­но­сти и экс­цен­трич­но­сти опи­сы­ва­е­мых ими кри­вых линий, отда­лен­ней­шие точ­ки кото­рых усколь­за­ют от наших сла­бых взо­ров; что испа­ре­ния комет, если бы даже они и были, слиш­ком отда­ле­ны от нас и не могут быть вред­ны­ми для Зем­ли; нако­нец, если сла­бые тем­пе­ра­мен­ты долж­ны ско­рее под­вер­гать­ся их вред­но­му вли­я­нию, то нет сомне­ния, что жен­щи­ны, пети­мет­ры наших гости­ных, и дети име­ли бы пол­ное пра­во уми­рать преж­де госу­да­рей[41].

Все это изло­же­но самым умным и убе­ди­тель­ным обра­зом, и я не знаю, что бы мож­но было воз­ра­зить про­тив этих дока­за­тельств? Люди бояз­ли­вые и роб­кие, жела­ю­щие заста­вить нас раз­де­лять с ними страх к коме­там, пред­став­ля­ют целые спис­ки совер­шив­ших­ся под их вли­я­ни­ем ката­строф, эпи­де­ми­че­ских болез­ней, смерт­ных слу­ча­ев; но таким людям мож­но отве­чать, что вне­зап­ная смерть и эпи­де­мия могут слу­чить­ся и после появ­ле­ния коме­ты, кото­рая все-таки нисколь­ко не будет в том вино­ва­та. До сих пор заме­че­но было до шести­сот комет, и из них толь­ко трид­цать насчи­ты­ва­ет­ся таких, кото­рые име­ли реши­тель­но вред­ное вли­я­ние, сле­до­ва­тель­но, одна вред­ная при­хо­дит­ся на два­дцать без­вред­ных. Один уче­ный немец, Г. Цан (Zahn), соста­вил длин­ный спи­сок всем про­ис­ше­стви­ям, слу­чив­шим­ся в комет­ные годы, начи­ная от сотво­ре­ния мира и до 1682 года: посто­ян­ным резуль­та­том его иссле­до­ва­ний было равен­ство сум­мы счаст­ли­вых и несчаст­ли­вых слу­ча­ев, что быва­ет во все годы чело­ве­че­ской жизни.

Коме­ты часто почи­та­лись так­же бла­го­при­ят­ны­ми пред­вест­ни­ца­ми. По смер­ти Цеса­ря яви­лась коме­та: рим­ляне нисколь­ко не испу­га­лись это­го явле­ния, но, напро­тив, при­ня­ли его за счаст­ли­вое пред­зна­ме­но­ва­ние, не сомне­ва­ясь, что это была душа Цеса­ря, заняв­шая свое место на небе. Пли­ний рас­ска­зы­ва­ет, что ей воз­двиг­ли храм в память ее счаст­ли­во­го явления.

Тще­сла­вие наше так вели­ко, что застав­ля­ет нас тре­пе­тать при появ­ле­нии коме­ты: это пото­му, что мы насиль­но хотим быть важ­ны­ми лица­ми; мы гор­дим­ся на нашей горо­шин­ке и вооб­ра­жа­ем себе, что эта неза­мет­ная точ­ка, забро­шен­ная в необъ­ят­ное про­стран­ство, есть исклю­чи­тель­ный пред­мет люб­ви Бога и центр всех его дей­ствий; мы забы­ва­ем нашу ничтож­ность и не дума­ем о том, что появ­ле­ние комет так же важ­но для дру­гих миров, как и для нашего.

Неко­то­рые писа­те­ли уве­ря­ли, что люди, до пото­па, виде­ли в про­дол­же­ние 29 лет коме­ту, угро­жав­шую Зем­ле ужас­ней­шею ката­стро­фою. Но какой исто­рик пере­дал нам этот факт? При Ное не было еще ни жур­на­лов, ни кален­да­рей, а пись­ме­на оста­ва­лись неиз­вест­ны­ми до само­го Кад­ма. Из како­го источ­ни­ка почерп­ну­ли новей­шие аст­ро­ло­ги этот анек­дот, когда Биб­лия, из всех сочи­не­ний древ­ней­шее и наи­бо­лее заслу­жи­ва­ю­щее ува­же­ния, ниче­го не гово­рит об этом явлении?

Итак, предо­ста­вим пусто­бре­дам и людям, веря­щим в судеб­ную аст­ро­ло­гию, меч­тать о вред­ном вли­я­нии комет, а сами удо­воль­ству­ем­ся избе­гать того, что может при­чи­нить нам вред на нашей планете.

В сен­тяб­ре 1807 года появи­лась пре­крас­ней­шая коме­та. Кра­со­та ее хво­ста сде­ла­лась пред­ме­том все­об­щих тол­ков. Прав­да, он был одним из кра­си­вей­ших укра­ше­ний, какие толь­ко име­ла когда-либо коме­та, и зани­мал собою про­стран­ство в несколь­ко мил­ли­о­нов лиг. Это чудес­ное све­ти­ло, при­бли­жа­лось ли к Зем­ле или уда­ля­лось от нее? Была ли это ста­рая коме­та, заме­чен­ная наши­ми уче­ны­ми пред­ка­ми, или новая, впер­вые являв­ша­я­ся све­ту? Вот вопро­сы, в реше­нии кото­рых аст­ро­но­мы были не соглас­ны, как это почти все­гда случается.

Зна­ме­ни­тый Сейф­фер имел сча­стие про­из­во­дить аст­ро­но­ми­че­ские наблю­де­ния в Бава­рии перед коро­лев­скою фами­ли­ею. С помо­щию Рам­сде­но­ва сна­ря­да, уве­ли­чи­вав­ше­го пред­ме­ты в восемь­де­сят раз, Сейф­фер нашел, что коме­та уве­ли­чи­ва­лась в све­те и объ­е­ме, что хвост ее замет­ным обра­зом ста­но­вил­ся длин­нее и с каж­дым днем зани­мал боль­шее про­стран­ство: из это­го он заклю­чил, что коме­та при­бли­жа­лась к солн­цу и стре­ми­лась к сво­ей пери­ге­лии, и что нам не долж­но было боять­ся слиш­ком близ­ко­го ее приближения.

В то же самое вре­мя гол­ланд­ские аст­ро­но­мы зани­ма­лись наблю­де­ни­я­ми над тою же коме­тою, и резуль­та­ты их совер­шен­но про­ти­во­ре­чи­ли Сейф­фе­ро­вым. По их мне­нию, коме­та с каж­дым днем более и более при­бли­жа­лась к Зем­ле; начав это дви­же­ние 25 сен­тяб­ря, она долж­на была про­дол­жать его во все тече­ние октяб­ря и еще бли­же посе­тить нас в нояб­ре; но потом ей пред­сто­я­ло мало-пома­лу уда­лять­ся, дер­жась от Зем­ли в почти­тель­ном отда­ле­нии, а имен­но в восем­на­дца­ти мил­ли­о­нах немец­ких миль, — рас­сто­я­ние доволь­но значительное.

В дру­гое вре­мя эти про­ти­во­ре­ча­щие мне­ния были бы при­чи­ною силь­но­го бес­по­кой­ства для людей бояз­ли­вых. Этот длин­ный хвост был бы важ­ным пред­ме­том сооб­ра­же­ний и тол­ков. Не про­шло еще сто­ле­тия, как я уже ска­зал, с того вре­ме­ни, когда коме­ты про­из­во­ди­ли все­об­щий ужас. Фило­со­фы и аст­ро­но­мы долж­ны были писать для успо­ко­е­ния роб­ких умов. Газе­ты были напол­не­ны подроб­ны­ми изве­сти­я­ми о ходе, фигу­ре, диа­мет­ре, хво­сте и кос­мах кометы.

В то вре­мя Ари­сто­тель управ­лял все­ми ума­ми. Ему вери­ли, что коме­ты суть мас­сы испа­ре­ний, под­няв­ших­ся в выс­шие слои воз­ду­ха и зажжен­ных про­тив­ным дей­стви­ем вет­ра. Люди весь­ма уче­ные, как то: Бакон, Гали­лей, Кеплер, Кас­си­ни, Лагир — раз­де­ля­ли это мне­ние, кото­рое еще более под­креп­ля­лось тем, что коме­ты очень часто каза­лись не име­ю­щи­ми в себе плот­но­сти, и мно­гие пола­га­ли воз­мож­ным видеть звез­ды сквозь их состав[42]. Осо­бен­но меди­ки сто­я­ли за мне­ние Ари­сто­те­ля и завла­де­ли коме­та­ми, как вещию им при­над­ле­жа­щею, по их вред­ным и болез­не­твор­ным каче­ствам: из их вида они выво­ди­ли даже наблю­де­ния физио­ло­ги­че­ские и пато­гно­мо­ни­че­ские. Блед­ность коме­ты пред­ве­ща­ла летар­гию, пле­ре­зию, перип­нев­мо­нию; крас­но­та, цве­ти­стость были зна­ка­ми горя­чек, кори, про­со­вид-ной сыпи; голу­бо­ва­тость озна­ча­ла чуму, анто­нов огонь, золо­ту­ху, чесот­ку; нако­нец, золо­ти­стый цвет был пред­вест­ни­ком жел­ту­хи, спли­на, мелан­хо­лии, чер­ной жел­чи, мании и пр.

Яви­лось новое поко­ле­ние меди­ков и аст­ро­но­мов, и все эти идеи изме­ни­лись. Коме­ты при­зна­ны были твер­ды­ми и самы­ми без­вред­ны­ми тела­ми; рас­сто­я­ния» их были вычис­ле­ны, афе­лии и пери­ге­лии опре­де­ле­ны, опи­сы­ва­е­мые ими обшир­ные эллип­сы и обра­ще­ние око­ло обще­го цен­тра обо­зна­че­ны; даже дошли до пред­ска­за­ния их воз­вра­ще­ния. Коме­та 1607 года была наи­бо­лее извест­на. Несмот­ря на авто­ри­тет неко­то­рых уче­ных, оче­вид­но, что она не име­ет ниче­го обще­го с быв­шею в сен­тяб­ре 1807 года. Семь­де­сят пять или семь­де­сят шесть лет состав­ля­ют ее пери­о­ди­че­ский курс. Она появи­лась в 1531 году и была види­ма с 6 авгу­ста по 3 сен­тяб­ря; потом воз­вра­ти­лась 26 сен­тяб­ря 1607 года и скры­лась 26 октяб­ря. 26 авгу­ста 1682 года она сно­ва яви­лась над Близ­не­ца­ми и для про­сто­го гла­за каза­лась звез­дою вто­рой вели­чи­ны; хвост ее имел почти 30 гра­ду­сов. Гал­лей узнал эту коме­ту и пред­ска­зал ее воз­вра­ще­ние в 1758 или 1759 году что дей­стви­тель­но и слу­чи­лось. В 1835 году она опять появи­лась. Сле­до­ва­тель­но, эта коме­та не име­ет ниче­го обще­го с коме­тою 1807 года, и уче­ные, утвер­ждав­шие в то вре­мя про­тив­ное, оче­вид­но, были очень жал­кие ученые.

Что же каса­ет­ся до при­чин, про­из­во­дя­щих боро­ду, хвост и кос­мы комет, то мне­ния аст­ро­но­мов весь­ма раз­но­глас­ны. Одни пола­га­ют, что коме­та быва­ет с хво­стом, когда она сле­ду­ет за солн­цем, пото­му что сол­неч­ные лучи дей­стви­ем сво­им сдви­га­ют назад всю ее атмо­сфе­ру, согре­ва­ют ее, дают ей про­дол­го­ва­тую фор­му, раз­ме­ры и крас­но­ва­тый цвет, кото­рым мы так удив­ля­ем­ся. Коме­та с боро­дою пред­ше­ству­ет солн­цу, пото­му что те же лучи сдви­га­ют ее атмо­сфе­ру в про­ти­во­по­лож­ную сто­ро­ну, что и про­из­во­дит широ­кую и густую боро­ду, подоб­ную боро­де дру­и­да или дер­ви­ша. Нако­нец, если глаз наблю­да­те­ля нахо­дит­ся меж­ду солн­цем и коме­тою, то, по дей­ствию лучей на атмо­сфе­ру с рав­ною силою, коме­та долж­на казать­ся кос­ма­тою и весь­ма блестящею.

Но дру­гие аст­ро­но­мы не при­ни­ма­ют это­го объ­яс­не­ния. По их мне­нию, боро­да, хвост, кос­мы суть след­ствия чрез­мер­ной бли­зо­сти коме­ты к солн­цу. Как не пожа­леть, пра­во, судь­бы этих бед­ных све­тил, кото­рым суж­де­но то быть жерт­вою паля­ще­го огня, то, нахо­дясь на бес­ко­неч­ном рас­сто­я­нии от согре­ва­ю­ще­го их ядра, пре­вра­тить­ся в ледя­ную глы­бу! Зна­ме­ни­тая коме­та 1680 года так неосто­рож­но при­бли­зи­лась к солн­цу, что отсто­я­ла от него в сво­ей пери­ге­лии на рас­сто­я­ние 200 000 лиг: по вычис­ле­ни­ям Нью­то­на, она заклю­ча­ла в себе в два или три мил­ли­о­на раз более жара, неже­ли рас­ка­лен­ное желе­зо. Оче­вид­но, что она не мог­ла похва­лить­ся сво­им поло­же­ни­ем, и в этом-то самом, без сомне­ния, долж­но искать при­чи­ны огром­но­го хво­ста ее, зани­мав­ше­го неко­то­рое вре­мя про­стран­ство почти в 90 гра­ду­сов. Новей­шие аст­ро­но­мы пола­га­ют, что бед­ные коме­ты, нахо­дясь в таком рас­сто­я­нии от солн­ца, под­вер­га­ют­ся плав­ке и быва­ют пре­вра­ще­ны почти в испарения.

Таким обра­зом, ско­рее долж­но жалеть о коме­тах, неже­ли о нас: мы так дале­ко нахо­дим­ся от этих несчаст­ных све­тил, что они нико­гда не могут сооб­щить нам пре­тер­пе­ва­е­мых ими бед­ствий. Комет гораз­до боль­ше, неже­ли дру­гих пла­нет, по тому же, по чему несчаст­ных все­гда боль­ше, неже­ли бога­тых и счаст­ли­вых. Аст­ро­но­мам извест­но уже более пяти­сот комет, и кто зна­ет, сколь­ко еще будет откры­то? Но долж­но отдать спра­вед­ли­вость, что оне все­гда вели себя самым мир­ным обра­зом и вовсе не заслу­жи­ва­ют упре­ков. Неко­то­рые из них были вели­чи­ною с Юпи­те­ра, дру­гие с Вене­ру, тре­тия даже с солн­це, и все пре­спо­кой­но шли сво­им путем, нисколь­ко не бес­по­коя нас[43]. Нель­зя пред­по­ла­гать, что­бы оне мог­ли пере­ме­нить свой образ дей­ствия и пере­сечь наш орбит для того толь­ко, что­бы про­из­ве­сти у нас бес­по­ря­док, потоп или пожар; но и в таком слу­чае мы так счаст­ли­вы, что име­ем пере­до­вые посты на всех евро­пей­ских обсер­ва­то­ри­ях: мож­но поло­жить­ся на их бди­тель­ность и наде­ять­ся, что оне пре­ду­пре­дят нас вовре­мя об опас­но­сти, и мы успе­ем рас­по­ря­дить­ся наши­ми делами.

Коме­ту 1680 года обви­ня­ют в том, что она была неко­гда при­чи­ною все­мир­но­го пото­па; но это кле­ве­та, в кото­рой очень лег­ко оправ­дать ее. Гал­лей вычис­лил пери­о­ди­че­ский ход этой коме­ты, пола­гая его в 575 лет, так что она явля­лась в 1106, 530 и 44 годах до нашей эры. Появ­ле­ния ее дока­за­ны неопро­вер­жи­мы­ми исто­ри­че­ски­ми памят­ни­ка­ми, и в этом отно­ше­нии лето­пи­си Китая совер­шен­но соглас­ны с наши­ми; но вос­хо­дя посте­пен­но чрез 575 лет, никак нель­зя дой­ти до пото­па, слу­чив­ше­го­ся 1656 лет по сотво­ре­нии мира. Кро­ме того, с само­го появ­ле­ния сво­е­го эта коме­та нико­гда не заслу­жи­ва­ла ника­ко­го упре­ка: ее нель­зя обви­нять ни в чуме, ни в эпи­де­мии, ни в смер­ти како­го-нибудь госу­да­ря или папы, ни в пожа­рах, ни в пото­пе. Сле­до­ва­тель­но, долж­но пола­гать, что она все­гда име­ла тот же харак­тер и при появ­ле­нии сво­ем в 2255 году так­же не будет при­чи­ною ника­ких бедствий.

Не умол­чим, одна­ко же, о сле­ду­ю­щем обсто­я­тель­стве. По сде­лан­ным вычис­ле­ни­ям, 11 нояб­ря 1680 года коме­та, стре­мясь к солн­цу, про­шла так близ­ко от наше­го орби­та, что отсто­я­ла от него толь­ко на пол­диа­мет­ра сол­неч­но­го, то есть око­ло ста тысяч лиг. Если бы Зем­ля нахо­ди­лась тогда в точ­ке сво­е­го орби­та, бли­жай­шей к коме­те, то нет сомне­ния, что наша пла­не­та была бы втя­ну­та в колон­ны паров, обра­зу­ю­щих ее хвост огром­ней­шей вели­чи­ны: в таком слу­чае, что мог­ло бы про­изой­ти из это­го столк­но­ве­ния. При­зна­юсь, труд­но отве­чать на такой вопрос; но мне кажет­ся, есть более веро­ят­но­сти думать, что мы можем избе­жать этой ужас­ной встре­чи; при том же, есть столь­ко более дей­стви­тель­ных и близ­ких к нам при­чин смер­ти и бед­ствий, что мы, кажет­ся, можем пре­спо­кой­но спать, предо­ста­вя нашим потом­кам забо­тить­ся о коме­те 2255 года.

Кто зна­ет, может быть, со вре­ме­нем коме­ты обо­га­тят зем­ной шар новым спут­ни­ком. Лаланд нашел восемь комет, кото­рые мог­ли при­бли­зить­ся к Зем­ле гораз­до бли­же, неже­ли коме­та 1680 года. Очень воз­мож­но, что одна из этих комет, гоня­ясь за сча­сти­ем во Все­лен­ной, при­ста­нет к нашей пла­не­те и будет раз­де­лять с луною честь осве­щать нас во вре­мя ночи? Для это­го необ­хо­ди­мо ей быть мень­ше­го раз­ме­ра, неже­ли Зем­ля, ибо в про­тив­ном слу­чае Зем­ля сама сде­ла­ет­ся спут­ни­цею ея, что доволь­но уни­зи­тель­но для нашей пла­не­ты. Зем­ля, без вся­ко­го сомне­ния, пре­тер­пе­ла уже вели­кие пере­во­ро­ты, и, веро­ят­но, что еще боль­шие ожи­да­ют ее. Но когда это будет, каким обра­зом и от каких при­чин? Вот что труд­но знать. Все види­мое нами на Зем­ле име­ет свое нача­ло, сере­ди­ну и конец. Нигде нет уни­что­же­ния, но во всем вид­но одно толь­ко изме­не­ние. Кедр Ливан­ский пада­ет, когда насту­па­ет час его паде­ния. Поче­му же этим мирам, удив­ля­ю­щим нас сво­им вели­чи­ем, чис­лом и блес­ком, не сле­до­вать тем же зако­нам? Вид неба пора­жа­ет нас и помра­ча­ет наше сла­бое вооб­ра­же­ние. Но для Твор­ца Все­лен­ной эти солн­цы не более, как све­чи, осве­ща­ю­щие наши ком­на­ты{2}.

* * *

Это был зна­ме­ни­тый год коме­ты (1811 год. — Е. Л.). В про­сто­на­род­ном мне­нии ее появ­ле­ние счи­та­ет­ся пред­ве­сти­ем вели­ких собы­тий, счаст­ли­вых или зло­по­луч­ных. Нача­ло и раз­вяз­ка досто­па­мят­ной вой­ны 1812 года были пол­ней­шим оправ­да­ни­ем этой при­ме­ты, в обо­их смыс­лах, и не толь­ко для Рос­сии, но и для всей Евро­пы, поло­же­ние кото­рых как буд­то каким вол­шеб­ством совер­шен­но изме­ни­лось. Рос­сия, кро­ме коме­ты, оза­ря­лась в 1811 году зло­ве­щим пла­ме­нем частых и опу­сто­ши­тель­ных пожа­ров по раз­ным губер­ни­ям. В Туле, меж­ду про­чим, совер­шен­но сго­рел боль­шой ору­жей­ный завод. Рас­про­стра­нив­ша­я­ся повсю­ду тре­вож­ная опас­ли­вость как бы гото­ви­ла умы к вели­ким испы­та­ни­ям сле­ду­ю­ще­го года. Я очень хоро­шо пом­ню тогдаш­ние настро­е­ния в Петер­бур­ге, где люди, зна­ко­мые с ходом поли­ти­че­ских дел, име­ли еще более пово­дов, неже­ли про­сто­на­ро­дье, дро­жать за бли­жай­шую будущность.

А меж­ду тем, как нароч­но, год коме­ты был одним из самых уро­жай­ных отно­си­тель­но всех пло­дов зем­ных, как у нас, так и во всей Евро­пе. В стра­нах, где рас­тет вино­град, 1811 год сла­вен вином коме­ты. Дол­го сто­я­ла вели­ко­леп­ная лет­няя пого­да даже и в Петер­бур­ге. С лиш­ком два меся­ца ярко горе­ла коме­та, отлич­но види­мая нево­ору­жен­ным гла­зом. По вече­рам на набе­реж­ных и буль­ва­рах тол­пы гуля­ю­щих любо­ва­лись ее дол­гим хво­стом и ярким блес­ком на голу­бом и свет­лом, как сре­ди бела дня, небе{3}.

* * *

Осе­нью 1811 года появи­лась на мос­ков­ском гори­зон­те вели­ко­леп­ная коме­та крас­но­го цве­та с длин­ным хво­стом. Смот­ря на это ред­кое явле­ние при­ро­ды, мно­гие из жите­лей Моск­вы пре­да­ва­лись тре­вож­ным опа­се­ни­ям и ожи­да­ли для себя каких-то неми­ну­е­мых бед­ствий{4}.

Зна­ме­ни­тая коме­та 1811 года так­же не изгла­ди­лась из моей памя­ти: она была очень ясна, с длин­ным широ­ким хво­стом. Пом­ню, как, быва­ло, в сумер­ки мы еже­днев­но с няней сади­лись у окна и ожи­да­ли ее появ­ле­ния. Я любо­вал­ся ею, а ста­рая няня кре­сти­лась и с гру­стью гова­ри­ва­ла: «Ох, это не перед доб­ром!.. не перед доб­ром!» — и шепо­том начи­на­ла читать молит­вы{5}.

* * *

Было нам и небес­ное пред­ве­ща­ние: в 1811 году яви­лась на небе боль­шая и бле­стя­щая звез­да с хво­стом, яркая коме­та. При пер­вом появ­ле­нии этой коме­ты хвост у нее не был дли­нен, но с каж­дым днем все как буд­то при­бав­лял­ся и, нако­нец, был пре­длин­ный. Раз­ные были тол­ки тогда об этой коме­те, и боль­ше все виде­ли в ней недоб­рое пред­зна­ме­но­ва­ние, счи­та­ли, что это пред вели­ким бед­стви­ем Гос­подь посы­ла­ет нам зна­ме­ние, что­бы мы пока­я­лись и обра­ти­лись к Нему.

Иные сме­я­лись и гово­ри­ли, что это суе­ве­рие, что звез­да или коме­та не может иметь ника­ко­го вли­я­ния на судь­бу чело­ве­че­скую, а раз­ве толь­ко на пого­ду, будет ли вед­рен­ная или сырая, жар­кая или холодная.

Там как угод­но, верь не верь, а неда­ром же была эта коме­та, и не про­шла она без бед­ствия. Когда она уве­ли­чи­лась до боль­ших раз­ме­ров, то сде­ла­лась очень ярка, и загну­тый хвост, кото­рый шел вниз тру­бою, был пре­длин­ный и такой же яркий, как и она сама; и потом она ста­ла все блед­неть, мерк­нуть и так совсем выцве­ла, исчез­ла. Тогда, пом­нит­ся, гово­ри­ли, что эта коме­та не совсем новая, а была уже вид­на до Рож­де­ства Хри­сто­ва при Юлии Кесаре.

Тяжел был для всех 1811 год; мы все смут­но пред­чув­ство­ва­ли, что гото­вит­ся что-то ужас­ное и соби­ра­ет­ся гро­за над нами, но что­бы постиг­ло нас такое бед­ствие, какое мы испы­та­ли, это­го никто и пред­ста­вить себе не мог{6}.

* * *

Пока­за­лась на гори­зон­те ужас­ная, вели­ко­леп­ная, бле­стя­щая коме­та с огром­ным хво­стом, кото­рой подоб­ной я во всю жизнь мою не виды­вал ни преж­де, ни после. Все лето, вплоть до осе­ни, горе­ла она на нашем небе и осве­ща­ла мои вечер­ние и ноч­ные про­гул­ки. Как про­сто­лю­дин, веро­вал я в сие страш­ное зна­ме­ние и в мрач­ных мыс­лях неволь­но стал пере­но­сить­ся в буду­щее{7}.

* * *

Лето в этом году [1812] было жар­кое, пого­да дол­гое вре­мя сто­я­ла сухая и теп­лая. На небе вид­не­лась яркая пла­не­та с длин­ным хво­стом. Про­стой народ назы­вал Напо­лео­на анти­хри­стом, гово­рил, что он огнем и мечом истре­бит все по тече­нию этой коме­ты, потом насту­пят послед­ние вре­ме­на, а там конец мира. Все это, соеди­ня­ясь с пред­ска­за­ни­я­ми како­го-то содер­жав­ше­го­ся в остро­ге рас­коль­ни­ка, пред­ре­кав­ше­го, что в Рос­сии будет хле­ба мно­го, а неко­му есть, посе­я­ло в наро­де боль­шой страх{8}.

* * *

Коме­та, кото­рая по исчис­ле­нию аст­ро­но­мов долж­на явить­ся в 1832 году и прой­ти весь­ма неда­ле­ко от нашей Зем­ли, дела­ет на мно­гих оби­та­те­лей оной силь­ное впе­чат­ле­ние. Люди неуче­ные опа­са­ют­ся, что она про­из­ве­дет совер­шен­ное раз­ру­ше­ние Зем­ли или по край­ней мере будет при­чи­ною вели­ких навод­не­ний, зем­ле­тря­се­ний, неуро­жа­ев и дру­гих бед­ствий; набож­ные дума­ют, что это будет одно из тех печаль­ных явле­ний, кото­рые долж­ны пред­ше­ство­вать Страш­но­му Суду; лег­ко­мыс­лен­ные, напро­тив, сме­ют­ся и осуж­да­ют тех и дру­гих, частию по неве­же­ству, а частию по отвра­ще­нию от все­го, кло­ня­ще­го­ся к рели­ги­оз­но­му, и вме­сте с тем отвер­га­ют мате­ма­ти­че­ски дока­зан­ную пра­виль­ность сего явле­ния, кото­рая ни в каком слу­чае оспо­ри­ва­е­ма быть не может; нако­нец, самые аст­ро­но­мы, хотя и пони­ма­ют пред­мет сей, как сле­ду­ет, опи­ра­ясь в исчис­ле­ни­ях сво­их на проч­ном осно­ва­нии; одна­ко ж сомне­ва­ют­ся еще в точ­но­сти сих вычис­ле­ний; ибо они долж­ны напе­ред выждать, каким изме­не­ни­ям под­верг­нет­ся путь сей коме­ты от при­тя­га­тель­ной силы Юпи­те­ра, близ кото­ро­го она долж­на про­хо­дить и от кото­ро­го путь ее необ­хо­ди­мо и зна­чи­тель­но может сократиться.

Лег­ко понять, что пани­че­ский страх в сем слу­чае про­ис­хо­дит, с одной сто­ро­ны, от неве­же­ства и рас­про­стра­не­ния неле­пых тол­ков людей лег­ко­мыс­лен­ных и не уче­ных, а с дру­гой, от того, что самые аст­ро­но­мы не доволь­но ясно воз­ве­сти­ли, каким обра­зом после­ду­ет явле­ние сей ожи­да­е­мой коме­ты; не име­ю­щие же ника­ко­го поня­тия об аст­ро­но­мии не в состо­я­нии сами судить о подоб­ных пред­ме­тах, раз­ре­шать в них сомне­ния и про­ни­кать в сущ­ность и исти­ну вещей…

В наше вре­мя суе­ве­рие насчет комет очень умень­ши­лось — с тех пор как пере­ста­ли боять­ся сол­неч­ных затме­ний, на явле­ния комет взи­ра­ют уже с рав­но­душ­ным любо­пыт­ством. Напро­тив, аст­ро­ном тем с боль­шим вни­ма­ни­ем ловит бла­го­при­ят­ную мину­ту для при­об­ре­те­ния бли­жай­ших све­де­ний о свой­стве сих зага­доч­ных тел{9}.

* * *

Мы отме­ти­ли все важ­ней­шие и выда­ю­щи­е­ся фак­ты в исто­рии чело­ве­че­ских суе­ве­рий и пред­рас­суд­ков, свя­зан­ных с небес­ны­ми коме­та­ми. Из этой исто­рии с несо­мнен­но­стью явству­ет один важ­ный вывод: все эти суе­ве­рия и пред­рас­суд­ки были измыш­ле­ни­я­ми книж­ни­ков, людей уче­ных, а не были отнюдь «гла­сом наро­да». Нече­го гово­рить о Пли­нии и запад­ных схо­ла­сти­ках; и вет­хо­за­вет­ные про­ро­ки были уче­ны­ми поэта­ми и пуб­ли­ци­ста­ми, а отнюдь не выра­зи­те­ля­ми народ­ных воз­зре­ний, с кото­ры­ми они, напро­тив, все­ми сила­ми боро­лись. Рус­ские лето­пис­цы, часто не «мудр­ству­ю­щие лука­во», по вопро­су о коме­тах нахо­ди­лись сна­ча­ла под силь­ней­шим вли­я­ни­ем гре­че­ских хро­но­гра­фов, а потом уже у них выра­бо­та­лась на этот счет и своя мане­ра, мало чем усту­пав­шая схоластической.

Из лето­пи­сей и хро­но­гра­фов, через посред­ство книж­ни­ков и гра­мо­те­ев, суе­вер­ный взгляд на невин­ные небес­ные коме­ты рас­про­стра­нил­ся и в рус­ском наро­де. Мы уже зна­ем, что гово­ри­ли о коме­те 1858 года перм­ские мужич­ки. Бело­ру­сы видят в появ­ле­нии на небе коме­ты пред­зна­ме­но­ва­ние эпи­де­мии (Этно­гра­фи­че­ское обо­зре­ние. 1892. № 2. С. 33). У мало­рос­сов суще­ству­ет при­ме­та: «тиль­ки явить­ся на неби мет­ла, то буде вой­на» (Чубин­ский. Тру­ды экс­пе­ди­ции в Запад­но-Рус­ский край. Т. III. С. 451). В цен­траль­ных вели­ко­рус­ских губер­ни­ях коме­ту счи­та­ют пред­вест­ни­цею бед­ствий: гра­да, пожа­ра, засу­хи, вой­ны, и «нака­за­ни­ем от Бога». Иные мудр­ству­ют так: если хвост коме­ты обра­щен квер­ху, то будет вой­на; если вниз — мор. Тре­тьи утвер­жда­ют, что коме­ты пред­ве­ща­ют вооб­ще «важ­ные собы­тия», и в дока­за­тель­ство ука­зы­ва­ют, буд­то бы перед уни­что­же­ни­ем кре­пост­но­го пра­ва коме­та лежа­ла на небе в про­дол­же­ние шести недель (Этно­гра­фи­че­ское обо­зре­ние. 1896. № 3. С. 196).

Что это все взгля­ды, наве­ян­ные книж­ны­ми тео­ри­я­ми, — в том нет ника­ко­го сомне­ния. Осо­бен­но заме­ча­тель­но, что в наро­де рас­про­стра­не­но еще и дру­гое воз­зре­ние на коме­ты, исклю­ча­ю­щее при­ве­ден­ные нами выше мудр­ство­ва­ния гра­мо­те­ев и гораз­до более соот­вет­ству­ю­щее обще­му тону народ­но­го миросозерцания.

 «Божья пла­не­та не может пред­ве­щать худа» (там же). В част­но­сти же: «мет­лы (то есть коме­ты) небо под­ме­та­ют перед Божьи­ми сто­па­ми» (Даль В. И. Посло­ви­цы рус­ско­го наро­да. Т. II. С. 276). Здесь ска­зал­ся чисто народ­ный мисти­че­ски-бла­го­че­сти­вый взгляд рус­ско­го чело­ве­ка, кото­рый в звез­дах видит гла­за небес­ных анге­лов Божьих, в гро­ме и мол­нии — колес­ни­цу свя­то­го про­ро­ка Илии, а в млеч­ном пути — путь про­ро­ка Мои­сея на небо.

Точ­но так же в народ­ных при­ме­тах метео­ро­ло­ги­че­ско­го харак­те­ра коме­ты совсем не пред­став­ля­ют­ся гроз­ны­ми при­зра­ка­ми, про­воз­вест­ни­ка­ми Боже­ствен­но­го гне­ва, а, напро­тив, самы­ми невин­ны­ми све­то­ча­ми. Появ­ле­ние коме­ты, гла­сят народ­ные при­ме­ты, пред­ве­ща­ет жар­кое лето и холод­ную зиму, а так­же — хоро­ший уро­жай вино­гра­да. Хотя уче­ные отвер­га­ют пра­виль­ность этих при­мет, но для нас важ­но не то: важ­но убе­дить­ся, что свя­зан­ные с коме­та­ми мрач­ные суе­ве­рия и пред­рас­суд­ки отнюдь не идут из тай­ни­ков нераз­га­дан­ной еще до сих пор народ­ной души, во мно­гом опе­ре­див­шей нашу нау­ку, — а суть празд­ные измыш­ле­ния досу­жих книж­ни­ков, толь­ко потом рас­про­стра­нив­ши­е­ся в народ­ной мас­се{10}.

Глава XX

«Помо­ги Бог бла­го­по­луч­но совер­шить путь. Все предо­сто­рож­но­сти при­ня­ты»{1}

Поне­дель­ник  счи­та­ет­ся несчаст­ным днем для выез­да в путь{2}.

* * *

Тур­кул был отъ­яв­лен­ный про­тив­ник суе­ве­рия… И что ж? Такой чело­век, как он, имел силь­ный пред­рас­су­док, тща­тель­но скры­ва­е­мый, кото­рый одна­ко ж чинов­ни­ки его раз­га­да­ли; он боял­ся пус­кать­ся в доро­гу в поне­дель­ник. Когда госу­да­рем, ехав­шим в Вар­ша­ву, назна­чен был мини­стру для при­бы­тия туда же такой день, что по рас­че­ту вре­ме­ни ему нуж­но было выехать из Петер­бур­га в роко­вой день, он мед­лил так, что­бы сесть в эки­паж после полу­но­чи. Мы раз­га­да­ли это пото­му, что он доволь­но неис­кус­но хит­рил; вече­ром в поне­дель­ник, когда все было гото­во к отъ­ез­ду, выду­мы­вал раз­ные дела, застав­лял нас писать бума­ги, вовсе не спеш­ные, к его под­пи­са­нию, пере­прав­лял их без надоб­но­сти, давал по несколь­ку раз пере­пи­сы­вать и все это для того, что­бы дотя­нуть вре­мя до полу­но­чи. Когда же час этот про­бил, то хотя бума­ги не были гото­вы, при­ка­зы­вал их при­слать к нему в Вар­ша­ву, а сам про­щал­ся и уезжал.

Надо же, что­бы слу­чай оправ­дал эти суе­вер­ные опа­се­ния. В послед­ний раз, отправ­ля­ясь в путь, он отсту­пил от сво­е­го пра­ви­ла и уехал в поне­дель­ник вече­ром. В доро­ге он тяж­ко забо­лел сво­им хро­ни­че­ским неду­гом и, при­ве­зен­ный в Вар­ша­ву в отча­ян­ном поло­же­нии, чрез несколь­ко дней умер{3}.

* * *

И док­тор Арендт сове­ту­ет мне под­кре­пить ногу свою мор­ски­ми баня­ми, и министр отпус­ка­ет меня неде­ли на три, и Васи­лий Перов­ский дает мне коляс­ку, и я еду, хоте­лось бы зав­тра встре­тить свой 39‑й год, то есть, про­шу не оши­бить­ся, свои 38 лет на боль­шой доро­ге, хоте­лось бы, по край­ней мере, после­зав­тра, в вос­кре­се­нье, хотя 13‑е чис­ло не так-то бла­го­при­ят­но, но не удаст­ся все к отъ­ез­ду изго­то­вить. Там поне­дель­ник, тут и думать нече­го ехать: при­дет­ся отло­жить свою поезд­ку до 15-го. (Из пись­ма П. А Вязем­ско­го жене. 11 июля 1830 г.){4}

* * *

Гово­рят, Госу­дарь Нико­лай Пав­ло­вич счи­тал поне­дель­ник днем тяже­лым и нико­гда не выез­жал в доро­гу по поне­дель­ни­кам, а обык­но­вен­но в вос­кре­се­нье после литур­гии{5}.

* * *

По жела­нию мате­ри, обы­чай сиде­нья и молит­вы перед доро­гой был соблю­ден{6}.

* * *

Мне было три­на­дцать лет, когда меня реши­ли отдать в бла­го­род­ный пан­си­он. День отъ­ез­да мое­го из дома оста­нет­ся неза­бвен­ным в моей жиз­ни. Каре­та уже была зало­же­на и сто­я­ла у крыль­ца… Дедуш­ка, как буд­то не заме­чая нико­го, пря­мо подо­шел ко мне, обнял меня, креп­ко поце­ло­вал, пере­кре­стил и про­из­нес: «Гос­подь с тобою! Учись при­леж­но, этим ты уте­шишь свою мать и меня… В суб­бо­ту я сам за тобой при­еду…» И он еще раз поце­ло­вал и пере­кре­стил меня. Все на мину­ту при­се­ли и потом под­ня­лись{7}.

* * *

Нако­нец, настал бла­го­сло­вен­ный 1825 год. Дядя Ильин вызвал меня в Петер­бург. Ужас­но холод­но и натя­ну­то было мое про­ща­ние с отцом. Выхо­дя из ворот, лоша­ди каким-то стран­ным обра­зом попя­ти­лись. Ники­фор тот­час же заме­тил: «Это зна­чит, что он не воро­тит­ся назад!» Гово­ри­те же теперь про­тив народ­ных пове­рий! Мамень­ка про­во­жа­ла меня до Оли­шев­ки, где жил дядя Шрам­чен­ко. С горь­ки­ми сле­за­ми я про­стил­ся с нею и, разу­ме­ет­ся, навсе­гда!{8}

* * *

Во вре­мя квар­ти­ро­ва­ния в Любо­мле со мною мно­го слу­ча­лось при­ят­но­го и непри­ят­но­го и меж­ду про­чим впал было паки в суе­ве­рие по одно­му слу­чаю. Гене­ра­лу, у кото­ро­го я уже посто­ян­но пра­вил долж­ность бри­гад­но­го адъ­ютан­та, пред­пи­са­но было осмот­реть бри­га­ды его пол­ка: Ека­те­ри­но­слав­ский кира­сир­ский, Алек­сан­дрий­ский гусар­ский и татар­ский улан­ский и сверх того полк каза­чий Попо­ва 9‑го и роту артил­ле­рии пол­ков­ни­ка Глу­хо­ва, кото­рая квар­ти­ро­ва­ла в Кобране. По испол­не­нии сего, воз­вра­ща­ясь из Кобра­на к сво­е­му пол­ку в Любо­мль, оста­но­ви­лись в одном местеч­ке кор­мить все, что есть хоте­ло. Из сего местеч­ка выез­жая по узко­му и дол­го­му пере­ул­ку, встре­ти­ли весь штат церк­ви, воз­вра­ща­ю­щий­ся с клад­би­ща, погреб­ши умер­ше­го или умер­ших. Про­ехав сей пере­улок, долж­но было ехать вер­сты три или четы­ре по самой неис­прав­ной греб­ле (пло­тине), хотя и поне­во­ле еха­ли мы по ней очень тихо, но за всем тем у нас спер­ва лоп­ну­ла ось под кух­нею, потом испор­ти­лось перед­нее коле­со у каре­ты, что заста­ви­ло меня вый­ти из коляс­ки, в кото­рую сел гене­рал с супру­гою, и остать­ся для рас­по­ря­же­ния поправ­кою испор­тив­ше­го­ся. Не отъ­е­ха­ли они и вер­сты, как пере­ло­ми­лась ось у брич­ки, в кото­рой еха­ли две девуш­ки. Итак: из четы­рех запря­жек одна толь­ко коляс­ка вытер­пе­ла ужас­ные меж­ду остат­ка­ми леса выбои, послу­жи­ла дое­хать гене­ра­лу с супру­гою и девуш­кам до пер­вой дерев­ни, кото­рая доволь­но дале­ко отсто­я­ла от сокру­ши­тель­ной пло­ти­ны, и они при­е­ха­ли в нее доволь­но позд­но, а я, испра­вя повре­жден­ное, при­был туда уже по вос­хо­де солн­ца, ибо и после пло­ти­ны ехал доволь­но боль­шую дистан­цию лесом, по пни­стой и коре­нья­ми пере­пу­тан­ной доро­ге. Этот-то слу­чай заста­вил меня пере­брать все слы­шан­ные встре­чи с духов­ны­ми и при­клю­че­ния, по них после­до­вав­шие, потом не удив­лял­ся уже тому, из чего рас­про­стра­ни­лось общее мне­ние, что встре­ча с духов­ною осо­бою пред­ве­ща­ет непри­ят­но­сти, во избе­жа­ние коих воро­ча­ют­ся назад и дру­гие сред­ства упо­треб­ля­ют. И я, греш­ный, даже теперь имею сла­бость, хоть не воро­ча­юсь при тако­вых встре­чах, но все­гда вспо­ми­наю быв­шее со мною и опа­са­юсь еще новой непри­ят­но­сти, осо­бен­но после под­твер­жде­ния сего неосно­ва­тель­но­го мне­ния одним, уже в 1824 году слу­ча­ем. Того года 23 апре­ля поехал я из дерев­ни в город на име­ни­ны к учи­те­лю гим­на­зии и пер­вая встре­ча на доро­ге была с каким-то свя­щен­ни­ком или диа­ко­ном, а может быть, то был и дья­чок или поно­марь, но толь­ко твер­до знаю, что цер­ков­но­го шта­та. Я мыс­лен­но про­сил у него бла­го­сло­ве­ния, пле­вал в зад ему сквозь кулак и как у меня не слу­чи­лось тогда ни булав­ки, ни игол­ки или чего-либо дру­го­го ему вслед кинуть, то я, про­рвав у шине­ли таф­ту и вырвав клок ваты, бро­сил ему вслед. Каза­лось, все испол­нил, покой­но при­е­хал к име­нин­ни­ку, весе­ло про­вел меж­ду гостя­ми его вре­мя и забыл про встре­чу. После обе­да выпро­сил­ся я у име­нин­ни­ка на базар с тем, что­бы, купив­ши ого­род­ных семян, воз­вра­тить­ся к нему. Лишь толь­ко, оста­но­вясь про­тив семян­ниц, сошел я с дро­жек, вдруг несет­ся с горы трой­ка в теле­ге без куче­ра и пря­мо на мои дрож­ки; корен­ная уда­ри­ла гру­дью в зад­нюю рес­со­ру, пере­шиб­ла все листы оной и от сего же уда­ра на кру­ги перед­ней оси дере­во рас­кро­ши­лось, а желе­зо изо­гну­лось, весь пере­плет перед­ка с рес­со­ра­ми подал­ся впе­ред оси… рес­со­рою щел­ка­ну­ло корен­ную мою лошадь, она, испу­гав­шись, понес­ла, при­стяж­ная еще пуще; кучер мой, кото­ро­го еще уда­ром трой­ки кину­ло на зад корен­ной моей лоша­ди, упал, запу­тал­ся ногою в вож­жи и тащил­ся на них почти пол­вер­сты по мосто­вой, о кото­рую избил бока, осо­бен­но голо­ву, и если бы не слу­чил­ся по сча­стью тут лекарь, кото­рый, взяв­ши воль­но­го цирюль­ни­ка, при­ка­зал на том же месте пустить ему кровь, то я неми­ну­е­мо бы про­стил­ся на век с моим куче­ром; при­том и корен­ная лошадь об насу­нув­ши­е­ся к ней рес­со­ры, ска­кав­ши, жесто­ко изби­ла себе зад­ние ноги, так что ее несколь­ко вре­ме­ни долж­но было лечить. Теперь осуж­дай­те мою сла­бость, что я, повстре­чав­шись с кем-либо из слу­жи­те­лей церк­ви, как буд­то жду чего непри­ят­но­го. Сам чув­ствую, что в сем заблуж­да­юсь, но сии жесто­кие два при­клю­че­ния не поз­во­ля­ют истре­бить мыс­ли сей{9}.

* * *

При встре­чах с свя­щен­ни­ка­ми он (А. А. Дель­виг. — Е. Л.) не про­пус­кал слу­чая, что­бы не плю­нуть им вслед. Про­то­и­е­рей Пав­ский, быв­ший зако­но­учи­те­лем в лицее, а в это вре­мя зако­но­учи­те­лем наслед­ни­ка, нынеш­не­го госу­да­ря, был очень любим и ува­жа­ем Дель­ви­гом. Когда они встре­ча­лись, то Пав­ский гова­ри­вал Дель­ви­гу: «Плюнь, отплюй­ся же, Антон, а после пого­во­рим»{10}.

* * *

Лет шесть­де­сят тому назад все­му Петер­бур­гу был изве­стен сво­и­ми экс­цен­три­че­ски­ми стран­но­стя­ми и сво­им слу­жеб­ным педан­тиз­мом, пре­вос­хо­див­шим самый педан­тизм извест­но­го гра­фа Арак­че­е­ва, гене­рал Н. И. Д[емид]ов, быв­ший началь­ни­ком всех кадет­ских кор­пу­сов. Одно из глав­ных его чуда­честв, на кото­ром он был поме­шан до смеш­но­го, было то, что он выли­тый порт­рет импе­ра­то­ра Напо­лео­на I; неко­то­рое сход­ство он имел с этим госу­да­рем, но не до того пора­зи­тель­ное, как пола­гал. Кро­ме это­го, он был суе­ве­рен до невоз­мож­но­го. У всех его две­рей были при­би­ты най­ден­ные им под­ко­вы, как знак бла­го­по­лу­чия. В его спальне сидел в клет­ке петух для ото­гна­ния домо­во­го. К чис­лу дру­гих его пред­рас­суд­ков при­над­ле­жал в осо­бен­но­сти тот неле­пый рус­ский пред­рас­су­док, кото­рый счи­та­ет встре­чу со свя­щен­ни­ком самым несчаст­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем. Хоро­шо знав­шие это­го гене­ра­ла люди рас­ска­зы­ва­ли, что неод­но­крат­но, выехав со дво­ра и уви­дев из окна каре­ты пере­хо­див­ше­го ему доро­гу свя­щен­ни­ка, он выска­ки­вал из эки­па­жа, испра­ши­вал у батюш­ки с почти­тель­ней­шим видом бла­го­сло­ве­ние, а затем убе­ди­тель­ней­ше упра­ши­вал его сесть в его каре­ту. Как толь­ко свя­щен­ник испол­нял его жела­ние, Д[емид]ов при­ка­зы­вал куче­ру ско­рее ехать домой. При­е­хав к себе, он учти­во выса­жи­вал свя­щен­ни­ка из эки­па­жа, вво­дил его в ком­на­ту с одной две­рью, после чего, делая вид, что ему нуж­но отдать какое-нибудь домаш­нее при­ка­за­ние, быст­ро выхо­дил из ком­на­ты и столь же быст­ро запи­рал дверь на ключ, кото­рый брал в кар­ман, и, уве­рен­ный в том, что этот свя­щен­ник уже не перей­дет ему доро­гу, сам быст­ро уез­жал туда, куда при­зы­ва­ли его дела. Такие похи­ще­ния духов­ных лиц дол­го пода­ва­ли повод к весь­ма стран­ным недо­ра­зу­ме­ни­ям. Затем уже мест­ное духо­вен­ство (гене­рал жил на Васи­льев­ском ост­ро­ве) и при­чты, зави­дев высо­кую каре­ту чет­вер­кою цугом с дву­мя лаке­я­ми в воен­ных ливре­ях на запят­ках, «навост­ри­ва­ли лыжи» и быст­ро уте­ка­ли, что­бы не попасть на несколь­ко часов под ключ его высо­ко­пре­вос­хо­ди­тель­ства{11}.

* * *

А[лександр] Сер­ге­е­вич был очень дру­жен с Иван Ива­но­ви­чем Пущи­ным, с кото­рым вме­сте в один год вышли из Цар­ско­сель­ско­го лицея… Одна­жды он (А. С. Пуш­кин. — Е. Л.) полу­ча­ет от Пущи­на из Моск­вы пись­мо, в кото­ром сей послед­ний изве­ща­ет Пуш­ки­на, что едет в Петер­бург и очень бы желал уви­деть­ся там с Алек­сан­дром Сер­ге­е­ви­чем. Недол­го думая, пыл­кий поэт мигом собрал­ся и поска­кал в сто­ли­цу. Неда­ле­ко от Михай­лов­ско­го, при самом почти выез­де, попал­ся ему на доро­ге поп, и Пуш­кин, будучи суе­ве­рен, ска­зал при сем: «Не будет добра!» — [и] вер­нул­ся в свой мир­ный уеди­нен­ный уго­лок. Это было в 1825 году, и Про­ви­де­нию угод­но было осе­нить сво­им покро­вом наше­го поэта. Он был спа­сен!{12}

* * *

Мать моя (Н. Н. Пуш­ки­на-Лан­ская. — Е. Л.) поза­им­ство­ва­ла от него (А. С. Пуш­ки­на. — Е. Л.) очень мно­го дур­ных при­мет, и при всей сво­ей набож­но­сти все­гда испы­ты­ва­ла непри­ят­ное чув­ство, встре­чая на ули­це или в пути свя­щен­ни­ка{13}.

* * *

Заяц пере­бе­жит доро­гу озна­ча­ет пред­ве­стие неиз­беж­но­го несча­стия…{14}

* * *

Осень и зиму 1825 года мы мир­но жили у себя в Три­гор­ском. Пуш­кин, по обык­но­ве­нию, бывал у нас почти каж­дый день…

Вот одна­жды, под вечер, зимой — сиде­ли мы все в зале, чуть ли не за чаем. Пуш­кин сто­ял у этой самой печ­ки. Вдруг матуш­ке докла­ды­ва­ют, что при­е­хал Арсе­ний. У нас был, изво­ли­те видеть, чело­век Арсе­ний — повар. Обык­но­вен­но, каж­дую зиму посы­ла­ли мы его с ябло­ка­ми в Петер­бург; там эти ябло­ки и раз­ную дере­вен­скую про­ви­зию Арсе­ний про­да­вал и на выру­чен­ные день­ги поку­пал сахар, чай, вино и т. п. нуж­ные для дерев­ни запа­сы. На этот раз он явил­ся назад совер­шен­но неожи­дан­но: ябло­ки про­дал и день­ги при­вез, ниче­го на них не купив. Ока­за­лось, что он в пере­по­ло­хе, при­е­хал даже на поч­то­вых. Что за ока­зия! Ста­ли рас­спра­ши­вать — Арсе­ний рас­ска­зал, что в Петер­бур­ге бунт, что он страш­но пере­пу­гал­ся, всю­ду разъ­ез­ды и кара­у­лы, наси­лу выбрал­ся за заста­ву, нанял поч­то­вых и поспе­шил в деревню.

Пуш­кин, услы­ша рас­сказ Арсе­ния, страш­но поблед­нел. В этот вечер он был очень ску­чен, гово­рил кое-что о суще­ство­ва­нии тай­но­го обще­ства, но что имен­но — не помню.

На дру­гой день — слы­шим, Пуш­кин быст­ро собрал­ся в доро­гу и поехал; но, дое­хав до пого­ста Вре­ва, вер­нул­ся назад. Гораз­до позд­нее мы узна­ли, что он отпра­вил­ся было в Петер­бург, но на пути заяц три раза пере­бе­гал ему доро­гу, а при самом выез­де из Михай­лов­ско­го Пуш­ки­ну попа­лось навстре­чу духов­ное лицо. И кучер, и сам барин сочли это дур­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем, Пуш­кин отло­жил свою поезд­ку в Петер­бург, а меж­ду тем подо­спе­ло изве­стие о начав­ших­ся в сто­ли­це аре­стах, что окон­ча­тель­но отби­ло в нем жела­ние ехать туда{15}.

* * *

Изве­стие о кон­чине Импе­ра­то­ра Алек­сандра Пав­ло­ви­ча и о про­ис­хо­див­ших вслед­ствие оной коле­ба­ни­ях по вопро­су о пре­сто­ло­на­сле­дии дошло до Михай­лов­ско­го око­ло 10 декаб­ря. Пуш­ки­ну дав­но хоте­лось уви­дать­ся с его петер­бург­ски­ми при­я­те­ля­ми. Рас­счи­ты­вая, что при таких важ­ных обсто­я­тель­ствах не обра­тят стро­го­го вни­ма­ния на его непо­слу­ша­ние, он решил­ся отпра­вить­ся туда; но как быть? В гости­ни­це оста­но­вить­ся нель­зя — потре­бу­ют пас­пор­та; у вели­ко­свет­ских дру­зей тоже опас­но — огла­сит­ся тай­ный при­езд ссыль­но­го. Он поло­жил заехать спер­ва на квар­ти­ру к Рыле­е­ву, кото­рый вел жизнь не свет­скую, и от него запа­стись све­де­ни­я­ми. Итак, Пуш­кин при­ка­зы­ва­ет гото­вить повоз­ку, а слу­ге соби­рать­ся с ним в Питер; сам же едет про­стить­ся с Три­гор­ски­ми сосед­ка­ми. Но вот, на пути в Три­гор­ское, заяц пере­бе­га­ет через доро­гу; на воз­врат­ном пути из Три­гор­ско­го в Михай­лов­ское — еще заяц! Пуш­кин в доса­де при­ез­жа­ет домой; ему докла­ды­ва­ют, что слу­га, назна­чен­ный с ним ехать, забо­лел вдруг белою горяч­кой. Рас­по­ря­же­ние пору­ча­ет­ся дру­го­му. Нако­нец повоз­ка зало­же­на, тро­га­ют­ся от подъ­ез­да. Глядь — в воро­тах встре­ча­ет­ся свя­щен­ник, кото­рый шел про­стить­ся с отъ­ез­жа­ю­щим бари­ном. Всех этих встреч — не под силу суе­вер­но­му Пуш­ки­ну; он воз­вра­ща­ет­ся от ворот домой и оста­ет­ся у себя в деревне{16}.

* * *

Пуш­кин, я думаю, был ино­гда и в неко­то­рых отно­ше­ни­ях суе­ве­рен; он гова­ри­вал о при­ме­тах, кото­рые нико­гда его не обма­ны­ва­ли, и, уга­ды­вая глу­бо­ким чув­ством какую-то таин­ствен­ную, непо­сти­жи­мую для ума связь меж­ду раз­но­род­ны­ми пред­ме­та­ми и явле­ни­я­ми, в коих, по-види­мо­му, нет ниче­го обще­го, ува­жал тыся­че­лет­нее пре­да­ние наро­да, доис­ки­вал­ся и в нем смыс­лу, будучи убеж­ден, что смысл в нем есть и быть дол­жен, если не все­гда лег­ко его разгадать.

Всем близ­ким к нему извест­но стран­ное про­ис­ше­ствие, кото­рое спас­ло его от неми­ну­е­мой боль­шой беды. Пуш­кин жил в 1825 году в псков­ской деревне, и ему запре­ще­но было из нее выез­жать. Вдруг дохо­дят до него тем­ные и несвяз­ные слу­хи о кон­чине импе­ра­то­ра, потом об отре­че­нии от пре­сто­ла цеса­ре­ви­ча; подоб­ные собы­тия про­ни­ка­ют мол­нией серд­ца каж­до­го, и муд­ре­но ли, что в смя­те­нии и вол­не­нии чувств уча­стие и любо­пыт­ство дере­вен­ско­го жите­ля непо­да­ле­ку от сто­ли­цы воз­рос­ло до неодо­ли­мой сте­пе­ни? Пуш­кин хотел узнать поло­жи­тель­но, сколь­ко прав­ды в нося­щих­ся раз­но­род­ных слу­хах, что дела­ет­ся у нас и что будет; он вдруг решил­ся выехать тай­но из дерев­ни, рас­счи­тав вре­мя так, что­бы при­быть в Петер­бург позд­но вече­ром и потом через сут­ки же воз­вра­тить­ся. Поеха­ли; на самых выез­дах была уже не пом­ню какая-то дур­ная при­ме­та, заме­чен­ная дядь­кою, кото­рый испол­нял при­ка­за­ния бари­на сво­е­го на этот раз очень неохот­но. Отъ­е­хав немно­го от села, Пуш­кин стал уже рас­ка­и­вать­ся в пред­при­я­тии этом, но ему совест­но было от него отка­зать­ся, каза­лось мало­душ­ным. Вдруг дядь­ка ука­зы­ва­ет с отча­ян­ным воз­гла­сом на зай­ца, кото­рый пере­бе­жал впе­ре­ди коляс­ки доро­гу; Пуш­кин с боль­шим удо­воль­стви­ем усту­пил убе­ди­тель­ным прось­бам дядь­ки, ска­зав, что, кро­ме того, поза­был что-то нуж­ное дома, и воро­тил­ся. На дру­гой день никто уже не гово­рил о поезд­ке в Питер, и все оста­лось по-ста­ро­му. А если бы Пуш­кин не послу­шал­ся на этот раз зай­ца, то при­е­хал бы в сто­ли­цу позд­но вече­ром 13 декаб­ря и оста­но­вил­ся бы у одно­го из това­ри­щей сво­их по Лицею, кото­рый кон­чил жал­кое и бед­ствен­ное попри­ще свое на дру­гой же день…{17}

Мно­го гово­ри­ли и писа­ли о необы­чай­ном суе­ве­рии Пуш­ки­на. Я лич­но могу толь­ко под­твер­дить это. С ним и с моим мужем было сущее несча­стие (Павел Вои­но­вич был не менее суе­ве­рен). У них суще­ство­ва­ло вели­кое мно­же­ство вся­ких при­мет. Часто слу­ча­лось, что, собрав­шись ехать по како­му-нибудь неот­лож­но­му делу, они при­ка­зы­ва­ли отпря­гать трой­ку, уже подан­ную к подъ­ез­ду, и откла­ды­ва­ли необ­хо­ди­мую поезд­ку из-за того толь­ко, что кто-нибудь из домаш­них или при­слу­ги вру­чал им какую-нибудь забы­тую вещь, вро­де носо­во­го плат­ка, часов и т. п. В этих слу­ча­ях они ни шагу не дела­ли из дома до тех пор, пока, по их мне­нию, не прой­дет опре­де­лен­ный срок, за пре­де­ла­ми кото­ро­го зло­ве­щая при­ме­та теря­ла силу{18}.

* * *

Встре­тит ли (А. С. Пуш­кин. — Е. Л.), вый­дя из дома, похо­ро­ны — гово­рит: «Сла­ва Богу! Будет уда­ча». Если же, нахо­дясь в пути, уви­дит месяц от себя не с пра­вой, а с левой сто­ро­ны, — при­за­ду­ма­ет­ся и непре­мен­но про­чтет про себя «Отче наш», да три раза исто­во пере­кре­стит­ся{19}.

* * *

Если при выез­де со дво­ра за каким-нибудь делом, сне­сет вет­ром с голо­вы шап­ку, то дума­ли, что в пред­при­я­тии не будет успе­ха. Во избе­жа­ние это­го след­ствия нуж­но было воро­тить­ся на час домой{20}.

* * *

Папень­ка, про­стив­шись с мамень­кой и пере­це­ло­вав всех нас, сел в эту кибит­ку и уехал из дому чуть не на неде­лю. Это было, кажет­ся, пер­вое рас­ста­ва­ние на несколь­ко дней моих роди­те­лей. Но не про­шло и двух часов, когда еще мы сиде­ли за чай­ным сто­лом и про­дол­жа­ли пить чай, как уви­де­ли подъ­ез­жа­ю­щую кибит­ку с бубен­чи­ка­ми и в ней сидя­ще­го отца. Папень­ка мгно­вен­но выско­чил из кибит­ки и вошел в квар­ти­ру, а с мамень­кой сде­ла­лось что-то вро­де обмо­ро­ка; она силь­но испу­га­лась вне­зап­но­му и неожи­дан­но­му воз­вра­ще­нию отца… Взяв с собою доку­мен­ты и успо­ко­ив мамень­ку, отец опять уехал и на этот раз не воз­вра­щал­ся домой дней 5 — 6. Эпи­зод этот, то есть вне­запнее воз­вра­ще­ние отца, часто вспо­ми­нал­ся в нашем доме в том смыс­ле, что это худой при­знак и что поку­па­е­мая дерев­ня сча­стья нам не при­не­сет. Еже­ли сопо­ста­вить после­ду­ю­щие обсто­я­тель­ства, то, пожа­луй, при­ме­та эта в сем дан­ном слу­чае и ока­жет­ся спра­вед­ли­вою…{21}

* * *

Выеха­ли мы вовре­мя и еха­ли все вре­мя бла­го­по­луч­но, когда на поло­вине доро­ги немец вдруг поблед­нел и, ухва­тив куче­ра за кушак, оста­но­вил тарантас.

— Что случилось?

Немец тупо посмот­рел на меня:

— Надо езжать назад: я забыл мой пальто!..

Мне сде­ла­лось нехо­ро­шо. Но вне­зап­но счаст­ли­вая мысль оза­ри­ла мой мозг, и ко мне вер­ну­лось самообладание.

— Что ж, вер­нем­тесь, — с мни­мой покор­но­стью под­дак­нул я, — толь­ко очень жаль… что вашей сва­дьбе теперь не бывать!

— Это зачем? — тол­стая физио­но­мия нем­ца выра­зи­ла ужас и недоумение.

— Очень про­сто, зачем — затем, что нет на све­те хуже при­ме­ты… как воз­вра­щать­ся с пути назад! Во вре­мя путе­ше­ствия это самое роко­вое предзнаменование!..

…И мы сно­ва дви­ну­лись в путь, при­чем воз­буж­ден­ный немец даже посу­лил куче­ру на чай{22}.

Глава XXI

«Дру­зья! Теперь виде­нья в моде…»{1}

Павел Вои­но­вич Нащо­кин, извест­ный друг Пуш­ки­на, в моло­до­сти сво­ей вел жизнь самую экс­цен­три­че­скую, пил столь­ко, что самый креп­кий ром имел для него вкус водя­ни­стый, и он нароч­но наста­и­вал его раз­ны­ми креп­ки­ми зелья­ми, что­бы как-нибудь про­еда­ло его язык. В этом поло­же­нии нер­вы его были в ужас­ном напря­же­нии. Одна­жды поут­ру лежит он, проснув­шись, на сво­ей кро­ва­ти и видит, что к нему при­хо­дит брат, садит­ся на кро­вать и начи­на­ет раз­го­ва­ри­вать о мате­ри, раз­де­ле и проч. Павел Вои­но­вич ему отве­ча­ет. Вдруг все про­па­ло, а через несколь­ко вре­ме­ни дей­стви­тель­но при­хо­дит брат, зани­ма­ет то самое место и гово­рит имен­но то же, что он слы­шал преж­де{2}.

* * *

Тогда же Нащо­ки­ну захо­те­лось сде­лать себе каб­ри­о­лет. Сель­ский карет­ник, про­зван­ный Чума­ком, пил не мень­ше его и никак нель­зя было при­са­дить его за рабо­ту. Нащо­кин при­зы­ва­ет его к себе и берет с него сло­во не пить нигде боль­ше, кро­ме как у бари­на, кото­рый и опре­де­лил ему осо­бый бочо­нок ряби­нов­ки. Рабо­та пошла очень хоро­шо. Вдруг Нащо­кин поут­ру видит или слы­шит, что карет­ник где-то под плет­нем сидит с сто­ля­ром и рас­пи­ва­ет вме­сте пол­штоф вод­ки, остав­шей­ся после чьей-то сва­дьбы. Ско­ро и поза­был он об этом явле­нии, но, пошед на обед к людям, он уви­дел карет­ни­ка и, вспом­нив, неволь­но закри­чал на него: «Как же ты, мошен­ник, обе­щал­ся не пить нигде, кро­ме как у меня, а что ты делал под плет­нем?» Карет­ник обо­млел и едва мог выго­во­рить: «Да кто же вам это ска­зал, Павел Вои­но­вич?» Нащо­кин сам сму­тил­ся и, толь­ко собрав­шись несколь­ко с духом, отве­чал: «Что тебе за дело, кто! Вино­ват! и проч.». (Рас­ска­за­но мне самим П. В. Нащо­ки­ным в соро­ко­вых годах и запи­са­но покой­ной моей женою.){3}

* * *

Мать (Н. Н. Пуш­ки­на. — Е. Л.) сиде­ла за рабо­тою; он про­вел весь день в непри­выч­ном ему вялом настро­е­нии. Смут­ная тос­ка обу­я­ла его; перо не слу­ша­лось, в гости не тяну­ло и, изред­ка пере­ки­ды­ва­ясь с нею сло­вом, он бро­дил по ком­на­те из угла в угол. Вдруг шаги умолк­ли и, маши­наль­но при­под­няв голо­ву, она уви­де­ла его сто­яв­шим перед боль­шим зер­ка­лом и с напря­жен­ным вни­ма­ни­ем что-то раз­гля­ды­ва­ю­щим в него.

— Ната­ша! — позвал он стран­ным сдав­лен­ным голо­сом. — Что это зна­чит? Я ясно вижу тебя и рядом, — так близ­ко! — сто­ит муж­чи­на, воен­ный… Но не он, не он! Это­го я не знаю, нико­гда не встре­чал. Сред­них лет, гене­рал, тем­но­во­ло­сый, чер­ты непра­виль­ны, но неду­рен, строй­ный, в свит­ской фор­ме. С какой любо­вью он на тебя гля­дит! Да кто же это может быть? Ната­ша, погляди!

Она, поспеш­но вско­чив, под­бе­жа­ла к зер­ка­лу, на глад­кой поверх­но­сти кото­ро­го уви­де­ла лишь сла­бое отра­же­ние горев­ших ламп, а Пуш­кин дол­го сто­ял непо­движ­но, про­во­дя рукою по поблед­нев­ше­му лбу.

Очнув­шись, на ее рас­спро­сы он вто­рич­но опи­сал при­ме­ты появив­ше­го­ся незна­ком­ца и, пере­брав вме­сте немно­го­чис­лен­ных лиц цар­ской сви­ты, с кото­ры­ми при­хо­ди­лось встре­чать­ся, при­шли к заклю­че­нию, что никто из них не похо­дит на порт­рет. Пуш­кин успо­ко­ил­ся; он даже облег­чен­но вздох­нул; ему, пре­сле­ду­е­мо­му рев­ни­вы­ми подо­зре­ни­я­ми отно­си­тель­но Гек­ке­ре­на, каза­лось, что виде­ние как буд­то устра­ня­ло его. Мать же, заин­те­ре­со­ван­ная в первую мину­ту, не подо­брав ника­ко­го под­хо­дя­ще­го меж­ду зна­ко­мы­ми, при­пи­са­ла, все гре­зам разыг­рав­ше­го­ся вооб­ра­же­ния и, сре­ди надви­гав­ших­ся мрач­ных собы­тий, пре­да­ла это ско­ро­му забвению.

Лишь восемь лет спу­стя, когда отец (П. П. Лан­ской. — Е. Л.) пред­стал пред ней с той без­за­вет­ной любо­вью, кото­рая и у моги­лы не угас­ла, и она услы­ша­ла его пред­ло­же­ние, кар­ти­на про­шло­го вос­крес­ла перед ней с неот­ра­зи­мой ясно­стью{4}.

Одно­вре­мен­ная гал­лю­ци­на­ция Васи­лия и Сер­гея Львовичей

Оба они, будучи детьми, уви­да­ли вече­ром в одной и той же ком­на­те и в один и тот же час баб­ку их Чиче­ри­ну на девя­тый день по ее кон­чине. Она взо­шла к ним в дет­скую, бла­го­сло­ви­ла их и исчез­ла. Оба маль­чи­ка не ска­за­ли один дру­го­му об этом ни пол­сло­ва. Лет пят­на­дцать спу­стя они пиро­ва­ли в круж­ке това­ри­щей-офи­це­ров Егер­ско­го пол­ка; пред­ме­том бесе­ды послу­жи­ли, меж­ду про­чим, сверхъ­есте­ствен­ные анек­до­ты, рас­ска­зы­ва­е­мые по оче­ре­ди каж­дым из при­сут­ство­вав­ших. Оче­редь дошла до Сер­гея Льво­ви­ча, и он упо­мя­нул о сво­ем виде­нии; тогда Васи­лий Льво­вич, вско­чив с места, закри­чал: «Как это, Серж? Зна­чит, мы в одну и ту же мину­ту виде­ли то же самое?»{5}

Гал­лю­ци­на­ция Льва Сергеевича

Когда мой дядя Лев решил­ся посту­пить в воен­ную служ­бу не изве­щая о сво­ем наме­ре­нии роди­те­лей, уехав­ших из Петер­бур­га в Михай­лов­ское, — это было в 1826 году, — то, оста­ва­ясь в их пустой квар­ти­ре (если не оши­ба­юсь, по набе­реж­ной Фон­тан­ки у Семе­нов­ско­го моста), он при­сту­пил к раз­бо­ру бумаг сре­ди свет­лой май­ской ночи. Разо­брав их, Лев Сер­ге­е­вич хотел прой­ти в каби­нет уло­жить свои вещи и тут задал­ся вопро­сом: хоро­шо ли дела­ет, уез­жая на служ­бу без роди­тель­ско­го бла­го­сло­ве­ния? Путь в каби­нет лежал через огром­ную гости­ную, и вот Лев Сер­ге­е­вич видит в гости­ной скон­чав­шу­ю­ся, как ска­за­но выше, в 1819 году свою покой­ную баб­ку, Марью Алек­се­ев­ну. Дяде кажет­ся, буд­то бы она вста­ет при его при­бли­же­нии со сту­ла, оста­нав­ли­ва­ет­ся на рас­сто­я­нии несколь­ких шагов от него, бла­го­слов­ля­ет его крест­ным зна­ме­ни­ем и исче­за­ет мгновенно.

Впо­след­ствии, в Вар­ша­ве, рас­ска­зы­вая моей мате­ри свою гал­лю­ци­на­цию, дядя Лев, кото­рый дале­ко не был суе­ве­рен, а совер­шен­но напро­тив того, при­ба­вил: бла­го­сло­ве­ние тени доб­рей­шей баб­ки нашей послу­жи­ло, знать, мне в поль­зу. Во всех отча­ян­ных сра­же­ни­ях с пер­си­я­на­ми и поля­ка­ми я, сре­ди адско­го огня, не полу­чил даже кон­ту­зии; пули как-то отле­та­ли от меня, как от закол­до­ван­но­го{6}.

Кон­чи­на Алек­сея Михай­ло­ви­ча Пушкина

Алек­сей Михай­ло­вич Пуш­кин, пле­мян­ник Марии Алек­се­ев­ны Ган­ни­бал, тоже, как извест­но, рож­ден­ной Пуш­ки­ной (см. родо­слов­ную А. С. Пуш­ки­на, состав­лен­ную отцом моим Н. И. Пав­ли­ще­вым со слов Оль­ги Сер­ге­ев­ны и напе­ча­тан­ную в изда­нии П. В. Аннен­ко­ва 1855 года), был свит­ским офи­це­ром и про­фес­со­ром мате­ма­ти­ки в Москве. Рели­ги­оз­ный род­ствен­ник его, Васи­лий Льво­вич, посе­щал его часто, желая обра­тить его на путь хри­сти­ан­ско­го уче­ния; одна­ко встре­чал вся­кий раз со сто­ро­ны хозя­и­на не толь­ко силь­ную оппо­зи­цию, но и посто­ян­ное кощун­ство над пред­ме­та­ми все­об­ще­го чество­ва­ния, кощун­ство, дохо­див­шее в воль­те­ри­ан­це-хозя­ине до како­го-то исступ­ле­ния. Мало того: Алек­сей Михай­ло­вич обу­чал кощун­ству и сво­е­го лакея, так что, когда Васи­лий Льво­вич выго­нял из ком­на­ты это­го домо­ро­щен­но­го фило­со­фа, ста­рав­ше­го­ся при бесе­дах меж­ду сво­им бари­ном и гостем пере­ще­го­лять в выход­ках пер­во­го из них, лишь бы полу­чить лиш­ний пятак на очи­щен­ную, — этот него­дяй, по нау­ще­нию Алек­сея Михай­ло­ви­ча, воз­вра­щал­ся в ту же ком­на­ту через дру­гую дверь и про­дол­жал твер­дить задан­ное бари­ном и выучен­ное к нема­лой доса­де Васи­лия Львовича.

Вдруг неду­ман­но-неждан­но Алек­сей Михай­ло­вич забо­ле­ва­ет, запи­ра­ет­ся в каби­не­те, и мно­го­чис­лен­ная двор­ня его, в том чис­ле и фило­соф, слы­шит явствен­но в ком­на­те бари­на два спо­ря­щих голо­са и слы­шит их несколь­ко ночей сря­ду. Челядь пере­тру­си­ла; но фило­соф, по сво­е­му скеп­ти­циз­му, посмот­рел на этот факт с фило­соф­ской же точ­ки зре­ния и, не спра­ши­вая, ворвал­ся в каби­нет; тут уви­дел он сво­е­го патро­на и учи­те­ля сре­ди ком­на­ты, раз­ма­хи­вав­ше­го рука­ми, испу­ган­но­го и поис­ти­не страш­но­го в испу­ге. Алек­сей Михай­ло­вич, устре­мив гла­за на какой-то неви­ди­мый лакею пред­мет и руга­ясь с каким-то таин­ствен­ным гостем, заме­ча­ет при­ход незва­но­го камер­ди­не­ра и кри­чит, что есть мочи:

— Пошел, пошел прочь! Не мешай нам; мы тебя не спра­ши­ва­ем, уби­рай­ся поку­да цел, пошел!

Камер­ди­нер навост­рил лыжи и не посмел уже воз­об­нов­лять опы­та. Но затем вся­кую ночь слыш­на была зага­доч­ная пере­бран­ка, как рас­ска­зы­ва­ли люди, про­дол­жа­ясь в тече­ние еще недель двух, до самой кон­чи­ны Алек­сея Михай­ло­ви­ча, о кото­рой Васи­лий Льво­вич, про­дол­жав­ший в силу хри­сти­ан­ско­го бла­го­че­стия и род­ствен­ных чувств посе­щать боль­но­го, прав­да, по дням, а не по ночам, пере­да­вал сво­е­му бра­ту и Оль­ге Сер­ге­евне мно­же­ство дру­гих стран­ных подроб­но­стей, рас­про­стра­нять­ся о кото­рых счи­таю уже излишним.

Я при­вел неко­то­рые леген­ды лишь вви­ду зна­че­ния, кото­рое при­пи­сы­ва­ла им покой­ная Оль­га Сер­ге­ев­на и все семей­ство Пуш­ки­ных{7}.

* * *

Закан­чи­вая изло­же­ние собы­тий за 1829 год, пере­хо­жу к вос­по­ми­на­ни­ям за сле­ду­ю­щий 1830‑й, к пер­вым чис­лам янва­ря кото­ро­го отно­сит­ся слу­чив­ше­е­ся на одном из выше­упо­мя­ну­тых вече­ров таин­ствен­ное про­ис­ше­ствие с супру­гой Дель­ви­га, Софьей Михай­лов­ной, рож­ден­ной Сал­ты­ко­вой, про­ис­ше­ствие, о кото­ром рас­ска­за­ла мне мать с малей­ши­ми подроб­но­стя­ми. Я запи­сал его в мой днев­ник, не при­да­вая, впро­чем, это­му слу­чаю осо­бен­но­го зна­че­ния, как пло­ду рас­строй­ства нер­вов жены дру­га мое­го дяди, а если реша­юсь при­ве­сти его здесь, то пото­му, что опи­сы­ва­е­мый слу­чай имел место в при­сут­ствии дяди Алек­сандра, кото­рым все инте­ре­су­ют­ся; кро­ме того, моя мать, порою тоже суе­вер­ная, счи­та­ла сверхъ­есте­ствен­ное явле­ние, постиг­шее баро­нес­су Дель­виг, тем более стран­ным, что Софья Михай­лов­на ему под­верг­лась ров­но за год до преж­де­вре­мен­ной кон­чи­ны сво­е­го супруга.

Уют­ная квар­тир­ка моих роди­те­лей состо­я­ла из неболь­шой при­хо­жей, гости­ной, каби­не­та отца, ком­на­ты моей мате­ри и сто­ло­вой. Пра­вая дверь из при­хо­жей вела в гости­ную, а левая в узень­кий кори­дор, в кон­це кото­ро­го отво­ря­лась дверь в сто­ло­вую. Кори­дор, куда поста­ви­ли ста­рое соло­мен­ное крес­ло, почти негод­ное к упо­треб­ле­нию, осве­щал­ся при­би­той к стене малень­кой лампой.

Собра­лись вече­ром гости: дядя Алек­сандр, при­е­хав­ший в отпуск, дядя Лев, барон Дель­виг с женой, Татья­на Семе­нов­на Вей­де­мей­ер и еще несколь­ко дам и муж­чин — не пом­ню кто. Перед самым ужи­ном баро­нес­са Софья Михай­лов­на захо­те­ла выпить ста­кан воды; но, не желая прой­ти в сто­ло­вую чрез каби­нет, что­бы не обес­по­ко­ить курив­ших и играв­ших в кар­ты муж­чин, вышла из гости­ной в при­хо­жую, отку­да и всту­пи­ла в озна­чен­ный узень­кий коридор.

Не про­хо­дит и деся­ти секунд, как все слы­шат дикие, отча­ян­ные вопли. Дядя Алек­сандр и отец, выско­чив из каби­не­та, пер­вые бегут через ком­на­ту мате­ри и сто­ло­вую в кори­дор, отку­да раз­да­ва­лись кри­ки; Лев Сер­ге­е­вич и барон Антон Анто­но­вич — туда же, с дру­гой сто­ро­ны, через гости­ную и при­хо­жую; дамы за ними сле­дом. В кори­до­ре нахо­дят обе­зу­мев­шую от стра­ха Софью Михай­лов­ну; ее уво­дят в гостиную.

Все суе­тят­ся, кто с водой, кто с уксу­сом, кто с оде­ко­ло­ном, что попа­дет­ся под руку.

При­дя в себя, Софья Михай­лов­на рас­ска­за­ла следующее:

Не успе­ла она очу­тить­ся в кори­до­ре, как уви­де­ла сидев­ше­го в крес­лах ста­ри­ка с нис­па­дав­ши­ми до плеч воло­са­ми, лицом жел­тым, как у любо­го покой­ни­ка, оска­лен­ны­ми зуба­ми и гла­за­ми навы­ка­те, из кото­рых исхо­ди­ли как бы лучи зеле­но­го цве­та. Ста­рик был одет, — насколь­ко баро­нес­са заме­ти­ла, — в серый обо­дран­ный армяк. Ста­рик, при ее при­бли­же­нии, вста­ет с кре­сел, под­хо­дит к ней, заго­ра­жи­ва­ет доро­гу в сто­ло­вую и хохочет.

Слу­ша­те­ли рас­ска­за баро­нес­сы рас­хо­хо­та­лись в свою оче­редь, и Алек­сандр Сер­ге­е­вич — первый.

— С вами про­сто сде­ла­лось дур­но от духо­ты в этой гости­ной; в кори­до­ре закру­жи­лась голо­ва и пока­за­лось Бог зна­ет что, — успо­ка­и­вал дядя.

— Да что тут дол­го рас­суж­дать, — пере­бил дядю Дель­виг. — Я тебе, Соня, хочешь дока­жу, что твое при­ви­де­ние вздор. Пой­дем-ка всей ком­па­ни­ей в кори­дор. Твой ста­рик сам стру­сит. Видишь, сколь­ко в нашем вой­ске пар кула­ков? — при­ба­вил он, смеясь.

— Иди­те все, а я ни за что, ни за что, барон (так она все­гда назы­ва­ла мужа)!

— Не пой­дешь — поне­су, — про­дол­жал сме­ять­ся Дель­виг, кото­рый будучи физи­че­ски очень силен, под­нял с эти­ми сло­ва­ми жену на руки как перыш­ко и, закри­чав: «За мной, храб­рая коман­да!», отпра­вил­ся к страш­но­му месту.

Хозя­е­ва и гости после­до­ва­ли за ним; жена креп­ко обви­ла его тол­стую шею рука­ми, но не успел Антон Анто­но­вич сде­лать в кори­до­ре и пяти шагов, как Софья Михай­лов­на опять закри­ча­ла бла­гим матом: «Вот он, вот он! Сто­ит про­тив тебя, нас не пус­ка­ет! Вижу, вижу его…» и… лиши­лась чувств.

Не ско­ро баро­нес­су при­ве­ли в созна­ние. Лите­ра­тур­ные раз­го­во­ры и кар­ты, конеч­но, пре­кра­ти­лись, и гости разъ­е­ха­лись рань­ше обык­но­вен­но­го; остал­ся у нас один дядя Александр.

Он ска­зал сестре:

— Теперь Софью Михай­лов­ну к тебе на квар­ти­ру и кала­чом не зама­нишь. Зав­тра к ней зай­ду; ска­жу, что ваш лакей хотел, ради свя­ток, наря­дить­ся шутом, да позабавиться.

— И бес­по­доб­но, — похва­ли­ла Оль­га Сергеевна.

— А ты к ней заез­жай после­зав­тра и под­твер­ди то же самое.

На беду мои роди­те­ли дер­жа­ли не одно­го, а двух камер­ди­не­ров, — бла­го при­слу­га была тогда деше­ва. Насчет их имен Оль­га Сер­ге­ев­на с бра­том не сго­во­ри­лась, так что на вопрос баро­нес­сы, кто имен­но поша­лил — Алек­сандр Сер­ге­е­вич сва­лил вину на Ермо­лая, а на сле­ду­ю­щий день моя мать заяви­ла, что винов­ник всей сума­то­хи Прокофий.

— Как же это? Ты гово­ришь Про­ко­фий, а твой брат — Ермо­лай? После это­го, воля твоя, — ска­за­ла баро­нес­са, — я к тебе не при­ду, пока не пере­ме­нишь квар­ти­ры. Барон пусть ходит, а не я. Если хочешь со мной видеть­ся, то можешь вся­кий день, но у меня, а не у тебя.

Софья Михай­лов­на сдер­жа­ла сло­во: квар­тир­ка в доме Дмит­ри­е­ва боль­ше ее и не вида­ла, несмот­ря на все насмеш­ки баро­на, моей мате­ри и дяди Льва Сер­ге­е­ви­ча{8}.

* * *

Всю эту зиму мы про­жи­ли в Крас­ном, а вес­ною 1813 года посе­ли­лись на житель­ство в Камен­ках, где про­дол­жа­ли необ­хо­ди­мые построй­ки. Бабуш­ка при­сла­ла «на пого­ре­лое место», как писа­ла она, еще две тыся­чи руб­лей. Кста­ти о бабуш­ке. Она за несколь­ко дней до вхо­да фран­цу­зов в Моск­ву успе­ла уехать в Сим­бир­ское име­ние и там про­жи­ла до зимы. У нее сго­рел боль­шой камен­ный дом на Солян­ке, остав­ший­ся после деда, и все быв­шее в нем иму­ще­ство; в том чис­ле про­па­ли гру­ды мед­ных денег в погре­бах — остат­ки преж­них откуп­ных дохо­дов. К это­му вре­ме­ни отно­сит­ся одно заме­ча­тель­ное про­ис­ше­ствие в семей­стве бабуш­ки. По сла­бо­сти харак­те­ра она была посто­ян­но под вли­я­ни­ем вто­рой сво­ей доче­ри, гра­фи­ни Агра­фе­ны Сте­па­нов­ны, остав­шей­ся на всю жизнь деви­цею по урод­ли­во­сти тело­сло­же­ния (у ней было два боль­ших гор­ба спе­ре­ди и сза­ди), но очень умной и еще более хит­рой; она име­ла необык­но­вен­ное искус­ство под­во­дить под гнев мате­ри бра­тьев и сестер, если сама была ими недо­воль­на. На этот раз, по ее же мило­сти, был выгнан из дому и даже про­клят мате­рью один из ее сыно­вей, граф Федор Сте­па­но­вич, отстав­ной гвар­дии пору­чик. При нача­ле вой­ны он сно­ва опре­де­лил­ся на служ­бу и при­ез­жал перед похо­дом про­сить про­ще­ния у мате­ри, но мать не пусти­ла его на гла­за и не хоте­ла бла­го­сло­вить. В один зим­ний вечер, когда бабуш­ка жила в Сим­бир­ской сво­ей деревне, Агра­фе­на Сте­па­нов­на вдруг страш­но вскрик­ну­ла и упа­ла без памя­ти. Когда при­ве­ли ее в чув­ство, узна­ли, что перед нею наяву пока­зал­ся брат ее Федор и погро­зил ей паль­цем. Впо­след­ствии полу­че­но изве­стие, что он умер от горяч­ки на похо­де, в Моги­лев­ской губер­нии, в тот самый день и час, когда явил­ся сест­ре. Впе­чат­ле­ние ужа­са было в ней так силь­но, что после того во всю жизнь свою она не мог­ла спать одна в ком­на­те и часто вскри­ки­ва­ла во сне{9}.

* * *

Авдо­тья Пет­ров­на (Ела­ги­на. — Е. Л.) была осо­бен­но друж­на с Марьей Андре­ев­ной (Мой­ер. — Е. Л.). Она уви­де­ла ее в день ее смер­ти 1823 года, и вот каким обра­зом: в деревне у нее силь­но зане­мог ребе­нок, сын Рафа­ил двух лет, кото­ро­го она горя­чо люби­ла. Одна­жды он силь­но стра­дал, сидя на сво­ей кро­ват­ке. Она не спус­ка­ла с него глаз, но вдруг неча­ян­но взгля­ну­ла на дверь и видит так живо вхо­дя­щую Марью Андре­ев­ну, что бро­са­ет­ся к ней навстре­чу, вос­кли­цая: «Маша!» Но в две­рях нико­го и ниче­го не было. Ей сде­ла­лось дур­но. В эту самую ночь, в этот самый час скон­ча­лась в Дерп­те Марья Андре­ев­на{10}.

* * *

18 мар­та был день для меня памят­ный. После утрен­ней молит­вы я дол­го при­по­ми­нал доб­рей­шую и неж­ную мать. По необ­хо­ди­мо­сти и заве­ден­но­му поряд­ку соби­рал­ся для дви­же­ния вер­теть­ся и ска­кать, что­бы дать кро­ви лег­кое обра­ще­ние, как делы­вал каж­дый день, но не мог. Я лег на постель, зало­жил обе руки под голо­ву и горь­ко запла­кал. Часо­вой в эту мину­ту при­под­нял заве­шен­ную сна­ру­жи тряп­ку с око­шеч­ка в две­рях: я вско­чил, стал к нему спи­ною, к решет­ке, и сле­зы потек­ли обиль­но. «Вот дам­ская исте­ри­ка или нерв­ный при­па­док! — поду­мал я. — Вот что наде­ла­ла кре­пость в два меся­ца, а что будет даль­ше?» Опять лег, закрыл гла­за; мне слы­шал­ся голос мате­ри, она меня уте­ша­ла и бла­го­слов­ля­ла. У кро­ва­ти я бро­сил­ся на коле­ни, упер голо­ву о край кро­ва­ти; не знаю, как дол­го я молил­ся, но душою был с нею. Я встал, когда сто­рож отпи­рал зам­ки и при­нес мне обед; отло­мив кусо­чек хле­ба, велел ему уне­сти обед. В этот же день к вече­ру была моя оче­редь писать к милой жене моей; пись­мо это сохра­ни­лось; в нем про­шу убе­ди­тель­но уве­до­мить меня о моей мате­ри. Через три дня полу­чил ответ, что хотя здо­ро­вье ее сла­бо, но ей не хуже. Впо­след­ствии, через два меся­ца, сооб­щи­ла жена подроб­но, что мать моя скон­ча­лась имен­но 18 мар­та, во вто­ром часу попо­лу­дни, что она в этот самый день поут­ру при­об­щи­лась свя­тых тайн и в при­сут­ствии отца мое­го и двух сестер объ­яви­ла свя­щен­ни­ку и всем про­чим при­сут­ство­вав­шим из род­ных и при­слу­ги, что­бы никто не уко­рял меня в при­чине ее смер­ти, что, напро­тив того, я из чис­ла тех ее детей, кото­рые от самой колы­бе­ли при­чи­ня­ли ей мень­ше забот и достав­ля­ли боль­ше радо­стей, и что она до послед­не­го дыха­ния жиз­ни сохра­нит ко мне чистей­шую любовь. Кто изъ­яс­нит это сочув­ствие, это виде­ние того, что совер­ша­лось в ту же самую мину­ту за 350 верст от меня? Теле­граф­ной про­во­ло­ки тогда не води­лось нигде; теле­грам­ма пере­да­ла бы весть и ответ; но кто пере­дал мне звук голо­са?{11}

* * *

В моло­до­сти моей имел я поэ­ти­че­скую при­вя­зан­ность к одной бла­го­род­ной деви­це (доче­ри Алек­сандра Нико­ла­е­ви­ча Мура­вье­ва, Софии) и наме­ре­вал­ся быть ее жени­хом, хотя покой­ная мать моя про­зор­ли­во ста­ра­лась меня от это­го отвра­тить и гово­ри­ла мне: «Я чув­ствую, что дру­гая тебе назна­че­на». — Нака­нуне 31 авгу­ста 1851 года в часу в 4‑м утра спал, и сон мой вдруг пере­шел в состо­я­ние про­со­нок, так что я оки­нул взгля­дом ком­на­ту, в кото­рой я лежал (на мат­ра­це на полу), и мебе­ли тут сто­я­щие видел, осве­щен­ные утрен­ним све­том, а еще уви­дел сто­я­щую пре­до мной чело­ве­че­скую деви­чью фигур­ку очень невы­со­кую лило­во­го цве­та, кото­рый име­ла не толь­ко ее одеж­да, но и тени лица и цвет глаз, про­ни­ца­тель­но, глу­бо­ко смот­рев­ших на меня, гла­за эти как бы про­ни­зы­ва­ли меня насквозь. Лицо Софии Мура­вье­вой узнал я, и гла­за ее насквозь смот­ре­ли мне пря­мо в душу столь испы­ту­ю­щим взо­ром, что я содрог­нул­ся. Тут мне точ­но кто-то вло­жил в мысль, что от меня зави­сит изба­вить­ся от виде­ния сего или про­длить его. Я немед­лен­но избрал пер­вое и с тем наме­ре­ни­ем пере­кре­стил­ся: виде­ние исчез­ло, и я, так как было рано, опять заснул. — В сле­ду­ю­щий за тем день полу­чил я пись­мо от тет­ки, кото­рая, любя меня, с боль­ши­ми предо­сто­рож­но­стя­ми, изве­ща­ла меня о кон­чине той, кото­рую я любил, после­до­вав­шей в ночь 31 авгу­ста. Я был целый день как схва­чен­ный чем-то, ни о чем думать не мог и все сидел, впе­ря гла­за в меха­низм часов, пора­жен­ный мыс­лию, что я во вре­ме­ни, а она в веч­но­сти. Потом пора­зи­ла меня мысль, что я имел виде­ние то имен­но в ночь ее кон­чи­ны и что, веро­ят­но, была то ее душа, по раз­лу­че­нии от тела явив­ша­я­ся мне, как гово­рит­ся — про­щать­ся, а как мне каза­лось — испы­тать или осмот­реть, точ­но ли я любил ее, поче­му и посмот­ре­ла мне в душу так, что я испу­гал­ся, тем более что ни преж­де, ни после я ника­ких виде­ний не имел{12}.

* * *

В 1855 году г‑жа Ш. была класс­ной дамой в одном инсти­ту­те в Одес­се. Ее люби­мый брат нахо­дил­ся при армии в Сева­сто­по­ле, и они акку­рат­но пере­пи­сы­ва­лись каж­дую неде­лю. Раз — это было 25 мая — г‑жа Ш. просну­лась утром по пер­во­му звон­ку коло­коль­чи­ка, будив­ше­го инсти­ту­ток. Вос­пи­тан­ни­цы, с кото­ры­ми она спа­ла в одной ком­на­те, лени­во приподнимались.

— Вста­вай­те ско­рее, дети, — ска­за­ла г‑жа III., — смот­ри­те, какое чудес­ное утро.

Ее постель сто­я­ла очень близ­ко к окну. Оно не запи­ра­лось всю ночь. Под этим окном шла кры­ша инсти­тут­ско­го лаза­ре­та, невы­со­кое зда­ние кото­ро­го обра­зо­вы­ва­ло пря­мой угол со зда­ни­ем само­го инсти­ту­та. Г‑жа Ш., гово­ря о пого­де, взгля­ну­ла в окно и вдруг уви­де­ла стран­ную пере­ме­ну деко­ра­ции: вме­сто лаза­рет­ной кры­ши перед ее гла­за­ми под­ни­мал­ся зеле­ный вал с рвом вни­зу. По валу бежал офи­цер в фураж­ке. Он бежал пря­мо к окну, и г‑жа Ш. с изум­ле­ни­ем узна­ла в нем бра­та. Моло­дой чело­век вско­чил в окно, подо­шел к ней и, креп­ко взяв ее обе­и­ми рука­ми за пле­чи, так же креп­ко поце­ло­вал в обе щеки.

— Что ты? Как сюда попал? — вос­клик­ну­ла она с удивлением.

Но он в ту же мину­ту повер­нул­ся, выско­чил опять в окно и побе­жал обрат­но по валу. Добе­жав до сре­ди­ны, моло­дой чело­век вдруг силь­но покач­нул­ся, фураж­ка сле­те­ла у него с голо­вы, и вслед за нею он сам ска­тил­ся в ров… И все исчез­ло. Под окном инсти­тут­ской спаль­ни опять тяну­лась лаза­рет­ная крыша.

Г‑жа Ш. про­ти­ра­ла гла­за, думая, не сон ли ей при­снил­ся. Но на обе­их щеках горе­ли креп­кие поце­луи бра­та, а на пле­чах оста­ва­лись зна­ки от его пальцев.

Она взгля­ну­ла на дево­чек. Они сиде­ли мол­ча и во все гла­за смот­ре­ли на нее.

— Дети, я не спа­ла сей­час? — в сму­ще­нии спро­си­ла г‑жа Ш.

— Нет, — отве­ча­ли они, — вы смот­ре­ли в окно, а потом с кем-то разговаривали.

В эту неде­лю г‑жа Ш. вме­сто обыч­но­го пись­ма от бра­та полу­чи­ла изве­стие о его смер­ти. Он был убит 25 мая, в тот утрен­ний час, когда его виде­ла сест­ра{13}.

* * *

Конеч­но, есть вещи очень стран­ные, и одну из этих стран­ных вещей я вам сей­час рас­ска­жу. Тут дело было уже не с одним чело­ве­ком, не с Гри­бо­едо­вым на Синем мосту или в Тифли­се, а с дву­мя совер­шен­но раз­но постав­лен­ны­ми лица­ми. В под­лин­но­сти это­го фак­та сомне­вать­ся невоз­мож­но, пото­му что я сам не толь­ко иссле­до­вал, но дол­жен был его иссле­до­вать. Дело было с той же самой Вар­ва­рой Семе­нов­ной Микла­ше­ви­че­вой, о кото­рой сей­час шла речь. У нее был один сын, Нико­лай, кото­ро­го она очень люби­ла и кото­рый умер вось­ми лет от роду. Она его горь­ко опла­ки­ва­ла и все­гда по ночам очень дол­го о нем моли­лась. Раз ночью — это было летом — она сто­ит перед ико­на­ми, молит­ся о нем и вдруг слы­шит, что у будоч­ни­ка (про­тив самой ее квар­ти­ры была буд­ка) голос ее сына очень гром­ко спра­ши­ва­ет: «Кото­рый час?» Малют­ка несколь­ко при­ше­пе­ты­вал, и по это­му одно­му и, нако­нец, по самым зву­кам голо­са она не мог­ла оши­бить­ся. Она бро­са­ет­ся к окну, отво­ря­ет его, слы­шит, как будоч­ник отве­ча­ет: «Тре­тий; да что ты, эта­кой малень­кий, по ночам шата­ешь­ся?», видит, очень ясно видит сво­е­го сына, видит, как он пере­шел от буд­ки ули­цу к ее воро­там и у самых ворот про­пал. Боясь, не ошиб­лась ли она, не было ли у ней все это дей­стви­ем слиш­ком силь­но настро­ен­но­го вооб­ра­же­ния, она раз­бу­ди­ла людей, посла­ла к будоч­ни­ку спро­сить: видел ли он маль­чи­ка, гово­рил ли с ним? Ока­за­лось, что видел и гово­рил. Когда я при­е­хал (меня в то вре­мя не было в Петер­бур­ге), она мне все рас­ска­зы­ва­ет и для того, что­бы удо­сто­ве­рить меня в под­лин­но­сти фак­та, про­сит, что­бы я сам спро­сил будоч­ни­ка. Будоч­ник этот был в то вре­мя пере­ве­ден куда-то к Алек­сан­дро-Нев­ской лав­ре. Я поехал, отыс­кал его, при ней рас­спра­ши­вал: все ока­за­лось вер­но и точ­но: видел и гово­рил{14}.

Виде­ние матери

После двух­лет­не­го супру­же­ства я лиши­лась мужа. Малют­ка-сын остал­ся мне в отра­ду, и он один при­вя­зы­вал меня к жиз­ни. Уте­ша­ясь его цве­ту­щим здо­ро­вьем, я дума­ла; какая судь­ба неве­до­мая носит­ся над колы­бе­лью тво­ею, дитя мое? Она нераз­га­да­е­ма; но все, чем ты будешь, уже теперь в тебе заклю­ча­ет­ся. Насле­до­вал ли ты бла­го­род­ную душу отца тво­е­го, высо­кие его мыс­ли; или навсе­гда уле­те­ли они от зем­ли? Как бы то ни было, будь счаст­лив хоть теперь, на гру­ди тво­ей мате­ри! Но вско­ре он зане­мог; пяте­ро суток борол­ся он со смер­тью; в жесто­ких тер­за­ни­ях, не зная сна, я обли­ва­ла его горю­чи­ми сле­за­ми и не пере­ста­ва­ла молить­ся о сохра­не­нии его жиз­ни. На шестую ночь недуг, каза­лось, утих: его дыха­ние ста­но­ви­лось сво­бод­нее и он уснул на руках моих. Вдруг сверхъ­есте­ствен­ный блеск осве­тил ком­на­ту; пре­до мною пред­стал луче­зар­ный Ангел. Его сто­пы едва каса­лись зем­ли, взор его был радо­стен, улыб­ка сия­ла на устах его. «Утешь­ся, мать! — ска­зал он мне, и от зву­ка голо­са его серд­це мое востре­пе­та­ло весе­льем. — Я Ангел жиз­ни и при­шел спа­сти тво­е­го сына». При сих сло­вах он кос­нул­ся пер­ста­ми мла­ден­ца, и румя­нец заиг­рал на щеках его, болез­нею изну­рен­ных. В то же вре­мя по дру­гую сто­ро­ну от меня пред­стал дру­гой Ангел. Не лучи, но белое, ров­ное сия­ние обле­ка­ло гла­ву его и стан. Тем­ные рес­ни­цы осе­ня­ли голу­бые очи, и взор его подо­бен был све­ту луны, про­ни­ка­ю­ще­му сквозь зеле­ные вет­ки дерев. «Я Ангел смер­ти, — ска­зал он, — сын твой мне при­над­ле­жит. Не печаль­ся; не надол­го будешь ты раз­лу­че­на с ним: отец зовет его к себе». И Ангел гля­дел на мла­ден­ца с неизъ­яс­ни­мой любо­вью, и лицо мла­ден­ца про­си­я­ло. «Он мой, — воз­ра­зил пер­вый Ангел, — я при­го­то­вил ему бле­стя­щее, вели­ко­леп­ное попри­ще; я наде­лю его кра­со­тою, здра­ви­ем, силою ума и неиз­мен­ным спо­кой­стви­ем души; слад­ка будет речь в устах его и взо­ром будет он власт­во­вать над серд­ца­ми людей; друж­ба не изме­нит ему до позд­них лет; любовь укра­сит его мла­дые годы и откро­ет ему все тай­ные насла­жде­ния жиз­ни; сла­ва увен­ча­ет его на поле бра­ни, граж­дан­ские доб­ле­сти пере­да­дут имя его отда­лен­но­му потом­ству, с име­на­ми дру­зей чело­ве­че­ства!» — «Небес­ный посе­ти­тель! — вос­клик­ну­ла я. — Возь­ми мое­го мла­ден­ца и будь его защи­той!» Тогда Ангел смер­ти про­из­нес сии сло­ва: «Я отни­му от него радо­сти зем­ные; но в заме­ну дам такие бла­га, о кото­рых пове­дать тебе не могу. Кому из вас жизнь не сули­ла сча­стия, и кого не обма­ну­ли ее обо­льще­ния? Не по мне ли тос­ку­ет душою чело­век, когда грусть осе­ня­ет его средь шум­но­го весе­лия, когда любовь истор­га­ет сле­зы из очей его, когда он стре­мит­ся за при­зра­ком сла­вы? От рож­де­ния сво­е­го вы мне при­над­ле­жи­те; но счаст­лив тот, кого из колы­бе­ли я при­нял в свои объятия».

И дол­го спо­ри­ли Анге­лы, и ни один не усту­пал дру­го­му мое­го сына. Нако­нец они усло­ви­лись меж­ду собою, что­бы мла­де­нец сам решил, кому из них хочет при­над­ле­жать. Оба в одно вре­мя про­стер­ли к нему дес­ни­цы. Мла­де­нец про­бу­дил­ся и взо­ра­ми встре­тил Анге­ла жиз­ни; испу­ган­ный неожи­дан­ным виде­ни­ем, он роб­ко при­жал­ся к гру­ди моей, но обод­рен­ный лас­ка­ми Анге­ла засме­ял­ся и заиг­рал на руках моих. Потом погля­дел вокруг себя и уви­дел Анге­ла смер­ти: весе­лье отле­те­ло мгно­вен­но от лица его; дол­го смот­рел он вни­ма­тель­но в гла­за Анге­ла и нако­нец — про­стер к нему с улыб­кою руки, истор­га­ясь непре­одо­ли­мою силою из моих объятий.

Виде­ние исчез­ло; на гру­ди моей лежал мла­де­нец без­жиз­нен­ный{15}.

Виде­ние сына Данте

Гос­по­дин Bescherelle, вид­но маг­ни­тист, назло Париж­ской меди­цин­ской ака­де­мии очень серьез­но рас­ска­зы­ва­ет в «La France littéraire» чудес­ный спо­соб, каким отыс­ка­ли послед­ние три­на­дцать книг «Боже­ствен­ной коме­дии» Данте.

Про­шло уже восемь меся­цев с тех пор, как Гомер Ита­лии при­со­еди­нил­ся в небе к чистым и бла­го­род­ным душам, кото­рые он вос­пе­вал здесь на Зем­ле. Поэ­му его вез­де чита­ли и пре­воз­но­си­ли, имя его пере­ле­та­ло из уст в уста. Но к все­об­ще­му энту­зи­аз­му при­со­еди­ня­лось и сожа­ле­ние: Дан­те, уми­рая, не ска­зал нико­му, где хра­нят­ся послед­ние три­на­дцать пес­ней его «Боже­ствен­ной коме­дии». Тщет­ны были все поис­ки, и уже начи­на­ли думать, что эта руко­пись погиб­ла, когда дво­рец кня­зя Гви­до был раз­граб­лен вско­ре после смер­ти вели­ко­го поэта. Сыно­вья его, Пьет­ро и Яко­по, горь­ко опла­ки­ва­ли эту поте­рю; и, не наде­ясь уже най­ти этих песен, они, усту­пая тре­бо­ва­ни­ям сво­их при­я­те­лей, сами при­ня­лись окан­чи­вать поэ­му отца сво­е­го, пото­му что и они тоже были поэты. Но после мно­гих тщет­ных уси­лий они уже начи­на­ли рас­ка­и­вать­ся в сво­ем дерз­ком пред­при­я­тии, гото­вы были бы отка­зать­ся от него; но их удер­жи­ва­ла мысль, что нечест­но было бы с их сто­ро­ны оста­вить этот свя­щен­ный долг невы­пла­чен­ным. Яко­по еще более бра­та забо­тил­ся об этом и более был огор­чен смер­тию отца. Со вре­ме­ни сво­е­го пре­бы­ва­ния в Равенне, он часто про­во­дил целые ночи у моги­лы Дан­те в церк­ви фран­цис­кан­ских мона­хов. Моло­дой поэт, без­вест­ный сын зна­ме­ни­то­го отца, про­во­дил там дол­гие часы, меч­тал, искал вдохновений.

Одна­жды, погру­жен­ный в поэ­ти­че­ские меч­та­ния, он почти неволь­но при­бли­зил­ся к моги­ле отца. Про­би­ла пол­ночь. Он был один; ничто не нару­ша­ло мол­ча­ния, цар­ство­вав­ше­го в этом свя­щен­ном месте. Толь­ко изред­ка слы­ша­лись уда­ры коло­ко­ла како­го-нибудь отда­лен­но­го мона­сты­ря или лай собак, про­буж­ден­ных тороп­ли­вы­ми шага­ми запоз­да­ло­го про­хо­же­го. Стоя на коле­нях на могиль­ном камне отца сво­е­го, Яко­по был погру­жен в глу­бо­кие раз­мыш­ле­ния; но вско­ре, утом­лен­ный напря­же­ни­ем мыс­лей, он скло­нил­ся голо­вою на сту­пень­ки гроб­ни­цы и заснул сном креп­ким и тяже­лым… Вско­ре он был обра­до­ван при­ят­ным виде­ни­ем. Ему каза­лось, буд­то в гроб­ни­це раз­дал­ся шум, тень отца его вышла и при­бли­зи­лась к нему. Она была покры­та сава­ном осле­пи­тель­ной белиз­ны; в поход­ке ея было неизъ­яс­ни­мое бла­го­род­ство и вели­чие, а из глаз, вдав­лен­ных моги­лою, све­ти­лось пла­мя. При этом виде Яко­по был пора­жен стра­хом; он боял­ся, что это какой-нибудь лжи­вый при­зрак; потом, опра­вив­шись несколь­ко, он упал к ногам сво­е­го роди­те­ля и, в упо­е­нии от радо­сти, схва­тил его оле­де­нев­шую руку и оро­шал ее слезами.

— О, батюш­ка, — вскри­чал он, — неуже­ли вы еще живы?

— Да, — отве­ча­ла зна­ме­ни­тая тень тор­же­ствен­ным голо­сом, — я еще жив, но я живу жиз­нью истин­ною, вечною.

Успо­ко­ен­ный эти­ми сло­ва­ми, моло­дой чело­век прибавил:

— О, свя­щен­ная тень отца мое­го, ска­жи, преж­де, неже­ли ты оста­вил эту юдоль пла­ча, окон­чил ли ты вели­кое тво­ре­ние, плод изгна­ния и мести, заве­щан­ный тобою векам?

— Бла­го­да­ря Богу и моим усиль­ным бде­ни­ям, я окон­чил его и теперь еще тре­пе­щу при этой мыс­ли от радости.

— О, в таком слу­чае, из жало­сти к тво­им несчаст­ным детям, кото­рые томят­ся в тщет­ных уси­ли­ях и, если сла­ва твоя тебе еще доро­га, не потер­пи, что­бы твое бес­смерт­ное тво­ре­ние пере­шло в века непол­ным; пока­жи нам место, где ты, при жиз­ни сво­ей, спря­тал послед­ние три­на­дцать песен тво­ей поэ­мы, кото­рые мы так дол­го и тщет­но искали.

Дан­те, бро­сив на сына взор, испол­нен­ный тро­га­тель­но­го собо­лез­но­ва­ния, сде­лал ему знак, что­бы он за ним сле­до­вал и повел его в спаль­ню, кото­рую зани­мал при жиз­ни своей.

— Здесь, — ска­зал он, ука­зы­вая иссох­шим паль­цем на неболь­шое отвер­стие в стене, — здесь нахо­дит­ся то, чего вы так искали.

Потом, устре­мив на Яко­по послед­ний, про­щаль­ный взгляд, он вскричал:

Siete raccomandato il mio tesoro,
Nell quale i’vivo ancora.
(Пору­че­но тебе мое сокровище,
В кото­ром живу я еще.)

При этих сло­вах тень как бы про­ва­ли­лась в зем­лю и воз­вра­ти­лась в свое веч­ное жилище.

Это про­из­ве­ло на Яко­по такое дей­ствие, что он тот­час проснул­ся. Ему еще слы­шал­ся голос отца. Он смот­рел во все сто­ро­ны, ища взо­ром дра­го­цен­ной тени, кото­рую толь­ко что видел. Но все исчез­ло; перед ним была толь­ко гроб­ни­ца отца его, оза­ря­е­мая сла­бым све­том лам­пы, вися­щей под сво­дом часов­ни. Пора­жен­ный удив­ле­ни­ем, он не зна­ет, что думать. Дей­стви­тель­но ли отец являл­ся, или это были толь­ко гре­зы, обман­чи­вый призрак?

По неко­то­ром раз­мыш­ле­нии ему при­шло в голо­ву, что это небес­ное вдох­но­ве­ние. Испол­нен­ный этой мыс­ли, он выхо­дит из церк­ви и спе­шит к жили­щу Пьет­ро Джи­ар­ди­но, нахо­дя­ще­му­ся на самом краю Равен­ны. Он сту­чит­ся в дверь; ста­рик сам ему отво­ря­ет и удив­ля­ет­ся, что Яко­по при­шел к нему в такое вре­мя. Тот рас­ска­зы­ва­ет ему свое виде­ние и име­нем друж­бы, кото­рая соеди­ня­ла Дан­те с Джи­ар­ди­но, умо­ля­ет его тот­час идти с собой. Пьет­ро не хотел бы отка­зать даже в малей­шей при­хо­ти сыну сво­е­го покой­но­го дру­га, он спе­шит к пала­цу Guido da Polenta за Яко­по, кото­рый бежит с быст­ро­тою сер­ны. Там они, с боль­шою опас­но­стию, про­бра­лись меж­ду раз­ва­ли­на­ми и достиг­ли башен­ки, сто­яв­шей на одном из углов. Каза­лось, что судь­ба хра­ни­ла эту баш­ню, что Про­ви­де­ние осе­ня­ло ее сво­им покро­вом: она одна сто­я­ла пря­мо посе­ре­ди раз­ру­шен­но­го зда­ния. Там Дан­те обык­но­вен­но зани­мал­ся. Едва толь­ко наши энту­зи­я­сты пере­сту­пи­ли порог баш­ни, как вокруг них раз­дал­ся ужас­ный шум и лам­па их вдруг погас­ла, как бы зату­шен­ная неви­ди­мою рукою. Яко­по и ста­рый его това­рищ, в испу­ге, не зна­ли, что им делать: бежать или идти впе­ред; им при­шло в голо­ву, что тут, может быть, скры­ва­ют­ся при­ви­де­ния или раз­бой­ни­ки, кото­рые хотят их умерт­вить. Собрав осталь­ные свои силы, они, тре­пе­ща всем телом, подо­шли к откры­то­му окну, что­бы звать к себе на помощь, и что же они уви­де­ли?.. Стаю сов, кото­рые под­ня­лись, испу­гав­шись их при­бли­же­ния! Они неволь­но засме­я­лись, вспом­нив о сво­ем испу­ге. Яко­по, опра­вив­шись от стра­ха, ста­рал­ся про­брать­ся в каби­нет; но, к несча­стию, луна скры­лась, и ему совер­шен­но невоз­мож­но было прой­ти без све­ту, меж­ду обва­лив­ши­ми­ся каме­нья­ми. Меж­ду тем надеж­да и муже­ство побуж­да­ли его про­дол­жать разыс­ка­ния; он шел ощу­пью; но нако­нец тем­но­та, кото­рая все более и более уве­ли­чи­ва­лась, при­ну­ди­ла его оста­но­вить­ся: идя, не видя куда, он лег­ко бы мог про­ва­лить­ся в какую-нибудь рас­ще­ли­ну. Он уже с час сто­ял тут непо­движ­но: нако­нец солн­це раз­ва­лин (как назы­ва­ют луну поэты) сно­ва появи­лось во всем сво­ем блес­ке на небе и поз­во­ли­ло Яко­по про­дол­жать свои поис­ки. Уже он осмот­рел все углы каби­не­та, и все напрас­но; отча­я­ние уже начи­на­ло овла­де­вать им, как вдруг он заме­тил ввер­ху сте­ны, в углу, род налич­ни­ка. Не мог­ши достать до него, он подо­звал ста­ро­го Пьет­ро, влез на его пле­ча, при­под­нял­ся на цыпоч­ки и с боль­шим тру­дом начал вытас­ки­вать из углуб­ле­ния мно­же­ство бумаг, сырых и изъ­еден­ных чер­вя­ми. Выбрав все, он при­нял­ся рас­смат­ри­вать эти сверт­ки; на одном напи­са­но: Trattato della Monarchia; на дру­гом — Convito; на тре­тьем — Dell’Eloquenza volgare; на чет­вер­том — Vita nuova; a Divina comedia всё нет. Кровь его кипит от доса­ды и нетер­пе­ния. Все уже бума­ги пере­шли через его руки; оста­вал­ся толь­ко один свер­ток, но такой чер­ный и нечи­стый, что он боял­ся до него дотро­нуть­ся. Одна­ко ж, что­бы потом ни в чем не упре­кать себя, он счи­стил с него пау­ти­ну, раз­вер­нул, и что же уви­дел? — Три­на­дцать послед­них песен «Боже­ствен­ной Коме­дии». При виде это­го неожи­дан­но­го сокро­ви­ща, Яко­по был вне себя от радо­сти! Он упал на коле­ни в невы­ра­зи­мом упо­е­нии и, про­ли­вая источ­ни­ки слез, вскри­чал: «Отец мой, бла­го­да­рю Бога, теперь сла­ва твоя будет сиять в пол­ном сво­ем блеске!»

Почти чудес­ное откры­тие этой руко­пи­си было важ­ным про­ис­ше­стви­ем не толь­ко для Фло­рен­ции, но и для всей Ита­лии{16}.

Явле­ние одно­го Гол­ланд­ца, в самую мину­ту сво­ей смер­ти, сото­ва­ри­щам своим

В одном гол­ланд­ском горо­де меж­ду раз­ны­ми граж­да­на­ми учре­жде­но было дру­же­ское вечер­нее собра­ние. Спер­ва, может быть, сле­дуя по сове­сти уза­ко­не­ни­ям сво­е­го клу­ба, а нако­нец, по при­выч­ке, кото­рая, как извест­но, еще силь­нее сове­сти и зако­на, они схо­ди­лись каж­дый вечер исправ­но и точ­но, в назна­чен­ное вре­мя, в назна­чен­ном месте, и с такою же исправ­но­стию и точ­но­стию рас­хо­ди­лись, как ско­ро на дере­вян­ных стен­ных часах, нароч­но для сего в зале собра­ния пове­шен­ных, про­бьет один­на­дцать часов. Таким обра­зом про­шло несколь­ко лет, и чле­ны обще­ства, сбли­жа­ясь вре­мя от вре­ме­ни тес­нее и ста­но­вясь друг дру­гу необ­хо­ди­мее, не отсту­па­ли нико­гда от при­ня­то­го ими правила.

А посе­му не уди­ви­тель­но, что они соску­чи­лись, не видав несколь­ко дней сря­ду в кру­гу сво­ем одно­го сочле­на, кото­рый жил побли­зо­сти того дома, где они соби­ра­лись, и кото­рый не мог при­сут­ство­вать по при­чине сво­ей болезни.

Одна­жды, как насту­пил час рас­хо­дить­ся, и обо всех город­ских и поли­ти­че­ских ново­стях доволь­но наго­во­ри­лись, один из при­сут­ство­вав­ших ска­зал: каков-то в здо­ро­вье доб­рый наш ста­рик Р.? Я слы­шал, что он сего­дня очень дурен, и лекарь ото­звал­ся об нем весь­ма сомнительно.

Ста­ри­ка Р. люби­ли в обще­стве; а пото­му такую весть при­ня­ли с живым соуча­сти­ем и тот­час посла­ли слу­гу наве­дать­ся о состо­я­нии боль­но­го. Послан­ный чрез три мину­ты воз­вра­тил­ся с отве­том, что он лежит при послед­нем изды­ха­нии. Все испу­га­лись, вста­ли с сво­их мест, подо­шли друг к дру­гу, хва­ли­ли боль­но­го и сожа­ле­ли об нем, каж­дый по-своему.

Меж­ду тем отво­ря­ет­ся дверь — и — какой ужас! — блед­ный, мерт­вый при­зрак с померк­ши­ми гла­за­ми и стран­ны­ми тело­дви­же­ни­я­ми тор­же­ствен­но вхо­дит; — потом вдруг, как бес­чув­ствен­ный и ока­ме­не­лый, оста­нав­ли­ва­ет­ся на поро­ге, устре­мив впа­лые гла­за на собра­ние! Не нуж­но упо­ми­нать, что все чле­ны собра­ния от ужа­са лиши­лись язы­ка и дви­же­ния и с сво­ей сто­ро­ны так­же похо­ди­ли на груп­пу ста­туй; но то обсто­я­тель­ство заме­тить долж­но, что в оном страш­ном при­ви­де­нии не мог­ли они не узнать ста­ро­го Р. Спу­стя несколь­ко вре­ме­ни сей при­зрак под­хо­дит к сто­лу и зани­ма­ет то место, на кото­ром он преж­де сего обык­но­вен­но сажи­вал­ся в собра­нии; берет пустую кури­тель­ную труб­ку, лежав­шую там на сто­ле, и под­но­сит ее ко рту. В ту мину­ту начи­на­ет бить на дере­вян­ных часах один­на­дцать; труб­ка выпа­да­ет из рук его и раз­би­ва­ет­ся; при­ви­де­ние сидит, вслу­ши­ва­ет­ся, и когда про­би­ло один­на­дцать, то оно под­ни­ма­ет­ся и исчезает.

Как ско­ро чле­ны собра­ния опом­ни­лись, то посла­ли слу­гу в дру­гой раз к боль­но­му. Ответ при­не­сен тот, что боль­ной в эту мину­ту скон­чал­ся{17}.

При­зра­ки и видения

Душа дей­ству­ет на тело, а тело в свою оче­редь дей­ству­ет на душу, и что­бы соста­вить себе неко­то­рое поня­тие о поло­же­нии рас­стро­ен­ной души, надоб­но иссле­до­вать физи­че­ские усло­вия, необ­хо­ди­мые для достав­ле­ния мыс­лям ясно­сти и точности.

Напрас­но вооб­ще пола­га­ют, что мы видим гла­зом, слы­шим ухом, ощу­ща­ем вкус язы­ком. Насто­я­щее место всех этих раз­лич­ных ощу­ще­ний нахо­дит­ся в моз­ге; а глаз, ухо и язык суть толь­ко орга­ны, спо­соб­ные вос­при­ни­мать впе­чат­ле­ния внеш­них пред­ме­тов и пере­да­вать их моз­гу, в кото­ром они дела­ют­ся ощу­ще­ни­я­ми. Пред­мет, пора­жая орган внеш­не­го чув­ства, про­из­во­дит потря­се­ние в нер­вах орга­на. Это потря­се­ние пере­хо­дит путем нер­ва в мозг; соот­вет­ствен­ное тому потря­се­ние совер­ша­ет­ся в моз­ге и пере­да­ет­ся душе, и это потря­се­ние души мы выра­жа­ем сло­вом «ощу­ще­ние». Идеи суть толь­ко копии ощу­ще­ний: это воз­об­нов­ле­ния преж­них ощу­ще­ний, отли­ча­ю­щи­е­ся от насто­я­щих и совре­мен­ных мень­шею сте­пе­нью напряжения.

Таким обра­зом, пер­вое отправ­ле­ние моз­га есть ощу­ще­ние, sensation вто­рое будет, если мож­но так выра­зить­ся, мыс­ле­тво­ре­ние, ideatio, и, нако­нец, вза­им­ные дей­ствия и про­ти­во­дей­ствия этих двух явле­ний, извест­ные под име­нем мыш­ле­ния. Глав­ный спо­соб, посред­ством кото­ро­го про­из­во­дит­ся мыш­ле­ние, есть соче­та­ние мыс­лей, или так назы­ва­е­мое мыслес­цеп­ле­ние, — свой­ство души, кото­рое дает ей воз­мож­ность сбли­жать и соеди­нять вос­при­ня­тые ощу­ще­ния и сде­лан­ные по ним идеи, так что если по совер­ше­нии тако­го соче­та­ния или соеди­не­ния воз­об­но­вит­ся одно какое-нибудь из преж­них ощу­ще­ний или идей, оно тот­час вызы­ва­ет все ощу­ще­ния или идеи, с кото­ры­ми пер­во­на­чаль­но было в свя­зи. Эта спо­соб­ность мыслес­цеп­ле­ния дей­ству­ет пра­виль­но, одно­об­раз­но и опре­де­ли­тель­но, пока она не рас­стро­е­на. Так, напри­мер, когда дей­ствия мыслес­цеп­ле­ния исправ­ны, идеи, вызы­ва­е­мые им из про­шед­ше­го, воз­ни­ка­ют в нас все­гда в извест­ном поряд­ке, кото­рый обык­но­вен­но быва­ет тот самый, по кото­ро­му рож­да­лись ощу­ще­ния; то есть если ощу­ще­ния ABC вос­при­ня­ты душою в поряд­ке этих букв, то при воз­об­нов­лен­ной идее В воз­ник­нет сле­ду­ю­щая идея С, но не А; сверх того воз­ник­но­ве­ние идей, вызы­ва­е­мых их сцеп­ле­ни­ем, про­ис­хо­дит с извест­ной быст­ро­тою, за пре­де­ла­ми кото­рой мыс­ли дела­ют­ся сбив­чи­вы­ми. Для про­из­ве­де­ния ощу­ще­ния надоб­но, что­бы внеш­ний пред­мет уда­рил­ся в орган чув­ства с неко­то­рою силою, но если сила слиш­ком вели­ка, пред­мет вме­сто чисто­го ощу­ще­ния про­из­ве­дет толь­ко боль. Точ­но так же, если ряд идей, вызы­ва­е­мых мыслес­цеп­ле­ни­ем, не воз­ни­ка­ет с неко­то­рою сте­пе­нью живо­сти, оне пред­ста­вят душе сбор одних смут­ных обра­зов, а если, напро­тив, оне слиш­ком живы, то дела­ют­ся не спо­соб­ны­ми к обра­зо­ва­нию сти­хий ясной мысли.

Мозг толь­ко тогда может вос­при­нять чув­ствен­ные впе­чат­ле­ния, сооб­ща­е­мые ему нер­ва­ми, пре­вра­щать их в ощу­ще­ния и идеи, соче­тать и воз­об­нов­лять их, когда он нахо­дит­ся в здо­ро­вом состо­я­нии. Глав­ные дея­те­ли, содер­жа­щие мозг в здо­ро­вом состо­я­нии, суть его орга­ни­че­ские нер­вы и его кро­ве­нос­ные сосу­ды. Мозг, так же как и про­чие орга­ны, содер­жит­ся в здо­ро­вье посред­ством про­цес­са пита­ния, кото­рым управ­ля­ют орга­ни­че­ские нер­вы. Если посе­лит­ся рас­строй­ство в орга­ни­че­ских нер­вах, веще­ство моз­га может под­верг­нуть­ся изме­не­ни­ям, кото­рые про­из­ве­дут болез­ни, до того мно­го­раз­лич­ные, что мы не будем исчис­лять здесь даже их назва­ний: заме­тим толь­ко, что самая лег­кая болезнь моз­га может сде­лать­ся пре­пят­стви­ем к про­яв­ле­нию ясной и здо­ро­вой мыс­ли. Ход мыслес­цеп­ле­ния может быть рав­но­мер­но воз­му­щен рас­строй­ством обра­ще­ния кро­ви в моз­го­вых сосу­дах. Если не допу­стить к моз­гу обык­но­вен­но­го при­то­ка кро­ви, бес­чув­ствен­ность будет непо­сред­ствен­ным след­стви­ем этой оста­нов­ки; сде­ла­ет­ся обмо­рок и потом вско­ре при­клю­чит­ся смерть, в слу­чае, что не най­дут сред­ства вос­ста­но­вить обра­ще­ние жиз­нен­ной вла­ги. Если напро­тив кро­во­об­ра­ще­ние будет уско­ре­но более извест­ной меры, это излиш­нее воз­буж­де­ние не про­из­ве­дет бес­чув­ствен­но­сти, одна­ко же про­яв­ле­ние мыс­ли будет воз­му­ще­но бес­ко­неч­но раз­лич­ным образом.

Нет, может быть, ни одной болез­ни, кото­рая более или менее не мог­ла бы про­из­ве­сти рас­строй­ства в дей­стви­ях орга­ни­че­ских нер­вов моз­га; отправ­ле­ния их под­вер­га­ют­ся неис­прав­но­сти наи­бо­лее от болез­ней брюш­ных внут­рен­но­стей, осо­бен­но пище­при­ем­но­го кана­ла, и еще более желуд­ка; то же след­ствие про­из­во­дят неко­то­рые болез­ни пече­ни и бры­жей­ных желез. Мы ска­за­ли, что как уско­ре­ние, так и оста­нов­ка кро­во­об­ра­ще­ния в моз­го­вых кров­ных сосу­дах все­гда про­из­во­дит сбив­чи­вость в ощу­ще­ни­ях, след­ствен­но и в иде­ях, и во всех дей­стви­ях души. Раз­лич­ные физи­че­ские дея­те­ли, так же как болез­ни, дают нача­ло рази­тель­ным при­ме­рам это­го рода: таким обра­зом вды­ха­ние газа азо­ти­стой оки­си про­из­во­дит все послед­ствия уско­рен­но­го кро­во­об­ра­ще­ния. Лишь толь­ко про­ник­нет азо­ти­стая окись в лег­кие, пульс начи­на­ет бить­ся с боль­шим напря­же­ни­ем, пол­нее и быст­рее, и соот­вет­ствен­ная это­му пере­ме­на про­ис­хо­дит в умствен­ных отправ­ле­ни­ях. Ощу­ще­ния ста­но­вят­ся живее; чув­стви­тель­ность ося­за­ния уси­ли­ва­ет­ся; зре­ние быва­ет напол­не­но осле­пи­тель­ны­ми искра­ми; слух дела­ет­ся тонь­ше; при­ят­ные и необык­но­вен­но живые вос­по­ми­на­ния с быст­ро­тою тол­пят­ся в душе. Из людей, вды­хав­ших этот газ, один срав­ни­вал свои ощу­ще­ния с теми, кото­рые он чув­ство­вал при пред­став­ле­нии геро­и­че­ских сцен на теат­ре; дру­гой гово­рил, что они напо­ми­на­ли ему впе­чат­ле­ния, про­из­ве­ден­ные в нем кон­цер­том, дан­ным в память Ген­де­ля, когда семь­сот музы­каль­ных инстру­мен­тов друж­но огла­ша­ли сво­и­ми зву­ка­ми сво­ды Вест­мин­стер­ско­го аббатства…

Из при­ве­ден­ных фак­тов мож­но удо­сто­ве­рить­ся, что неко­то­рые умы име­ют силь­ное есте­ствен­ное направ­ле­ние состав­лять себе обра­зы все­го того, что воз­буж­да­ет их вни­ма­ние и уча­стие, и что дру­гие име­ют направ­ле­ние пред­став­лять себе с необык­но­вен­ною живо­стью минув­шие впе­чат­ле­ния. «Я пом­ню, — гово­рит док­тор Фер­ри­ер, — что четыр­на­дца­ти­лет­ним маль­чи­ком, вся­кий раз, когда днем я гля­дел на какой-нибудь зани­ма­тель­ный пред­мет, роман­ти­че­скую раз­ва­ли­ну, кра­си­вый замок, воен­ный парад и потом вхо­дил вече­ром в тем­ную ком­на­ту, вся виден­ная мною сце­на пред­став­ля­лась мне в таком блес­ке как сре­ди бело­го дня и в тече­ние несколь­ких минут носи­лась пере­до мною. Я убеж­ден, что печаль­ные или страш­ные виды пред­став­ля­лись бы уму точ­но таким же обра­зом после домаш­них непри­ят­но­стей тенью обще­ствен­ных ужа­сов». Есть люди, кото­рые совсем не пом­нят сво­е­го лица и не име­ют об нем поня­тия, и напро­тив того есть такие — при­ме­ры это­го неред­ки, — что видят себя как в зер­ка­ле вся­кий раз, когда взду­ма­ют. Неко­то­рые живо­пис­цы в состо­я­нии напи­сать свой порт­рет на память, что без подоб­ной спо­соб­но­сти было бы невоз­мож­ным. При извест­ном рас­строй­стве умствен­ных направ­ле­ний, осо­бен­но боль­шом и быст­ром при­ли­ве кро­ви в моз­го­вые кров­ные сосу­ды, спо­соб­ность эта при­об­ре­та­ет у них новую силу, и они видят себя в при­зра­ке. Один из адъ­ютан­тов гра­фа М. послан был сво­им гене­ра­лом ночью, часу в один­на­дца­том, в кан­це­ля­рию за бума­га­ми, и, вхо­дя со све­чою в ком­на­ту, в кото­рой обык­но­вен­но сам зани­мал­ся, уви­дел за сво­им сто­лом себя само­го, то есть свой образ, кото­рый писал на месте его. Он несколь­ко раз воз­вра­щал­ся туда в сопро­вож­де­нии дру­гих, и виде­ние вся­кий раз повто­ря­лось с теми обсто­я­тель­ства­ми. Фено­мен этот дав­но изве­стен про­сто­му наро­ду, кото­рый во мно­гих стра­нах верит в суще­ство­ва­ние двой­ни­ков. Нако­нец мож­но еще при­ве­сти весь­ма любо­пыт­ный слу­чай, кото­рый док­тор Гуфе­ланд рас­ска­зы­ва­ет в сво­ем жур­на­ле со все­ми меди­цин­ски­ми подроб­но­стя­ми. Один из бер­лин­ских жите­лей был с неко­то­ро­го вре­ме­ни пре­сле­ду­ем виде­ни­я­ми; сна­ча­ла яви­лись ему два при­зра­ка; потом чис­ло их ста­ло умно­жать­ся; и нако­нец дошло до того, что регу­ляр­но в шесть часов вече­ра целая тол­па мни­мых гостей, муж­чин и жен­щин, при­хо­ди­ла гулять кру­гом ком­на­ты, и каж­дый из них, про­хо­дя мимо стра­даль­ца, учти­во кла­нял­ся ему. После раз­ных опы­тов изба­вить его от это­го муче­ния, взду­ма­ли пустить ему кровь во вре­мя самой про­гул­ки духов: по мере того, как кровь исте­ка­ла, при­зра­ки блед­не­ли, реде­ли, рас­се­и­ва­лись и, нако­нец, исчез­ли. Это обсто­я­тель­ство реши­тель­но при­во­дит нас к тому, что мы ска­за­ли в нача­ле ста­тьи о дей­ствии на мозг уско­рен­но­го кро­во­об­ра­ще­ния и пре­ис­пол­не­ния кро­вью его сосудов.

Неко­то­рые состо­я­ния тела и неко­то­рые душев­ные чув­ство­ва­ния силь­но пред­рас­по­ла­га­ют к воз­об­нов­ле­нию минув­ших впе­чат­ле­ний, меж­ду тем как непо­сред­ствен­ная при­чи­на это­го воз­об­нов­ле­ния обык­но­вен­но заклю­ча­ет­ся в каком-нибудь внеш­нем пред­ме­те, дей­ству­ю­щем на чув­ство или на вооб­ра­же­ние при обсто­я­тель­ствах, бла­го­при­ят­ных иллю­зии. Это-то и про­из­во­дит при­ви­де­ния: сле­ду­ю­щее про­ис­ше­ствие послу­жит тому при­ме­ром. Один путе­ше­ствен­ник, ехав­ший в глу­ши Шот­лан­дии, застиг­нут был ноч­ною порою и искал госте­при­им­ства в уеди­нен­ной хижине. Хозяй­ка, вво­дя его в ком­на­ту, назна­чен­ную для ноч­ле­га, пред­ва­ри­ла его с таин­ствен­ным видом, что окно неплот­но при­тво­ря­ет­ся. Он осмот­рел его и нашел, что сте­на была про­ло­ма­на для рас­ши­ре­ния окна. На вопрос о при­чине это­го повре­жде­ния ему ска­за­ли, что раз­нос­чик, квар­ти­ро­вав­ший в этой ком­на­те, за несколь­ко вре­ме­ни пове­сил­ся здесь за две­рью: по суе­ве­ри­ям того края нель­зя было выно­сить тела само­убий­цы в две­ри, а окно было слиш­ком тес­но; так надоб­но было его рас­ши­рить. Рас­ска­зы­вая про эти обсто­я­тель­ства, ему намек­ну­ли око­лич­но­стя­ми, что тень несчаст­но­го висель­ни­ка с той поры явля­ет­ся в этой ком­на­те. Путе­ше­ствен­ник раз­ло­жил свое ору­жие под­ле себя и, при­го­то­вив­шись на вся­кий слу­чай, лег в постель, но с чув­ством како­го-то бес­по­кой­ства. Толь­ко он заснул, при­гре­зи­лось ему во сне страш­ное виде­ние; он вско­чил и схва­тил писто­лет. Оки­нув в испу­ге гла­за­ми ком­на­ту, он уви­дел при месяч­ном све­те сто­я­щий у окна труп, покры­тый сава­ном. С вели­ким тру­дом собрал он в себе всю свою бод­рость, что­бы подой­ти к гро­бо­во­му бро­дя­ге, кото­ро­го он ясно видел все чер­ты до малей­ших подроб­но­стей погре­баль­но­го обла­че­ния. Он про­вел по нем рукой: ниче­го не было; он воро­тил­ся зыб­ки­ми шага­ми к кро­ва­ти. Спу­стя несколь­ко вре­ме­ни, в кото­рое он ста­рал­ся укре­пить свои умствен­ные силы, он повто­рил разыс­ка­ния, и нако­нец нашел, что страх его про­ис­хо­дил от опти­че­ско­го обма­на. Лун­ные лучи, про­хо­дя через выло­ман­ное окно, обра­зо­ва­ли дан­ную струю све­та, а вооб­ра­же­ние, раз­го­ря­чен­ное вечер­ним рас­ска­зом и ноч­ным сно­ви­де­ни­ем, с жесто­кою вер­но­стью при­да­ло этой струе все подо­бия мерт­во­го тела, при­го­тов­лен­но­го к погребению.

Осо­бен­ное состо­я­ние тело­сло­же­ния, извест­ное под име­нем «пред­рас­по­ло­же­ния», физи­че­ско­го или нрав­ствен­но­го, спо­соб­ству­ет не толь­ко к обще­му направ­ле­нию умствен­ных спо­соб­но­стей на состав­ле­ние этих при­зра­ков, но часто опре­де­ля­ет даже осо­бен­ные свой­ства, с кото­ры­ми они появ­ля­ют­ся. Это пред­рас­по­ло­же­ние раз­лич­но, смот­ря по чело­ве­ку; и одна и та же болез­не­твор­ная при­чи­на может вызвать самые раз­лич­ные обра­зы. Вды­ха­ние азо­ти­стой оки­си, как мы уже виде­ли, воз­буж­да­ет в наи­боль­шей части слу­ча­ев пред­став­ле­ния при­ят­но­го свой­ства и про­из­во­дит соот­вет­ствен­ные ощу­ще­ния; но в неко­то­рых слу­ча­ях оно напро­тив пред­став­ля­ет вооб­ра­же­нию страш­ные пред­ме­ты и про­из­во­дит на чело­ве­че­скую систе­му тягост­ные дей­ствия; то же самое мож­но ска­зать о вся­кой болез­не­твор­ной при­чине. Доче­ри Кар­ла Ли яви­лось, око­ло двух часов утра, меж­ду зана­ве­сом ея кро­ва­ти и изго­ло­вьем, виде­ние в обра­зе малень­кой жен­щи­ны, кото­рая, назвав себя ея мате­рью, ска­за­ла ей, что она счаст­ли­ва в раю и что в пол­день того же дня дочь соеди­нит­ся там с нею. Деви­ца тот­час после это­го раз­бу­ди­ла свою гор­нич­ную, веле­ла подать себе одеть­ся и пошла в свой каби­нет, отку­да вышла не ранее девя­ти часов, выно­ся запе­ча­тан­ное пись­мо к сво­е­му отцу. Она вру­чи­ла пись­мо сво­ей тет­ке, леди Эве­рард, уве­до­ми­ла ее о при­клю­че­нии с собою, и про­си­ла пере­дать пись­мо отцу тот­час по ея смер­ти. Потом она при­зва­ла сво­е­го духов­ни­ка, что­бы он про­чи­тал над нею молит­вы, и когда он кон­чил, она взя­ла гита­ру и псал­тырь и, сев­ши на стул, про­пе­ла несколь­ко псал­мов так мило и таким пре­вос­ход­ным обра­зом, что ея музы­каль­ный учи­тель, тут же быв­ший, остал­ся в вос­хи­ще­нии. В самый пол­день она села в широ­кие крес­ла и, вздох­нув­ши раза два, скон­ча­лась. В этом при­ме­ре мы видим, что меч­та про­из­ве­ла на неж­ное и вос­при­им­чи­вое вооб­ра­же­ние столь силь­ное впе­чат­ле­ние, что оно пре­сек­ло самую жизнь. Турец­кая исто­рия заклю­ча­ет в себе два подоб­ные при­ме­ра дей­ствия пора­жен­но­го вооб­ра­же­ния над жиз­нию сла­бых умом и изне­жен­ных сул­та­нов. Пред­ста­вим теперь слу­чай, совер­шен­но про­ти­во­по­лож­ный, с неустра­ши­мым асес­со­ром Вест­мин­стер­ско­го собра­ния, кото­рый, при появ­ле­нии зло­го духа, отде­лал его с над­мен­ным пре­зре­ни­ем, очень уди­вив­шим сата­нин­ское могу­ще­ство. В одну лун­ную ночь диа­вол подо­шел к его изго­ло­вью. Асес­сор ждал несколь­ко минут, не взду­ма­ет ли черт чего-нибудь ему ска­зать или сде­лать; но видя его непо­движ­ным, он сам начал с ним бесе­ду и ска­зал: «Если тебе нече­го здесь делать, так уби­рай­ся, мне недо­суг». И он пово­ро­тил­ся на дру­гой бок. Есть мно­го при­ме­ров, кото­рые дока­зы­ва­ют, что образ, при­ни­ма­е­мый при­зра­ка­ми, име­ет чаще все­го близ­кое отно­ше­ние к пред­ме­там, зани­мав­шим ум немно­го преж­де их появления.

Один писа­тель гово­рит, в Николь­со­но­вом «Philosophical Journal», что он был пре­сле­до­ван страш­ны­ми виде­ни­я­ми и что, нако­нец, стал при­ме­чать неко­то­рую связь меж­ду эти­ми явле­ни­я­ми и пред­ше­ство­вав­ши­ми мыс­ля­ми. Осно­вы­ва­ясь на этом заме­ча­нии, он начал серьез­но зани­мать­ся дру­ги­ми пред­ме­та­ми, что­бы удо­сто­ве­рить­ся, не заме­нить ли ими при­зра­ков, кото­рые его тре­во­жи­ли. В ту самую мину­ту, когда эти страш­ные фигу­ры пред­став­ля­лись ему во всей отвра­ти­тель­но­сти, он стал вооб­ра­жать зеле­не­ю­щие ланд­шаф­ты и вели­ко­леп­ные двор­цы; он про­дол­жал свои уси­лия и ста­рал­ся доста­вить вооб­ра­жа­е­мым кар­ти­нам наи­бо­лее сход­ства одним с дру­ги­ми. Нако­нец, в самом деле, хотя по исте­че­нии доволь­но зна­чи­тель­но­го вре­ме­ни, появи­лось пред ним живо­пис­ное место­по­ло­же­ние, с хол­ма­ми, доли­на­ми и поля­ми; эта деко­ра­ция была сме­не­на дру­гою, потом еще новою, и так далее, до бес­ко­неч­но­сти. Кар­ти­ны явля­лись совер­шен­но в то же вре­мя, когда бы сле­до­ва­ло являть­ся при­ви­де­ни­ям и точ­но таким же обра­зом. Вско­ре сель­ские кар­ти­ны были сме­не­ны явле­ни­я­ми книг, пер­га­ме­нов и печат­ных листов. Писа­тель при­бав­ля­ет, что он после это­го был так убеж­ден в свя­зи сво­их мыс­лей с эти­ми иллю­зи­я­ми, что нако­нец мог видеть в вооб­ра­же­нии все, что ему было угод­но. Нет ниче­го спра­вед­ли­вее, что виде­ния это­го рода вос­при­ни­ма­ют отте­нок того ума, кото­ро­му они пред­став­ля­ют­ся: мы виде­ли Нико­лая, умно­го чело­ве­ка и фило­со­фа, кото­ро­му явля­лись толь­ко муж­чи­ны, жен­щи­ны и живот­ные в их есте­ствен­ных обра­зах, меж­ду тем как суе­вер­ные люди видят чудо­ви­ща и чер­тей в самых фан­та­сти­че­ских фор­мах. Нико­лай Реми, совет­ник Ген­ри­ха II, гер­цо­га Лота­ринг­ско­го, в сво­ем стран­ном сочи­не­нии, под назва­ни­ем «Демо­на­ла­трия», в кото­ром при­ве­де­ны око­ло девя­ти­сот судеб­ных иссле­до­ва­ний о чаро­дей­стве, опи­сы­ва­ет с вели­чай­ши­ми подроб­но­стя­ми образ, осан­ку и одеж­ду чер­тей; но как эти опи­са­ния пред­став­ля­ют пора­зи­тель­ное сход­ство с гру­бы­ми изва­я­ни­я­ми и живо­пис­ны­ми кар­ти­на­ми Сред­них веков, то оче­вид­но, что их фигу­ры бес­пре­рыв­но носи­лись в уме несчаст­ных, осуж­ден­ных за кол­дов­ство. Там ска­за­но, что у чер­тей лицо чер­ное, гла­за впа­лые и свер­ка­ю­щие, длин­ный рот, дыха­ние, напи­тан­ное серою, руки кос­ма­тые и ког­ти­стые, ноги копыт­ча­тые и раз­дво­ен­ные. Ино­гда они при­ни­ма­ли на себя вид духов, сидя­щих на огнен­ной колес­ни­це, или пока­зы­ва­лись вер­хом на адском дра­коне, дер­жа в пра­вой руке ехид­ну; ино­гда появ­ля­лись с льви­ною голо­вою, гуси­ны­ми лапа­ми и кон­ским хво­стом; ино­гда с воро­ньею голо­вою, вер­хом на рос­лом вол­ке. Но нет воз­мож­но­сти исчис­лить все страш­ные виды, в кото­рых чер­ти пред­став­ля­лись не толь­ко вооб­ра­же­нию наро­да, но и его чув­ствам. Люди виде­ли их вез­де, на цер­ков­ных сте­нах, на пане­лях част­ных домов, на обще­ствен­ных зда­ни­ях вся­ко­го рода. «Слу­жан­ки наших мате­рей, — гово­рит Реги­нальд Скот, — так настра­ща­ли нас ужас­ны­ми рас­ска­за­ми о чер­те с рога­ми на голо­ве, с пла­ме­нем во рту, с хво­стом у око­неч­но­сти спи­ны, с гла­за­ми как мая­ки, с соба­чьи­ми зуба­ми, с мед­ве­жьи­ми лапа­ми, с телом как у ара­па и с рыком, подоб­ном льви­но­му, что мы вздра­ги­ва­ем вся­кий раз, когда слы­шим какой-нибудь необы­чай­ный стук или шум».

Долж­но ли удив­лять­ся, что эти отвра­ти­тель­ные при­ви­де­ния про­из­во­ди­ли неиз­гла­ди­мое впе­чат­ле­ние на души сла­бые и неве­же­ствен­ные, и что даже на умы силь­ные и про­све­щен­ные име­ли они такое вли­я­ние, кото­рое не все­гда мож­но было одо­леть? Долж­но ли удив­лять­ся, что при дей­ствии физи­че­ских болез­ней, ощу­ще­ния и идеи при­об­ре­та­ли столь силь­ное напря­же­ние, что пре­воз­мо­га­ли дей­стви­тель­ные впе­чат­ле­ния, и что тогда при­зра­ки явля­лись в уеди­не­нии, были слы­ши­мы в бурях, при­ни­ма­ли гроз­ный вид в гре­зах пре­ступ­ни­ка и радо­ва­ли ангель­скою улыб­кою в сно­ви­де­ни­ях невинного?

Извест­но, что духи явля­ют­ся обык­но­вен­но в тех самых пла­тьях, кото­рые они носи­ли при жиз­ни; прав­да, что ино­гда они оде­ты в белом; но это клад­бищ­ные мерт­ве­цы, кото­рым не пред­сто­ит устро­ить на зем­ле ниче­го важ­но­го и кото­рые появ­ля­ют­ся или для заба­вы пуб­ли­ки, или что­бы поме­шать како­му-нибудь пья­но­му мужи­ку наткнуть­ся на их моги­лы{18}.

Глава XXII

«Вери­ли в двой­ни­ки, т. е. при­зра­ки, схо­жие с живым чело­ве­ком и являв­ши­е­ся в зна­ме­на­тель­ные момен­ты жиз­ни его»{1}

Есть­ли чело­век себя дру­го­го уви­дит, то неот­мен­но дол­жен ожи­дать себе смер­ти, особ­ли­во еже­ли при­ви­де­ние кого к себе зовет или манит{2}.

Слу­чаи самосебявидений

В Кие­ве граф Сиве­ре зани­мал высо­кий пост в 1770‑х годах, во вре­мя 1‑й вой­ны с Тур­ка­ми, при И[мператрице] Ека­те­рине II. Жена его, Ната­лья Ива­нов­на, отсут­ству­ю­щая, была види­ма мно­ги­ми людь­ми и часо­вы­ми, как буд­то ходи­ла по ком­на­там и сто­я­ла перед зер­ка­лом, что и сам муж видел. Одна­жды уго­во­рил он ее остать­ся дома, что­бы самой видеть такое явле­ние. Она, лежа на посте­ли, чита­ла кни­гу, вдруг две­ри рас­тво­ря­ют­ся, и она видит себя еду­щею вер­хом. Ната­лья Ива­нов­на, не оро­бев, спра­ши­ва­ет при­зра­ка: «Когда я умру?» При­зрак, имев­ший в руке кни­гу, начал пере­во­ра­чи­вать листы и назна­чил месяц и чис­ло, но не объ­явил года и потом исчез. Хотя Г‑жа Сиве­ре была не суе­вер­на, одна­ко по самую свою смерть боя­лась того меся­ца и чис­ла. Она жила после того дол­го, но умер­ла в назна­чен­ном меся­це и числе.

У Нико­лая Пет­ро­ви­ча Нику­ли­на, живу­ще­го Мос­ков­ской губер­нии Клин­ско­го уез­да в сель­це Щекине, жил сту­дент Иван Федо­ро­вич Доб­ро­хо­тов. Одна­жды, по обык­но­ве­нию сво­е­му, он пошел после обе­да отды­хать в бесед­ку. Проснув­шись, он видит на полу лежа­ще­го чело­ве­ка, подоб­но­го себе цве­том волос и оде­я­ни­ем. По мере того, как он под­ни­мал голо­ву с подуш­ки, так и при­ви­де­ние под­ни­ма­ло свою голо­ву. Тот ляжет и при­ви­де­ние так­же. Доб­ро­хо­тов встал, и при­ви­де­ние вста­ло. Доб­ро­хо­тов пошел, и оно тоже; посре­дине ком­на­ты они сошлись, Доб­ро­хо­тов вышел из бесед­ки, что­бы идти к дому, и при­ви­де­ние пошло за ним. У самых ворот дома, как Доб­ро­хо­тов пере­шаг­нул воро­та, то при­ви­де­ние нача­ло исче­зать в его гла­зах и про­па­ло. Он при­шел в ужас и поблед­нел. Когда спро­си­ли его о при­чине заме­ша­тель­ства, он рас­ска­зал хозя­и­ну со все­ми тут быв­ши­ми свое про­ис­ше­ствие. На дру­гой день, когда, проснув­шись, вста­ли, то нашли его умершим.

В обод­ре­ние тех, кто уви­дел бы себя, рас­ска­жу из сво­их запи­сок: в 1841 году я ездил по Яро­слав­ской губер­нии вме­сте с извест­ным нашим архео­ло­гом, П. И. Сав­ва­и­то­вым, сле­дя тече­ние реки Сити, при коей было извест­ное сра­же­ние с тата­ра­ми в 1238 году. Око­ло Крас­но­го Хол­ма, вече­ром, мы заеха­ли в Анто­ни­ев­ский мона­стырь. Игу­мен при­гла­сил нас в свое жили­ще. Павел Ива­но­вич вышел на бал­кон и вдруг воро­тил­ся, гово­ря мне, что он видел себя. Это­му про­шло с лиш­ком 30 лет, и, сла­ва Богу, он здрав­ству­ет: мы ожи­да­ем даже, что он ско­ро издаст вновь Ново­го­род­скую лето­пись{3}.

* * *

В Москве он (архи­манд­рит Поли­карп. — Е. Л.) про­жил недол­го: 10 янва­ря 1837 года он скон­чал­ся от чахот­ки… С лиш­ком за год до сво­ей смер­ти, нахо­дясь в бодр­ствен­ном состо­я­нии, он видел перед собою само­го себя, испу­гал­ся и ска­зал: «Вид­но, мне недол­го жить»{4}.

* * *

Потом раз­го­во­ри­лись мы к чему-то, что Гри­бо­едов был лич­но храбр.

— А зна­е­те ли, — ска­зал Жандр, — что он был поря­доч­но суе­ве­рен, и это объ­яс­ня­ет­ся, если хоти­те, его живой поэ­ти­че­ской нату­рой. Он верил суще­ство­ва­нию како­го-то выс­ше­го мира и все­му чудес­но­му. Раз при­хо­дит ко мне весь блед­ный и рас­стро­ен­ный. «Что с тобой?» — «Чуде­са, да и толь­ко, толь­ко чуде­са сквер­ные». — «Да гово­ри, пожа­луй­ста». — «Вы с Вар­ва­рой Семе­нов­ной все утро были дома?» — «Все утро». — «И нику­да не выхо­ди­ли?» — «Нику­да». — «Ну, так я вас обо­их сей­час видел на Синем мосту». Я ниче­му сверхъ­есте­ствен­но­му не верю, и рас­сме­ял­ся над его сло­ва­ми и тре­во­гой. «Смей­ся, — гово­рит, — пожа­луй, а зна­ешь ли, что со мной было в Тифли­се?» — «Гово­ри». — «Иду я по ули­це и вижу, что в самом кон­це ее один из тамош­них моих зна­ко­мых ее пере­шел. Тут, конеч­но, нет ниче­го уди­ви­тель­но­го, а уди­ви­тель­но то, что этот же самый гос­по­дин наго­ня­ет меня на ули­це и начи­на­ет со мной гово­рить. Как тебе пока­жет­ся?.. Через три дня он умер». — «Ста­ло быть, и мы с Вар­ва­рой Семе­нов­ной умрем?» — «Ниче­го не знаю, а толь­ко ты ей не ска­зы­вай». — «Пустя­ки, бра­тец…» И в самом деле вышли пустя­ки: видел он нас на Синем мосту в 1824 году, Вар­ва­ра Семе­нов­на умер­ла в 1846 году, а я, как види­те, до сих пор жив. Но он все­му это­му верил{5}.

* * *

В 1810 году к Пуш­ки­ным собра­лись, по слу­чаю ли име­нин Сер­гея Льво­ви­ча или жены его (мать поза­бы­ла), гости. Стра­дая зуб­ной болью, Сер­гей Льво­вич высы­ла­ет камер­ди­не­ра с изви­не­ни­ем, что явить­ся к чаю не может. Обще­ство зани­ма­ет Надеж­да Оси­пов­на раз­ны­ми забав­ны­ми анек­до­та­ми, при­чем изощ­ря­ет все свое ост­ро­умие насчет род­ствен­ниц мужа — Чиче­ри­ных, из кото­рых одну она про­зва­ла гор­буш­кой, дру­гую — кри­куш­кой, тре­тью — дур­нуш­кой. Тогда сидя­щая за само­ва­ром, радом с Надеж­дой Оси­пов­ной, мать ее, Марья Алек­се­ев­на Ган­ни­бал, пода­ет ей зна­ки пре­кра­тить ядо­ви­тые шут­ки, но дочь, не уни­ма­ясь, хохо­чет над сво­и­ми же остро­та­ми до упа­ду. Марья Алек­се­ев­на повто­ря­ет свою мими­ку и, нако­нец, выве­ден­ная из тер­пе­ния, гово­рит: «Как не стыд­но тебе, Надя, сме­ять­ся над его род­ны­ми», — при­чем пока­зы­ва­ет доче­ри на порож­ний стул. Дочь не пони­ма­ет, смот­рит на мать и гово­рит ей, про­дол­жая ост­рить: «Ну что ж такое? Разу­ме­ет­ся, все три смеш­ны: гор­буш­ка, кри­куш­ка, дурнушка!»

Меж­ду тем вот что было при­чи­ною и жестов, и уве­ща­ния Марьи Алек­се­ев­ны: ей пока­за­лось, буд­то бы Сер­гей Льво­вич явил­ся в гости­ную в хала­те с под­вя­зан­ной щекою и сел на стул у дива­на. Пра­баб­ку мою пора­зи­ло, каким обра­зом чопор­ный Сер­гей Льво­вич мог вый­ти в таком бес­це­ре­мон­ном обла­че­нии, он, кото­рый при­ни­мал посто­рон­них у себя не ина­че, как во фра­ке, соглас­но гос­под­ство­вав­ше­му в то вре­мя эти­ке­ту мод­ных сало­нов? Удив­ле­ние Марьи Алек­се­ев­ны воз­рос­ло, когда на ее вопрос доче­ри, поче­му та не нали­ва­ет чаш­ку чаю Сер­гею Льво­ви­чу (гово­ря это, Марья Алек­се­ев­на вто­рич­но ука­за­ла на порож­ний стул), Надеж­да Оси­пов­на отве­ча­ла: «Раз­ве не зна­е­те, мама, что Сер­гей из каби­не­та не вый­дет? У него зубы болят, и чай ему я уже послала».

Двой­ник мое­го деда, никем, впро­чем, не види­мый, кро­ме Марьи Алек­се­ев­ны, про­си­дел в гла­зах ее на сту­ле до само­го ужи­на, а когда гости пере­шли в сто­ло­вую ужи­нать, после­до­вал за ними, но про­шел, минуя сто­ло­вую, в каби­нет, где нахо­дил­ся не фик­тив­ный, а насто­я­щий Сер­гей Львович.

Удо­сто­ве­рясь на сле­ду­ю­щий день, что Сер­гей Льво­вич вовсе и не думал пока­зы­вать­ся гостям в негли­же, Марья Алек­се­ев­на пере­пу­га­лась нема­ло, но нико­му о явле­нии в тече­ние цело­го года и не заик­ну­лась, пола­гая, что если даст волю язы­ку ранее, то слу­чит­ся с Сер­ге­ем Льво­ви­чем Бог весть что. Но 1810 год про­шел бла­го­по­луч­но, и толь­ко на новый — 1811 год, она сооб­щи­ла о вто­ром экзем­пля­ре мое­го деда{6}.

Глава XXIII

«…раз­го­вор обра­тил­ся на белую жен­щи­ну, о кото­рой в Гер­ма­нии так мно­го тол­ков»{1}

Мол­ва об ней издав­на суще­ству­ет и утвер­жда­ет, что она явля­ет­ся непре­мен­но вся­кий раз пред смер­тию кого-нибудь из цар­ской фами­лии. Неко­то­рые сему сме­ют­ся, иные сомне­ва­ют­ся, а боль­шая часть верит. Сие при­ви­де­ние живет в двор­це; оде­та вся в белом. Я видел ее порт­рет, на коем пла­тье похо­дит на еги­пет­ское. Она посе­ща­ет мно­гих, нико­му не вре­дит. В послед­нее ее явле­ние при­нес­ла мно­го при­бы­ли хлеб­ни­це, над воро­та­ми двор­ца тор­гу­ю­щей, кото­рая ее виде­ла и, рас­ска­зы­вая чудес­ные подроб­но­сти, при­вле­ка­ла народ и рас­про­да­ва­ла свои хле­бы. Заме­че­но то, что о явле­нии сей белой жен­щи­ны заго­во­ри­ли после смер­ти покой­но­го коро­ля; отче­го мож­но каж­до­му заклю­чить, что она не так исправ­на в сво­ей долж­но­сти и начи­на­ет ленить­ся{2}.

* * *

… в Бер­лине почти все вери­ли в явле­ния Белой Дамы, и даже лито­гра­фи­ро­ван­ный посмерт­ный порт­рет ее про­да­вал­ся в книж­ных лав­ках, с опи­са­ни­ем ее явле­ний. Как ни отри­цай связь мира види­мо­го с неви­ди­мым, душа чело­ве­че­ская, вооб­ра­же­ние и серд­це чуют воз­мож­ность или, луч­ше ска­зать, нор­маль­ность сно­ше­ний меж­ду эти­ми дву­мя мира­ми, того, что при­ня­то назы­вать чудес­ным. Про­те­стан­ты не при­зна­ют явле­ний Божи­ей Мате­ри, а веру­ют в явле­ние Белой Дамы; отри­ца­ют заступ­ле­ние молит­вы свя­тых угод­ни­ков, а при­зна­ют бес­цель­ные раз­го­во­ры со сту­ча­щи­ми духа­ми. Мно­го оши­боч­но­го, мно­го про­из­воль­но­го в наших поня­ти­ях о загроб­ной жиз­ни; но это упря­мое, неволь­ное, от самих себя ино­гда скры­ва­е­мое убеж­де­ние в чем-то после смер­ти, кажет­ся, луч­шее, несо­кру­ши­мое дока­за­тель­ство бес­смер­тия нашей души{3}.

* * *

Баб­ка моя Надеж­да Оси­пов­на год спу­стя после появ­ле­ния на свет Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча, — сле­до­ва­тель­но, в 1800 году, — про­гу­ли­ва­ясь с мужем днем по Твер­ско­му буль­ва­ру в Москве, уви­де­ла шед­шую воз­ле нее жен­щи­ну, оде­тую в белый бала­хон; на голо­ве у жен­щи­ны был белый пла­ток, завя­зан­ный сза­ди узлом, от кото­ро­го висе­ли два огром­ные кон­ца, нис­па­дав­шие до плеч. Жен­щи­на эта, как пока­за­лось моей баб­ке, не шла, а сколь­зи­ла как бы на конь­ках. «Видишь эту стран­ную попут­чи­цу, Сер­гей Льво­вич?» Ответ мое­го деда после­до­вал отри­ца­тель­ный, а стран­ная попут­чи­ца, загля­нув Надеж­де Оси­повне в лицо, исчезла.

Про­шло лет пять; виде­ние баб­ка забы­ла. Пуш­ки­ны пере­еха­ли на лето в дерев­ню; в самый день при­ез­да, вече­ром, Надеж­да Оси­пов­на, уда­лясь в свою ком­на­ту отдох­нуть, села на диван. Вдруг видит она перед собою ту же самую фигу­ру. Страх лиша­ет баб­ку воз­мож­но­сти вскрик­нуть, и она пада­ет на диван лицом к стене. Стран­ное же суще­ство при­бли­жа­ет­ся к ней, накло­ня­ет­ся к дива­ну, смот­рит баб­ке моей в лицо и затем, сколь­зя по полу, опять, как буд­то бы на конь­ках, исче­за­ет. Тут Надеж­да Оси­пов­на закри­ча­ла бла­гим матом. Сбе­жа­лась при­слу­га, но все попыт­ки отыс­кать непро­ше­ную гостью оста­лись напрасными.

Про­шло еще лет пять или шесть, и Пуш­ки­ны пере­се­ли­лись из Моск­вы в Петер­бург, так как дядю мое­го Алек­сандра гото­ви­ли в лицей. К мате­ри же в гувер­нант­ки опре­де­ли­ли англи­чан­ку мисс Бел­ли, упо­мя­ну­тую мною уже выше, на кото­рую Надеж­да Оси­пов­на воз­ло­жи­ла, сверх того, пору­че­ние читать ей по вече­рам англий­ские рома­ны. Одна­жды Надеж­да Оси­пов­на, в ожи­да­нии при­бы­тия гувер­нант­ки, укла­ды­вав­шей Оль­гу Сер­ге­ев­ну спать, вяза­ла в сво­ей ком­на­те чулок. Ком­на­та осве­ща­лась туск­лым све­том вися­чей лам­пы; све­чи же на сто­ли­ке баб­ка из эко­но­мии не сочла нуж­ным зажи­гать до при­хо­да мисс Бел­ли. Вне­зап­но отво­ря­ет­ся дверь и Надеж­да Оси­пов­на, не спус­кая глаз с рабо­ты, гово­рит вошед­шей: «А! Это, нако­нец, вы, мисс Бел­ли! Дав­но вас жду, сади­тесь, читай­те». Вошед­шая при­бли­жа­ет­ся к сто­лу, и гла­зам баб­ки пред­став­ля­ет­ся та же таин­ствен­ная гостья Твер­ско­го буль­ва­ра и сель­ца Михай­лов­ско­го, — гостья, оде­тая точ­но так же, как и в оба пред­ше­ство­вав­шие раза. Зага­доч­ное суще­ство впе­ри­ло в Надеж­ду Оси­пов­ну без­жиз­нен­ный взгляд, обо­шло или, луч­ше ска­зать, про­скольз­ну­ло три раза вокруг ком­на­ты и исчез­ло, как баб­ке пока­за­лось, в стене.

Спу­стя год или два после это­го послед­не­го явле­ния, Надеж­да Оси­пов­на видит во сне похо­ро­ны; чудит­ся ей, буд­то бы ей гово­рит кто-то: «Смот­ри­те! хоро­нят Белую жен­щи­ну ваше­го семей­ства! боль­ше ее не уви­ди­те». Так и вышло: гал­лю­ци­на­ции Надеж­ды Оси­пов­ны пре­кра­ти­лись{4}.

* * *

Анна Дм. Нарыш­ки­на в ужас­ном стра­хе и наде­ла­ла кре­стов на всех сте­нах сво­ей ком­на­ты, так как ночью, когда ее муж и сын воз­вра­ща­ют­ся домой, они все­гда видят огром­ную жен­щи­ну в белом, сто­я­щую у лест­ни­цы, а когда хотят к ней подой­ти или заго­во­рить с нею, она вдруг исче­за­ет, и нель­зя ее най­ти. Это слу­чи­лось уже три раза, я слы­шал об этом от них самих и пред­ставь, они это­го дела не иссле­до­ва­ли и поли­цию не позва­ли. Вот какие у нас про­ка­зы без вас. (Из пись­ма А. Я. Бул­га­ко­ва его доче­ри кня­гине О. А. Дол­го­ру­ко­вой. 1834 г.){5}

* * *

Пред­рас­суд­ки в чело­ве­ке или суе­ве­рие сему сме­ют­ся и осуж­да­ют, да я и сам мало верил, но как бы то ни было, верь или не верь, а со мною слу­чи­лось в С.-Петербурге: я сто­ял на квар­ти­ре близ Покро­ва в боль­шой Коломне. И имея уже све­де­ние из Моск­вы о нездо­ро­вье моло­дой жены моей, я сокру­шал­ся и тос­ко­вал, про­дер­жи­ва­ясь пре­пят­стви­ем к выез­ду и не остав­ляя надеж­ды к ее выздо­ров­ле­нию. Вре­мя тяну­лось в пере­пис­ке нашей с бра­том ее бес­пре­рыв­но, и я с каж­дой при­хо­див­шей почты жаж­дал к полу­че­нию писем и све­де­ния, часто захо­дил сам и справ­лял­ся по кар­там на почте, не наде­ясь на раз­нос­ных поч­та­льо­нов в ско­ром чрез них полу­че­нии. Осе­нью вве­че­ру захо­жу я на почту узнать о сем, смот­рю кар­ту и нахо­жу меж­ду про­чи­ми имя свое. Спра­ши­ваю: гово­рят, что отда­но для раз­нос­ки поч­та­льо­ну, отыс­ки­ваю, но его нет, дожи­да­юсь его воз­вра­ще­ния. Чрез нема­лое вре­мя он воз­вра­ща­ет­ся, и я полу­чаю пись­мо или кон­верт запе­ча­тан­ный. Было уже позд­но, я взял его и поло­жил в боко­вой кар­ман, спе­ша на квар­ти­ру. Ночь была сырая и тем­ная, осен­ний холод­ной ветер, одни зажжен­ные в фона­рях огни мель­ка­ли. Про­хо­дя по набе­реж­ной кана­ла у Николь­ско­го моста на коло­кольне Нико­лы Мор­ско­го про­би­ло один­на­дцать часов, наро­ду уже по ули­цам нико­го не было, по пра­вую сто­ро­ну моста, где была преж­де мор­ская гаупт­вах­та, мне при­шла в голо­ву мысль посмот­реть на кон­вер­те адрес, чьею рукой он писан, подой­дя бли­же к све­тя­ще­му­ся на левой сто­роне фона­рю, выни­маю пра­вою рукою из боко­во­го кар­ма­на, под­ни­мая выше к све­ту, и смот­рю на над­пись адре­са, в то ж вре­мя вижу с пра­вой сто­ро­ны чрез мое пле­чо высо­кую жен­щи­ну, оде­тую всю в белом, рас­смат­ри­ва­ю­щую адрес вме­сте со мною, я в миг огля­нул­ся, про­го­во­рив к ней, что тебе надоб­но, но не видя нико­го близ себя и даже на ули­цах при­шел в ужас, и вре­мя и место уве­ли­чи­ли оный, я спе­шил добрать­ся до квар­ти­ры. По вхо­де во оную тот­час рас­пе­ча­ты­ваю и читаю, что ж нахо­жу? изве­стие горест­ное о после­до­вав­шей 9‑го нояб­ря кон­чине супру­ги моей Алек­сан­дры Нико­ла­ев­ны, от род­но­го бра­та ее Пав­ла Нико­ла­е­ви­ча Поля­ни­но­ва{6}.

* * *

В один день скуч­но­го мое­го пре­бы­ва­ния в Карлсруэ взду­мал я схо­дить к Юнгу-Штил­лин­гу извест­но­му мисти­ку и писа­те­лю, сочи­не­ния кото­ро­го пере­ве­де­ны и на рус­ский язык… Нако­нец, по мое­му жела­нию, раз­го­вор обра­тил­ся на белую жен­щи­ну, о кото­рой в Гер­ма­нии так мно­го тол­ков. Он ска­зы­вал, что это при­зрак какой-то умер­шей гра­фи­ни, явля­ю­щей­ся перед смер­тию кого-либо из гер­цог­ской фами­лии, и что ее виде­ли в Бер­лине пред кон­чи­ною послед­ней прус­ской коро­ле­вы Луи­зы. Стран­нее еще, что неко­то­рые из жите­лей Карлсруэ утвер­жда­ли пре­до мною, что виде­ли тень белой жен­щи­ны, и что когда к ней подой­дешь, то она исчез­нет. По мне­нию же дру­гих, белая жен­щи­на была сред­ством для управ­ле­ния вели­ким гер­цо­гом, кото­ро­го ум, от глу­бо­кой ста­ро­сти, при­шел в рас­слаб­ле­ние, и что когда в болез­ни нахо­ди­ли на него мину­ты свое­нра­вия, то его укро­ща­ли, гово­ря о белой жен­щине. Может быть, упо­треб­ля­ли это сред­ство и в дру­гих слу­ча­ях{7}.

* * *

— Но обра­тим­ся опять к Штил­лин­гу В той же «Фео­рии духов» вы най­де­те сле­ду­ю­щее рас­суж­де­ние, доволь­но любо­пыт­ное и ори­ги­наль­ное. Упо­ми­ная о при­ви­де­нии, кото­рое буд­то бы в неко­то­рых знат­ней­ших гер­ман­ских домах явля­ет­ся все­гда перед кон­чи­ною одно­го из чле­нов фами­лии и кото­рое в целой Гер­ма­нии извест­но под име­нем Белой жен­щи­ны (die weibe Frau), Штил­линг вхо­дит в уче­ные иссле­до­ва­ния, кто такая была при жиз­ни эта Белая жен­щи­на? Ему досто­вер­ным кажет­ся, что Белая жен­щи­на — не гра­фи­ня Орла­мин­де, как обык­но­вен­но пола­га­ют, но баро­нес­са фон Лих­тен­штейн, из древ­ней и зна­ме­ни­той фами­лии фон Розен­берг, жив­шая в поло­вине пят­на­дца­то­го сто­ле­тия. Рас­ска­зав мно­же­ство анек­до­тов об извест­ном этом при­ви­де­нии, кото­рое, по сло­вам его, явля­ет­ся во мно­гих зам­ках Боге­мии, так­же в Бер­лине, Бадене и Дарм­штад­те, он упо­ми­на­ет о том, что покой­ни­ца при жиз­ни была като­ли­че­ско­го испо­ве­да­ния, и, нако­нец, заклю­ча­ет таким обра­зом: «Веро­ят­но, Белая жен­щи­на после смер­ти пере­ме­ни­ла закон свой; ина­че она бы не пока­зы­ва­ла тако­го бла­го­рас­по­ло­же­ния к люте­ран­ским фами­ли­ям». Вооб­ще Штил­линг, кажет­ся, не очень жалу­ет като­ли­ков{8}.

Любо­пыт­ное изве­стие о при­ви­де­нии, извест­ном под назва­ни­ем белой женщины

В Гер­ма­нии почти всем извест­но, что в раз­лич­ных зам­ках, напри­мер в зам­ке Ней­гаус­ком в Боге­мии, в Бер­лин­ском, Дарм­штадт­ском, Барейт­ском, Карлсрус­ком и в дру­гих местах по вре­ме­нам явля­лась доволь­но высо­кая жен­щи­на, оде­тая в белое пла­тье. Она носит на себе покры­ва­ло; но чрез него удоб­но видеть мож­но лице ее. Обык­но­вен­но явля­ет­ся она по ночам, и неза­дол­го перед смер­тью какой-либо вла­де­тель­ной осо­бы; хотя слу­ча­ет­ся, что уми­ра­ют тако­вые и без сего явле­ния. Сверх того ино­гда пред­зна­ме­ну­ет она сво­им явле­ни­ем смерть и таких людей, кои не при­над­ле­жат к кня­же­ским фами­ли­ям, а толь­ко состо­ят при дворах.

В пятом томе Теат­ра Евро­пы Мери­ан повест­ву­ет, что в 1652 и 1653 годах она часто явля­лась в Бер­лин­ском зам­ке. Ста­рин­ное пре­да­ние удо­сто­ве­ря­ет, что так­же в Карлсрус­ком зам­ке мно­гим слу­ча­лось видеть белую жен­щи­ну, и в под­лин­но­сти сего не сомне­ва­ют­ся самые разум­ные люди; но сле­ду­ю­щие два явле­ния совер­шен­но утвер­жда­ют сию истину.

Одна досто­по­чтен­ная знат­ная дама вече­ром в сумер­ки про­гу­ли­ва­лась в саду Карлсрус­ко­го зам­ка, или двор­ца, со сво­им мужем, ниче­го не думав­ши о белой жен­щине. Вдруг видит она ее совер­шен­но явствен­но, под­ле себя сто­я­щую на доро­ге, так что мог­ла раз­гля­деть всё лице ее. Она от стра­ха пере­бе­га­ет на дру­гую сто­ро­ну сво­е­го мужа, а белая жен­щи­на исче­за­ет. Муж сей гос­по­жи рас­ска­зы­вал, что жена его поблед­не­ла тогда, как мерт­вая, и полу­чи­ла лихо­ра­доч­ный пульс; но сам он не видал ника­ко­го при­ви­де­ния. Ско­ро после того некто из фами­лии сей дамы умер.

Дру­гое явле­ние оной жен­щи­ны было уче­ней­ше­му, бла­го­че­сти­во­му мужу, кото­рый при Карлсрус­ком дво­ре отправ­лял важ­ную долж­ность и кото­ро­го нель­зя подо­зре­вать ни в фана­тиз­ме или суе­ве­рии, ни во лжи или обмане. Этот гос­по­дин шел одна­жды вече­ром позд­но чрез одну гале­рею Карлсрус­ко­го двор­ца, ни о чем подоб­ном сему не думая. Вдруг видит он белую жен­щи­ну, иду­щую к нему навстре­чу. Сна­ча­ла поду­мал он, что кто-нибудь из при­двор­ных дам хочет испу­гать его. Он побе­жал к ней, что­бы схва­тить ее, но тут узнал, что это белая жен­щи­на; ибо она исчез­ла на гла­зах его. Он весь­ма явствен­но рас­смот­рел ее, даже мог раз­ли­чить склад­ки на покры­ва­ле и сквозь оное видеть лице ее. Из нее бли­стал сла­бый свет.

Во вре­мя трех вели­ких празд­ни­ков она обык­но­вен­но так­же явля­ет­ся. Вооб­ще ее видят ночью; но часто и при пол­ном сия­нии солн­ца. Почти за три­ста с поло­ви­ною лет она в пер­вый раз яви­лась в Ней­гаус­ком зам­ке, что в Боге­мии, и после того пока­зы­ва­лась очень часто. Мно­го­крат­но вида­ли, и при­том в самый пол­день, как она выгля­ды­ва­ла из окна верх­ней, необи­та­е­мой баш­ни зам­ка. Она была вся в белом, име­ла на голо­ве вдо­вье покры­ва­ло с боль­ши­ми бан­та­ми, была высо­ко­го роста и чер­ты лица ее пока­зы­ва­ли бла­го­нрав­ность. Само собою разу­ме­ет­ся, что она при жиз­ни была като­ли­че­ско­го веро­ис­по­ве­да­ния; ибо за три­ста лет с поло­ви­ною в Гер­ма­нии не было еще другого.

Извест­ны два толь­ко сле­ду­ю­щих при­ме­ра, что она гово­ри­ла. Одна зна­ме­ни­тая кня­ги­ня вошла в убор­ную ком­на­ту с сво­ею слу­жан­кою, что­бы при­ме­рить новый наряд, и когда она спро­си­ла ее, кото­рый час, то вдруг из-за ширм вышла белая жен­щи­на и отве­ча­ла: «Десять часов, мило­сти­вая госу­да­ры­ня!» Кня­ги­ня, как лег­ко мож­но себе пред­ста­вить, чрез­вы­чай­но испу­га­лась. Спу­стя несколь­ко недель она зане­мог­ла и умерла.

В декаб­ре 1628 года яви­лась она в Бер­лине; и там слы­ша­ли так­же, как она про­из­нес­ла сле­ду­ю­щие латин­ские сло­ва: Veni, judica vivos et mortuos; iudicium mihi adhuc superest; то есть при­ди, суди живых и мерт­вых — мне еще пред­сто­ит суд. Из мно­гих и раз­лич­ных явле­ний сего духа мож­но сооб­щить еще одно, кото­рое в осо­бен­но­сти достой­но замечания.

В Ней­гау­зе, что в Боге­мии, есть один ста­рин­ный обы­чай, по кото­ро­му в вели­кий чет­вер­ток раз­да­ет­ся в зам­ке двор­ца бед­ным так назы­ва­е­мая слад­кая каша. Сие куша­нье при­го­тов­ля­лось из ого­род­ных ово­щей с медом. Потом дава­ли им пива, сколь­ко кто хотел, и сверх того каж­до­му по семи крен­де­лей. Часто при­хо­ди­ли в сей день мно­гие тыся­чи бед­ных, и все они таким обра­зом быва­ли накорм­ле­ны. Когда шве­ды, поко­рив в Трид­ца­ти­лет­нюю вой­ну город и замок, не сде­ла­ли сего пира, то белая жен­щи­на так нача­ла сер­дить­ся и такое про­из­во­дить смя­те­ние, что живу­щие в зам­ке не мог­ли долее сего сно­сить. Стра­жа была рас­се­и­ва­е­ма и неви­ди­мою силою повер­га­е­ма на зем­лю, часо­вым встре­ча­лись раз­лич­ные стран­ные при­ви­де­ния; даже офи­це­ры ночью с посте­ли были стас­ки­ва­е­мы на пол. Когда не мог­ли най­ти ника­ко­го сред­ства помочь сей беде, тогда один из граж­дан ска­зал комен­дан­ту, что как бед­ным не было устро­е­но обык­но­вен­но­го еже­год­но­го пира; то не угод­но ли ему при­ка­зать, что­бы немед­лен­но был оный при­го­тов­лен. Это было испол­не­но, и тот­час ста­ло все опять спо­кой­но, и ниче­го подоб­но­го преж­не­му более не происходило.

Что белая жен­щи­на еще не насла­жда­ет­ся бла­жен­ством, это оче­вид­но; ибо тогда она не ски­та­лась бы меж­ду нами: но нель­зя почесть ее осуж­ден­ною; ибо из лица ее сия­ют бла­го­нрав­ная скром­ность, цело­муд­рие и бла­го­че­стие, и часто вида­ли, что она при­хо­ди­ла в него­до­ва­ние, когда кто про­из­но­сил про­тив Бога и рели­гии хуль­ные и непри­стой­ные сло­ва. Она даже поз­во­ля­ла себе упо­треб­лять в таком слу­чай насилие.

Кто же есть сие досто­при­ме­ча­тель­ное таин­ствен­ное существо?

Пола­га­ли, что это гра­фи­ня Орла­миндская; но извест­ный уче­ный иезу­ит Болу­ин, тру­див­ший­ся над тем, что­бы при­ве­сти это в ясность, нако­нец из мно­гих актов извлек сле­ду­ю­щую, весь­ма веро­ят­ную исто­рию о сей белой женщине.

В древ­нем Ней­гаус­ком зам­ке в Боге­мии, меж­ду порт­ре­та­ми древ­ней­шей и слав­ной Розен­бер­го­вой фами­лии нашли один, кото­рый совер­шен­но схо­ден с белою жен­щи­ною. Эта осо­ба оде­та по тогдаш­не­му обык­но­ве­нию в белое пла­тье и назы­ва­ет­ся Перх­та фон Розен­берг. Исто­рия жиз­ни ее крат­ко состо­ит в сле­ду­ю­щем. Она роди­лась меж­ду 1420 и 1430 года­ми. Отец ее был Уль­рих II фон Розен­берг, а мать Кате­ри­на Вар­тен­берг, умер­шая в 1436 году. Сей Уль­рих был обер-бург-гра­фом в Боге­мии и, по соиз­во­ле­нию папы, глав­ным пред­во­ди­те­лем рим­ско-като­ли­че­ских войск про­тив гуситов.

Дочь его Перх­та, или пра­виль­нее Бер­та, в 1449 году всту­пи­ла в брак с Иоан­ном фон Лих­тен­штей­ном, бога­тым баро­ном Штей­ер­марк­сом; но как муж ее вел жизнь раз­врат­ную, то Бер­та была весь­ма несчаст­на. Ее брач­ное ложе пре­вра­ти­лось в одр пла­ча, и она долж­на была про­сить защи­ты у сво­их род­ствен­ни­ков. Не мог­ши забыть при­чи­нен­ных ей оскорб­ле­ний и при­тес­не­ний, она с сим непри­ми­ри­мым рас­по­ло­же­ни­ем оста­ви­ла сей мир. Но преж­де еще смер­ти ее сей несчаст­ный брак был уже рас­торг­нут смер­тию ее мужа, и она отпра­ви­лась к сво­е­му бра­ту Ген­ри­ху IV, кото­рый всту­пил в прав­ле­ние 1451 года и умер в 1457 году, не оста­вив по себе наследников.

После того Бер­та жила в Ней­гау­зе и постро­и­ла тамош­ний замок, кото­рый сто­ил вели­ких и мно­го­лет­них тру­дов ее под­дан­ным. Бер­та лас­ко­вым обра­ще­ни­ем сво­им обод­ря­ла рабо­тав­ших и даже уте­ша­ла их тем, что рабо­та при­хо­дит к кон­цу и им исправ­но будут запла­че­ны день­ги. Меж­ду про­чим, она обык­но­вен­но гова­ри­ва­ла им так­же: «Рабо­тай­те для ваших гос­под, вер­ные под­дан­ные, рабо­тай­те! Когда замок будет окон­чен, тогда я вас и всех ваших домаш­них накорм­лю слад­кою кашею!» Так гова­ри­ва­ли в то вре­мя, желая кого-либо уго­стить. Осе­нью кон­чи­лось стро­е­ние зам­ка, и Бер­та сдер­жа­ла свое обе­ща­ние. Она уго­сти­ла сво­их под­дан­ных вели­ко­леп­ным сто­лом и в про­дол­же­ние оно­го ска­за­ла им: «Для веч­но­го вос­по­ми­на­ния вашей вер­но­сти к вашим вла­дель­цам, каж­дый год вы буде­те уго­ща­е­мы подоб­ным сто­лом. Таким обра­зом сла­ва ваше­го усер­дия будет про­цве­тать и в позд­нем потом­стве». После того вла­де­те­ли зам­ка нашли при­лич­ней­шим делать сей бла­го­де­тель­ный для бед­ных пир в день уста­нов­ле­ния Свя­той Вече­ри; что и впо­след­ствии было так исполняемо.

Неиз­вест­но в точ­но­сти, когда умер­ла Бер­та фон Розен­берг, но, веро­ят­но, под конец пят­на­дца­то­го сто­ле­тия. В раз­ных Богем­ских зам­ках нахо­дят­ся ее порт­ре­ты, на кото­рых она пред­став­ле­на в белом вдо­вьем пла­тье, что так­же весь­ма сход­но с тем видом, в каком явля­ет­ся белая жен­щи­на. Во всех сих зам­ках, где живут ее потом­ки, она весь­ма часто явля­ет­ся; а поели­ку неко­то­рые осо­бы из ее поко­ле­ния посту­пи­ли в заму­же­ство в Бран­ден­бург­ский, Баден­ский и Дарм­штадт­ский дома, то она их и там посе­ща­ет. Вооб­ще цель ее явле­ний есть пред­воз­ве­стить близ­кую смерть, а ино­гда предо­сте­речь от како­го-либо несча­стия; ибо слу­ча­лось, что и после явле­ния ее никто вско­ре не уми­рал{9}.

Глава XXIV

«…дали друг дру­гу сло­во, что пер­вый из них, кто умрет, при­дет к дру­го­му и при­не­сет ему вести из загроб­но­го мира»{1}

По пре­кра­ще­нии пер­вой турец­кой вой­ны князь Юрий Дол­го­ру­кий остал­ся в служ­бе, пред­по­ла­гая, что будет поле­зен оте­че­ству, а брат его Васи­лий Вла­ди­ми­ро­вич на дру­гой же день по заклю­че­нии мира подал в отстав­ку. Вско­ре потом отпра­вил­ся он в Петер­бург, где силь­но убеж­да­ли его сно­ва всту­пить в служ­бу, но супру­га отго­ва­ри­ва­ла, отче­го и нажил он мно­го вра­гов. По насто­я­тель­ной нуж­де князь пред­при­нял поезд­ку в Моск­ву; забо­лев­шая кня­ги­ня оста­лась в Петер­бур­ге. Кня­зя изве­ща­ют, что кня­гине ста­ло хуже и что­бы он поспе­шал. На бере­га Невы дано было знать, что от при­бы­тия кня­зя в Петер­бург ужас­ные могут про­изой­ти послед­ствия. Горест­ный супруг не пере­нес кле­ве­ты, изне­мог и умер.

В это вре­мя друг кня­зя, Сте­пан Сте­па­но­вич Апрак­син, сто­ял с пол­ком в Москве. Пора­жен­ный смер­тью дру­га, он решил­ся, невзи­рая на то, что ска­жут, отдать ему послед­ний долг с над­ле­жа­щи­ми воен­ны­ми поче­стя­ми. Око­ло полу­но­чи, сидя в крес­лах и в раз­ду­мье о горест­ной поте­ре, Апрак­син курил труб­ку. Вдруг кто-то шарк­нул, отво­рил дверь и вошел в спаль­ню: то был покой­ный князь.

«Бла­го­да­рю тебя, мой друг! ты посту­пил, как истин­ный друг и как чест­ный чело­век. Зав­тра опять к тебе буду».

Могиль­ный гость ото­шел в моги­лу Апрак­син, не веря ни гла­зам, ни слу­ху, при­гла­сил отваж­ней­ше­го май­о­ра (вре­мя ута­и­ло его имя) для буду­ще­го сви­да­ния с мерт­ве­цом. Уда­ри­ла пол­ночь. Покой­ник явил­ся и сказал:

«Еще раз бла­го­да­рю тебя, а за три дня до кон­чи­ны тво­ей при­ду к тебе». Апрак­син видел, слы­шал, и май­ор бес­страш­ный видел и слы­шал. Мол­ва о выход­це-мерт­ве­це про­гре­ме­ла по все­му горо­ду. Он в час уроч­ный сдер­жал свое сло­во, явил­ся за три дня до смер­ти Апрак­си­на. В этот чудес­ный миг врач сидел за шир­ма­ми и слы­шал непо­нят­ный для него раз­го­вор Апрак­си­на с посе­тив­шим его при­зра­ком. Три осталь­ные дня Сте­пан Сте­па­но­вич про­вел так, как чело­век, соби­ра­ю­щий­ся в даль­ний путь. Пись­мен­но все рас­по­ря­дил, все устро­ил, испо­ве­до­вал­ся, при­ча­стил­ся и пере­шел к завет­но­му дру­гу. Кон­чи­на его при­пом­ни­ла преж­нее обсто­я­тель­ство всем ста­ро­жи­лам мос­ков­ским, совре­мен­ни­кам его.

Если выбрать все то, что древ­ние исто­ри­ки писа­ли о явле­ни­ях, то мож­но соста­вить огром­ную лето­пись. Не вхо­жу в иссле­до­ва­ние, пере­даю толь­ко, что слыш­но было лет за сорок и более и что повто­ри­лось после тако­го же сро­ка{2}.

* * *

Око­ло Мас­ле­ни­цы или в нача­ле поста того 1828 года умер мощ­ный еще по летам мос­ков­ский ста­ро­жил Сте­пан Сте­па­но­вич Апрак­син при стран­ном сле­ду­ю­щем обсто­я­тель­стве. Он сам пред­ска­зал свою кон­чи­ну за несколь­ко дней впе­ред, пото­му что явил­ся ему дав­но умер­ший при­я­тель его, обе­щав­ший (как уве­рял Сте­пан Сте­па­но­вич) при жиз­ни испол­нить тако­вое предуве­дом­ле­ние в над­ле­жа­щее вре­мя. Это рас­ска­зы­ва­ли тогда по Москве и, пом­нит­ся мне, что тогда гово­рил о том в доме Чер­ны­ше­вых Яков Федо­ро­вич Ска­ря­тин, когда С. С. Апрак­син был тру­ден, но еще жив. Об ожи­да­нии С. С. Апрак­си­ным явле­ния того лица перед кон­чи­ною я знал с дет­ства мое­го из рас­ска­зов о том Маль­цо­вых. Пони­май­те, как хоти­те, но это так{3}.

* * *

Апрак­син скон­чал­ся вче­ра в пятом часу попо­лу­дни. Когда я печа­тал к тебе пись­мо, то чита­ли над ним отход­ную. Гуляв­ши пеш­ком, я зашел про­ве­дать и нашел в перед­ней всех людей пла­чу­щих; ему тогда было уже очень худо. Вче­ра толь­ко и раз­го­во­ра было, что о сей смер­ти. Док­то­ра уве­ря­ют, что глав­ная болезнь была мораль­ная и пора­жен­ное вооб­ра­же­ние. С. С. дав­но уже ина­че не ездил со дво­ра, как с кем-нибудь в каре­те. Он имел два виде­ния в раз­ные эпо­хи жиз­ни; вто­рой раз ста­рик, кото­рый ему пред­став­лял­ся, ска­зал, что в тре­тий раз явит­ся объ­явить ему о кон­чине, и под­лин­но, ста­рец дней десять тому назад явил­ся Апрак­си­ну для сдер­жа­ния сло­ва сво­е­го, и это чрез­мер­но испу­га­ло и встре­во­жи­ло боль­но­го{4}.

* * *

Око­ло того вре­ме­ни умер в Москве Ст. Сте­пан. Апрак­син. Вот какие слу­хи ходи­ли в горо­де по пово­ду смер­ти его. При­бли­жен­ные к нему пере­да­ва­ли, что он не один раз рас­ска­зы­вал быв­ший с ним в моло­до­сти слу­чай. Он был в при­я­тель­ских свя­зях, опять не упом­ню с кем имен­но. По каким-то слу­жеб­ным непри­ят­но­стям этот при­я­тель вынуж­ден был вый­ти из воен­ной служ­бы. Он посе­лил­ся в Москве. Это было в цар­ство­ва­ние Ека­те­ри­ны II и, кажет­ся, во вре­мя управ­ле­ния Моск­вою кня­зя Про­зо­ров­ско­го. Уволь­не­ние от служ­бы дела­ло поло­же­ние его в Москве несколь­ко сомни­тель­ным. Он уми­ра­ет. По рас­по­ря­же­нию гра­до­на­чаль­ни­ка отме­ня­ют­ся воен­ные поче­сти, обык­но­вен­но ока­зы­ва­е­мые при погре­бе­нии быв­ше­го воен­но­го лица. Апрак­си­ну пока­зал­ся такой отказ небла­го­вид­ным и неспра­вед­ли­вым. Он тогда коман­до­вал пол­ком в Москве и пря­мо от себя и, так ска­зать, част­ным обра­зом воз­дал покой­ни­ку подо­ба­ю­щие ему почести.

В ночь, сле­ду­ю­щую за погре­бе­ньем, явля­ет­ся ему умер­ший, бла­го­да­рить его за дру­же­ский и бла­го­род­ный посту­пок и исче­за­ет, гово­ря ему: до сви­да­ния. Гораз­до позд­нее вто­рич­но явля­ет­ся он ему и в этот раз ска­зал он: «Теперь при­ду к тебе, когда мне суж­де­но будет уве­до­мить тебя, что ты дол­жен гото­вить­ся к смерти».

Про­шли мно­гие годы. Апрак­син успел уста­реть. Веро­ят­но, он более не думал о являв­шем­ся ему при­ви­де­нии; по край­ней мере, изгла­ди­лись пер­вые впе­чат­ле­ния. Ниче­го мрач­но­го и напу­ган­но­го в нем не заме­ча­лось. Напро­тив, он поль­зо­вал­ся и насла­ждал­ся жиз­нью, любил свет­ские раз­вле­че­ния и сам в тече­ние мно­гих лет уго­щал Моск­ву раз­ны­ми уве­се­ле­ни­я­ми и празд­не­ства­ми: зимою в город­ском доме, летом в под­мос­ков­ной. Нако­нец он лег­ко зане­мо­га­ет; ни док­тор его, ни домаш­ние не обра­ща­ют осо­бен­но­го вни­ма­ния на лег­кую про­сту­ду. Но он сам, впро­чем, нра­ва не мни­тель­но­го, оза­бо­чен нездо­ро­вьем сво­им, часто задум­чив и мра­чен. Несколь­ко дней спу­стя он, к удив­ле­нию вра­ча сво­е­го, почти без види­мой болез­ни и при­чи­ны, уга­са­ет. Эту неожи­дан­ную смерть объ­яс­ни­ли тре­тьим виде­ни­ем, или сно­ви­де­ни­ем, кото­ро­го он был жерт­вою{5}.

* * *

В 1827 году умер во вре­мя Вели­кой четы­ре­де­сят­ни­цы Сте­пан Сте­па­но­вич Апрак­син, и это была для меня боль­шая скорбь: я лиши­лась в нем чело­ве­ка, кото­рый любил покой­но­го мое­го мужа и все­гда оди­на­ко­во был к нам рас­по­ло­жен. Нико­гда не поза­бу­ду его искрен­не­го, дру­же­ско­го уча­стия, “кото­рое он мне выка­зал, когда скон­чал­ся Дмит­рий Алек­сан­дро­вич. Апрак­си­на жале­ла не я одна, вся Москва его опла­ки­ва­ла, пото­му что вся Москва его люби­ла за его при­вет­ли­вость и лас­ко­вое обхож­де­ние и за то, что он ее тешил сво­и­ми чуд­ны­ми празд­ни­ка­ми. Мож­но ска­зать без лести, что это был послед­ний вель­мо­жа, откры­то и весе­ло жив­ший в Москве.

Он был дру­жен с кня­зем Юри­ем Вла­ди­ми­ро­ви­чем Дол­го­ру­ко­вым, и поло­жи­ли они меж­ду собою, что еже­ли воз­мож­но обще­ние умер­ших душ с живы­ми, то что­бы тот, кото­рый пер­вый из них двух умрет, пре­ду­пре­дил бы пере­жив­ше­го о ско­рой его кон­чине трое­крат­ным явле­ни­ем. Гос­подь по сво­ей бла­го­сти и во обли­че­ние неве­ру­ю­щих доз­во­лил, что­бы по усло­вию дру­зей обе­щан­ное ими совер­ши­лось. Князь Юрий Вла­ди­ми­ро­вич пере­жил Апрак­си­на тре­мя года­ми; он умер в год холе­ры, в нояб­ре или декаб­ре меся­це, и ему три­жды являл­ся Апрак­син: спер­ва за шесть меся­цев Дол­го­ру­ков наяву уви­дел Сте­па­на Сте­па­но­ви­ча и тогда же гово­рил неко­то­рым близ­ким людям:

— Пора мне, вид­но, соби­рать­ся в даль­ний путь: я сего­дня видел Апрак­си­на; он меня пре­ду­пре­жда­ет, что при­шло мое вре­мя к отше­ствию. Потом вто­рич­ное было явле­ние, и Дол­го­ру­ков опять ска­зы­вал: «Я в дру­гой раз видел Апрак­си­на; это зна­чит, что он меня дожи­да­ет­ся». Нако­нец, когда он лежал уже совсем на смерт­ном одре, дня за три до кон­чи­ны, он еще видел то же и ска­зал: «Ну, теперь ско­ро, ско­ро я отправ­люсь на покой; сего­дня я в тре­тий раз видел Апрак­си­на: мне теперь недол­го оста­ет­ся томить­ся». И на тре­тий день после того он скончался.

Мно­гие из знав­ших Дол­го­ру­ко­ва под­твер­жда­ли этот рас­сказ его. Еже­ли бы один толь­ко раз видел он Апрак­си­на, то мож­но было бы усо­мнить­ся и ска­зать, что ему так это поприт­чи­лось. То же самое повто­ри­лось три раза и все наяву; это уж не бред и не при­зрак, а под­лин­ное явле­ние души умер­ше­го{6}.

* * *

Дель­виг и Н. В. Лева­шев усло­ви­лись в том, что кто пер­вый из них умрет, тот обя­зан явить­ся к остав­ше­му­ся в живых с тем, что если послед­ний испу­га­ет­ся, то немед­ля уда­лить­ся. Лева­шев совер­шен­но забыл об этом усло­вии, как спу­стя немно­го вре­ме­ни после смер­ти Дель­ви­га, вече­ром, читая кни­гу, уви­дел при­бли­жа­ю­ще­го­ся к нему Дель­ви­га. Лева­шев так испу­гал­ся, что немед­ля побе­жал ска­зать о сво­ем виде­нии, конеч­но, исчез­нув­шем, жене сво­ей, кото­рая напом­ни­ла ему о сде­лан­ном меж­ду ними условии.

Я это несколь­ко раз слы­шал от Лева­ше­ва и от жены его, на доче­ри кото­рых я впо­след­ствии женил­ся, при­чем заме­чу, что Лева­шев не толь­ко не был чело­ве­ком впе­чат­ли­тель­ным, но по его обра­зу мыс­лей и харак­те­ру подоб­ное виде­ние мог­ло ему при­гре­зить­ся менее, чем вся­ко­му дру­го­му{7}.

* * *

«Поэт Дель­виг неза­дол­го до смер­ти сидел вече­ром у сво­их хоро­ших зна­ко­мых — како­го-то бога­то­го поме­щи­ка, охот­ни­ка до цве­тов, и его жены. Раз­го­во­ри­лись о виде­ни­ях, о явле­ни­ях с того све­та. “Хоти­те, я к вам при­ду?” — ска­зал Дель­виг… “При­ди­те!” — отве­ча­ли ему…

Раз­го­вор этот был забыт. Ему не при­да­ва­ли ника­ко­го зна­че­ния. Когда умер Дель­виг, спу­стя неко­то­рое вре­мя поме­щик, при­я­тель поэта, сидел с женою вече­ром и раз­го­ва­ри­вал о том, как недав­но чуть ли не на том же сту­ле бесе­до­вал с ни