О суеверии

О суеверии

(3 голоса5.0 из 5)

Фло­рен­ский Павел Алек­сан­дро­вич (1882–1937) – рус­ский рели­ги­оз­ный фило­соф и уче­ный. Пред­ла­га­е­мая вни­ма­нию чита­те­лей ста­тья отра­жа­ет хри­сти­ан­скую точ­ку зре­ния на магию, аст­ро­ло­гию, спи­ри­тизм и про­чее тай­но­ве­де­ние, постро­ен­ную на акту­аль­ном для авто­ра мате­ри­а­ле. Рабо­та инте­рес­на так­же рас­смот­ре­ни­ем свя­зи рели­ги­оз­но­го, науч­но­го и суе­вер­но­го мировоззрений.

Пре­ди­сло­вие к пуб­ли­ка­ции: А. Ф. Управителев

Тайноведение и христианство

В насто­я­щее вре­мя, как и в нача­ле века, наблю­да­ет­ся повы­шен­ный инте­рес к аст­ро­ло­гии, оккуль­тиз­му, нере­ли­ги­оз­ной мисти­ке самых раз­лич­ных оттен­ков, к все­воз­мож­ным уче­ни­ям по орга­ни­за­ции пси­хи­че­ской жиз­ни. Газе­ты и жур­на­лы пуб­ли­ку­ют горо­ско­пы, пред­ска­за­ния аст­ро­ло­гов, пред­ла­га­ют рецеп­ты гар­мо­ни­за­ции инди­ви­да и сре­ды. Не отри­цая зна­че­ния все­го это­го зна­ния, во все века счи­тав­ше­го­ся тай­ным, эзо­те­рич­ным, нам бы хоте­лось ска­зать об отно­ше­нии к нему христианства.

5_002Роди­ной тай­но­го зна­ния, т. е. волх­во­ва­ния, магии, аст­ро­ло­гии и т. п., тра­ди­ци­он­но счи­та­ет­ся древ­ний Восток. У древ­них мидян и пер­сов волх­вы явля­лись осо­бым клас­сом людей, в древ­ней Асси­ро-Вави­ло­нии магия счи­та­лась важ­ней­шей отрас­лью зна­ния, вер­ши­ной и син­те­зом наук. Еги­пет­ские маги про­сла­ви­лись сво­и­ми аст­ро­но­ми­че­ски­ми наблю­де­ни­я­ми и пред­ска­за­ни­я­ми. В Древ­ней Гре­ции были извест­ны маги, аст­ро­ло­ги и пред­ска­за­те­ли, отно­ше­ние к ним было раз­лич­ным: отож­деств­ле­ние с одним из ази­ат­ских пле­мен (Эсхил, Герод­от), отри­ца­тель­ное (Софо­кл), поло­жи­тель­ное (Пла­тон, Ксе­но­фонт). В Риме на них смот­ре­ли как на шар­ла­та­нов, исполь­зу­ю­щих народ­ное суе­ве­рие в корыст­ных целях. Тацит назы­вал муд­рость восточ­ных волх­вов суе­ве­ри­ем, а Пли­ний видел в ней пусто­ту и обман. Импе­ра­тор Август запре­щал ази­ат­ским волх­вам и аст­ро­ло­гам зани­мать­ся пред­ска­за­ни­я­ми и при­ка­зы­вал сжи­гать их кни­ги. Нерон отно­сил­ся к ним столь бла­го­склон­но, что даже при­ни­мал уча­стие в их бесе­дах и собра­ни­ях. Вес­па­си­ан, Адри­ан и Марк Авре­лий про­яв­ля­ли к ним тер­пи­мость. Зна­ме­ни­тый кри­тик хри­сти­ан­ства Цель­сий не раз­ли­чал хри­сти­ан и магов и при­пи­сы­вал Хри­сту зна­ние магии. В цар­ство­ва­ние Кара­кал­лы пред­ска­за­те­лей, аст­ро­ло­гов и магов сжи­га­ли живьем, а их кли­ен­тов отда­ва­ли на рас­тер­за­ние зве­рям. При Алек­сан­дре Севе­ре маги полу­ча­ли госу­дар­ствен­ное содер­жа­ние. Дио­кле­ти­ан, Кон­стан­тин Вели­кий и после­ду­ю­щие импе­ра­то­ры запре­ща­ли тай­ное зна­ние под стра­хом смерт­ной каз­ни. Кодекс Юсти­ни­а­на закре­пил уста­но­вив­ше­е­ся положение.

На Руси пер­вое лето­пис­ное сви­де­тель­ство о волх­вах отно­сит­ся к 912 г. В нем речь идет о волх­вах и кудес­ни­ках, пред­ска­зав­ших смерть кня­зю Оле­гу. Лето­пис­ные изве­стия позд­ней­ше­го вре­ме­ни (XII—XVI вв.), сло­ва и речи архи­пас­ты­рей-про­по­вед­ни­ков, Сто­глав, Домо­строй и так назы­ва­е­мые ведов­ские дела, отно­ся­щи­е­ся к XVII—XVIII вв., пока­зы­ва­ют пред­ста­ви­те­лей тай­но­го зна­ния как языч­ни­ков и поклон­ни­ков дья­во­ла. В лето­пи­сях встре­ча­ет­ся мно­же­ство обо­зна­че­ний чело­ве­ка, наде­лен­но­го сверхъ­есте­ствен­ны­ми спо­соб­но­стя­ми заго­во­ра, гада­ний, ворож­бы: волхв, кудес­ник, чаро­дей, вол­шеб­ник, кол­дун, оба­ван­ник, бал­лий, бахарь, ведун, вещун, зна­харь и др. В Цер­ков­ном Уста­ве кня­зя Вла­ди­ми­ра поло­же­но нака­за­ние волх­вам — сожже­ние. Нов­го­род­ские лето­пи­си гово­рят о сожже­нии 4 волх­вов в 1227 г., псков­ские — 12 «вещих женок» в 1410 г. Сжи­га­ли волх­вов до XVII в., а воро­жей зака­пы­ва­ли в зем­лю по грудь. Кнут, клей­мо и ссыл­ка были нака­за­ни­ем для адеп­тов тай­но­го зна­ния в XVIII в.

Хри­сти­ан­ская куль­ту­ра Запад­ной Евро­пы выра­бо­та­ла совер­шен­но одно­знач­ное отно­ше­ние к тай­но­му зна­нию: все, что не от Бога, то от дья­во­ла. В народ­ном созна­нии и в лите­ра­ту­ре запе­чат­ле­лись два обра­за пред­ста­ви­те­ля тай­но­го зна­ния: пер­вый тип — Фауст, чело­век, измож­ден­ный бде­ни­я­ми и изу­че­ни­ем тай­ных наук, в чер­ной ман­тии, обши­той каб­ба­ли­сти­че­ски­ми фор­му­ла­ми, с помо­щью сокро­вен­ных имен и закли­на­ний при­зы­ва­ю­щий во тьме ноч­ной сво­их духов-помощ­ни­ков, ищу­щий ключ к загад­кам бытия, кам­ня жиз­ни и рецеп­та при­го­тов­ле­ния золо­та. Вто­рой тип, народ­ный — тип ведьм, соби­ра­ю­щих­ся на свои шаба­ши, вызы­ва­ю­щих Засу­хи, навод­не­ния, падеж ско­та, мор. пор­чи, нава­жде­ние, бесплодие.

В тай­ном зна­нии и тай­но­дей­ствии, по хри­сти­ан­ско­му пред­став­ле­нию, про­ис­хо­дит неволь­ное или даже умыш­лен­ное отри­ца­ние Про­мыс­ла Божия и покло­не­ния дья­во­лу. Вот как пишет­ся об этом в одном из пра­во­слав­ных кате­хи­зи­сов: «Вол­шеб­ство, кол­дов­ство, ворож­ба, гада­ние. Сии и подоб­ные дей­ствия про­тив­ны истин­но­му бла­го­че­стию и весь­ма оскорб­ля­ют Бога: ибо сими дей­стви­я­ми, пре­не­бре­гая Богом уста­нов­лен­ный поря­док, хотят или узна­вать тай­ны, или про­из­во­дить тай­ные, либо неесте­ствен­ные дей­ствия для мни­мой сво­ей сла­вы, или для коры­сти, или для вре­да дру­гим, помо­щью недоз­во­лен­ных средств, или даже пря­мо при­бе­га­ют к тем­ным силам злых духов. Долж­но вни­мать путям Про­мыс­ла Божия и пови­но­вать­ся воле Божи­ей; поль­зо­вать­ся теми дара­ми, кото­рые мож­но при­об­ре­тать закон­ны­ми сред­ства­ми и не долж­но при­бе­гать к тем сред­ствам, кото­рые Про­мысл Божий не открыл нам» (Евсе­вий Моги­лев­ский. О пра­во­слав­ной вере. СПб., 1887. Кн. 1. С. 262).

Иоанн Зла­то­уст в 8‑м сло­ве «Про­тив иуде­ев», ска­зан­ном в Антио­хии в 387 г., ста­вит вопрос: долж­но ли при­бе­гать к помо­щи чаро­де­ев для облег­че­ния стра­да­ния при болез­ни? И дает такой ответ: «А Лазарь посто­ян­но томил­ся голо­дом, болез­нью и оди­но­че­ством, и не 38 толь­ко лет, но целую жизнь: так он и умер, лежа у ворот бога­то­го, тер­пя пре­зре­ние и насмеш­ки, тер­за­е­мый голо­дом, бро­шен­ный как бы на съе­де­ние псам, пото­му что тело его так рас­сла­бе­ло, что он не мог отго­нять и собак, кото­рые при­бе­га­ли и лиза­ли гной на нем. И одна­ко, он не искал волх­во­ва­те­ля, не обве­ши­вал себя при­вес­ка­ми, не при­бе­гал к вол­шеб­ству, не при­гла­шал к себе чаро­де­ев и не делал вооб­ще чего-либо запре­щен­но­го, но решил­ся уме­реть в этих бед­стви­ях, неже­ли хоть сколь­ко-нибудь изме­нить бла­го­че­стию (Лук. XVI. 20,21). Чем же изви­ним­ся мы, если в то вре­мя, как эти люди тер­пе­ли­во пере­нес­ли столь­ко несча­стий, мы либо из-за лихо­рад­ки, либо из-за ран, бежим в сина­го­ги и при­гла­ша­ем в домы свои чаро­де­ев и вол­шеб­ни­ков?» (Иоанн Зла­то­уст. Тво­ре­ния. СПб 1895. Т. 1. С.742). В «Бесе­де на Посла­ние к Ефе­ся­нам» Иоанн Зла­то­уст так опи­сы­ва­ет и кри­ти­ку­ет сует­ную веру языч­ни­ков: «Он мно­го при­ла­га­ет ста­ра­ния о при­об­ре­те­нии денег, и в то же вре­мя дума­ет, что одно пение пету­ха может раз­ре­шить вся­кое недо­уме­ние. Так они помра­че­ни смыс­лом [Помра­че­ни смыс­лом — аллю­зия на: «Сие оубо гла­го­лю и послу­ше­ствую о Гос­по­де, къ тому не ходи­ти вамъ, яко­же про­чий язы­цы ходятъ въ суе­те оума ихъ, помра­че­ни смыс­лом, суще отчуж­де­ни отъ жиз­ни Божия, за неве­же­ство сущее в нихъ, за ока­ме­не­ние сер­дец ихъ (иже в неча­я­ние вло­жи­ше­ся пре­да­ша себе сту­до­де­я­нию, въ дела­ние вся­кия нечи­сто­ты въ лихо­има­нии]. — Посе­му я гово­рю и закли­наю Гос­по­дом, что­бы вы более не посту­па­ли, как посту­па­ют про­чие наро­ды, по сует­но­сти ума сво­е­го, будучи помра­че­ны в разу­ме, отчуж­де­ны от жиз­ни Божи­ей, по при­чине их неве­же­ства и оже­сто­че­ния серд­ца их; они, дошед­ши до бес­чув­ствия, пре­да­лись рас­пут­ству так, что дела­ют вся­кую нечи­сто­ту с нена­сы­ти­мо­стыо» (Еф.4:17–19. — А. У.). Душа их пре­ис­пол­не­на мно­же­ством при­мет. Напри­мер, такой-то, гово­рят, пер­вый встре­тил­ся со мной, когда я выхо­дил из дому: непре­мен­но слу­чит­ся тыся­ча непри­ят­но­стей для меня. Сего­дня нена­вист­ный слу­га, пода­вая мне обувь, под­нес напе­ред левую: быть боль­шим бедам и напа­стям. Сам я, выхо­дя из дому, сту­пил за порог левою ногою: и это пред­ве­ща­ет несча­стия. Когда же я вышел из дому, у меня пра­вый глаз миг­нул: быть сле­зам. Закри­чит ли осел, или петух, чих­нет ли кто, и вооб­ще, что бы ни слу­чи­лось, все их тре­во­жит, так что они — как я ска­зал — точ­но ско­ва­ны тыся­ча­ми уз, точ­но нахо­дят­ся во мра­ке, во всем подо­зре­ва­ют худое и гораз­до боль­ше пора­бо­ще­ны, чем тыся­чи неволь­ни­ков» (Иоанн Зла­то­уст. Тво­ре­ния. СПб., 1905. Т. 11. С. 111—112). И Иоанн Зла­то­уст при­зы­ва­ет: «Но не будем мы таки­ми, напро­тив, оставв­ши все такие суе­ве­рия, будем счи­тать для себя страш­ным один толь­ко грех и оскорб­ле­ние Бога. Если все это пустя­ки, то и посме­ем­ся над этим, рав­но как и над пер­вым винов­ни­ком это­го — дья­во­лом. Воз­бла­го­да­рим Бога и будем ста­рать­ся, что­бы нам самим нико­гда не впасть в такое раб­ство, а если кто из наших дру­зей будет пле­нен, разо­рвем его узы, осво­бо­дим его от это­го неснос­но­го и постыд­но­го заклю­че­ния, сде­ла­ем его спо­соб­ным для вос­хож­де­ния к небу, выпря­мим его опу­стив­ши­е­ся кры­лья и научим его любо­муд­рию каса­тель­но жиз­ни и веры» (Там же. С. 112).

Васи­лий Вели­кий, архи­епи­скоп Кеса­рии Кап­под­окий­ской, в 3‑м «Посла­нии к Амфи­ло­хию» сооб­ща­ет такие пра­ви­ла: «Кто созна­ет­ся в вол­шеб­стве, или соста­ве отрав, тот да при­но­сит пока­я­ние столь­ко же вре­ме­ни, как и убий­ца, и в том же поряд­ке; пото­му что он сам себя обли­чил в этом гре­хе. Кто пре­да­ет­ся воро­же­ям, или подоб­ным сему людям, тот сам да несет нака­за­ние столь­ко же вре­ме­ни и в таком же поряд­ке, как убий­ца» (Тво­ре­ния Свя­тых Отцов Церк­ви. М., 1848. Т. 11. С. 106—107).

Вме­сте с тем сле­ду­ет отме­тить, что куль­ту­ра, как об этом сви­де­тель­ству­ет исто­рия, пред­по­ла­га­ет явное и тай­ное зна­ние, свет­лые и тем­ные куль­ты, офи­ци­аль­ное и неофи­ци­аль­ное в сво­ем теле. Жрец и волхв по-раз­но­му осу­ществ­ля­ют инте­гра­цию инди­ви­да и обще­ства. Жрец, как пред­ста­ви­тель явной офи­ци­аль­ной идео­ло­гии, стро­ит свою дея­тель­ность на пути от обще­го к част­но­му, обще­ствен­но необ­хо­ди­мое «не убий», «не укра­ди», «не лги» и т. п. пыта­ет­ся внед­рить в каж­дое инди­ви­ду­аль­ное созна­ние. Волхв, как пред­ста­ви­тель тай­но­го зна­ния, спо­соб­ству­ет инди­ви­ду­а­ли­за­ции инди­ви­дов, давая тай­ные сред­ства для дости­же­ния соци­аль­но зна­чи­мых целей: для сго­ра­ю­ще­го душой коры­сто­люб­ца ищет фило­соф­ский камень, обман­щи­ку дает физи­че­ские и пси­хи­че­ские сред­ства для обма­на, влюб­лен­но­му без­от­вет­но — при­во­рот­ное зелье.

В обще­стве суще­ству­ет опре­де­лен­ная нор­ма соци­аль­ных свя­зей, уси­ле­ние жре­ца есть ослаб­ле­ние волх­ва, и наобо­рот. Уве­ли­че­ние запро­сов на тай­ное зна­ние гово­рит о том, что явные соци­аль­ные свя­зи утра­ти­ли свое зна­че­ние; на фоне про­грес­си­ру­ю­щей соци­аль­ной энтро­пии появ­ля­ет­ся инди­ви­ду­а­ли­сти­че­ское заме­ще­ние соци­аль­ной орга­ни­за­ции. Обще­ству, как и орга­низ­му, при­сущ инстинкт само­со­хра­не­ния, и если исте­ри­че­ским сло­же­ни­ем обсто­я­тельств оно дви­жет­ся к хао­су воль, то сами эти инди­ви­ду­аль­ные воли начи­на­ют отыс­ки­вать в себе осно­ва­ние для орга­ни­за­ции и инте­гра­ции. Дово­дя мысль до логи­че­ско­го пре­де­ла, ска­жем, что при такой тен­ден­ции раз­ви­тия, если не при­хо­дит дик­та­тор — пред­ста­ви­тель офи­ци­аль­ной идео­ло­гии, волх­вы ста­но­вят­ся жре­ца­ми и тай­ное зна­ние — явной идео­ло­ги­че­ской доктриной.

Пред­ла­га­е­мая вни­ма­нию чита­те­лей ста­тья отра­жа­ет хри­сти­ан­скую точ­ку зре­ния на магию, аст­ро­ло­гию, спи­ри­тизм и про­чее тай­но­ве­де­ние, постро­ен­ную на акту­аль­ном для авто­ра мате­ри­а­ле. Рабо­та инте­рес­на так­же рас­смот­ре­ни­ем свя­зи рели­ги­оз­но­го, науч­но­го и суе­вер­но­го миро­воз­зре­ний. П. А. Фло­рен­ский, в момент напи­са­ния рабо­ты — сту­дент Мос­ков­ско­го уни­вер­си­те­та, мате­ма­тик, впо­след­ствии фило­соф и бого­слов, пред­ла­га­ет общее осно­ва­ние для срав­не­ния и раз­ли­че­ния дан­ных типов мировоззрения.

Это — обра­щен­ность к той или иной аксио­ло­ги­че­ски вос­при­ни­ма­е­мой сфе­ре бытия; обра­щен­ность к сфе­ре долж­но­го в бытии порож­да­ет рели­гию, без­раз­лич­но­го — нау­ку, недолж­но­го — суе­ве­рие. Рабо­та была опуб­ли­ко­ва­на в жур­на­ле «Новый путь» (1903, август), в совет­ский пери­од ранее не публиковалась.

В дру­гой сво­ей ста­тье, так­же отно­ся­щей­ся к ран­не­му пери­о­ду твор­че­ства, П. А. Фло­рен­ский пред­ла­га­ет очень кор­рект­ное отно­ше­ние хри­сти­а­ни­на к все­воз­мож­но­му эзо­те­риз­му: «Мно­гое мож­но при­нять из спи­ри­ти­че­ских тео­рий, но лишь постоль­ку, посколь­ку они не выхо­дят из обла­сти пси­хо­ло­гии, физио­ло­гии и т. п. Но когда нас хотят неза­мет­но пере­та­щить в область мета­фи­зи­ки и мисти­ки, когда вме­сто науч­ных воз­зре­ний нам хотят под­су­нуть усо­вер­шен­ство­ван­ный пози­ти­визм, то мы будем упи­рать­ся и рука­ми и нога­ми. Это слиш­ком серьез­но, более серьез­но, чем дума­ют зани­ма­ю­щи­е­ся вер­че­ни­ем сто­лов. При­знать спи­ри­ти­че­скую рели­гию есть толь­ко пер­вый шаг; а далее пока­тишь­ся от ере­си на ересь и логи­че­ски, и нрав­ствен­но,— непре­мен­но при­ка­тишь­ся к куль­ту Анти­хри­ста» (Фло­рен­ский П. А. Спи­ри­тизм как антихристианство//Новый путь. 1904. №3. С. 154).

Фило­соф­ские нау­ки № 5, 1991, с. 84–87.

П. А. Флоренский

О Суеверии

Что­бы ста­тья моя мог­ла быть поня­та в жела­тель­ном смыс­ле, необ­хо­ди­мо отчет­ли­во уяс­нить себе точ­ку зре­ния, с какой я веду свое рас­суж­де­ние, и с само­го нача­ла прин­ци­пи­аль­но согла­сить­ся или не согла­сить­ся с нею. Вви­ду это­го, я оста­нов­люсь на ней настой­чи­вее даже, чем, быть может, это тре­бу­ет­ся, и зара­нее ска­жу о той зада­че, кото­рую себе ставлю.

Никто или почти никто, думаю, не будет воз­ра­жать про­тив мне­ния, что суе­вер­ное пред­став­ле­ние у извест­но­го лица о пред­ме­те или явле­нии воз­мож­но лишь постоль­ку, посколь­ку у него в дан­ный момент на него же нет науч­но­го или истин­но-рели­ги­оз­но­го взгля­да.

Что­бы уста­но­вить смысл сло­ва суе­ве­рие, я обра­ща­юсь к созна­нию, сто­я­ще­му на доволь­но высо­кой сту­пе­ни раз­ви­тия, но пока еще не име­ю­ще­му науч­ных или рели­ги­оз­ных взгля­дов и, осо­бен­но, не име­ю­ще­му гно­сео­ло­гии. Вот поче­му я вполне утвер­ди­тель­но гово­рю о явле­ни­ях вро­де вам­пи­риз­ма, пер­во­на­чаль­но реаль­ных для тако­го созна­ния. При­дет ли оно к отри­ца­нию или утвер­жде­нию их после науч­но­го обра­зо­ва­ния, мне нет дела. Я хочу наблю­дать явле­ния в их чистом виде; меня, как авто­ра этой ста­тьи, совер­шен­но не каса­ет­ся вопрос о реаль­но­сти спи­ри­ти­че­ских и т. п. явле­ний; суще­ствен лишь бес­спор­ный пси­хи­че­ский факт — тот имен­но, что суще­ству­ют спи­ри­ты, суще­ству­ют люди, веру­ю­щие в чуде­са, суще­ству­ют оккуль­ти­сты и поклон­ни­ки демо­но­ла­трии[1]. Делать оцен­ку всех этих воз­зре­ний я отка­зы­ва­юсь; важ­но то, что име­ют­ся дан­ные созна­ния извест­но­го направ­ле­ния. Они и состав­ля­ют мой фундамент.

Боль­шин­ство слов, свя­зан­ных с каким-нибудь срав­ни­тель­но отвле­чен­ным поня­ти­ем и пущен­ных в житей­ский оби­ход, обыч­но пости­га­ет одна судь­ба: они сти­ра­ют­ся, обес­цве­чи­ва­ют­ся, и в кон­це кон­цов их начи­на­ют упо­треб­лять почти без како­го-нибудь опре­де­лен­но­го, уло­ви­мо­го содер­жа­ния. Кажет­ся, яснее все­го про­яви­лась эта участь над сло­вом, мно­го зна­ча­щим для состав­ле­ния взгля­да на мир — сло­вом суе­ве­рие. Кста­ти и некста­ти упо­треб­ля­ет­ся оно теперь обще­ством, осо­бен­но с оттен­ком пори­ца­ния. Моя зада­ча — фик­си­ро­вать рас­плыв­ший­ся облик это­го сло­ва, очер­тить туман­ную гра­ни­цу его применения.

Что­бы пока­зать, как неопре­де­ле­нен смысл это­го сло­ва, при­ве­ду несколь­ко на уда­чу взя­тых опре­де­ле­ний, при­чем рас­по­ло­жу их в поряд­ке, веду­щем к рас­кры­тию истин­но­го смыс­ла сло­ва. «Суе­ве­рие,— гово­рит­ся в «Meyer’s Conversation Lexikon»,— есть состо­я­ние дове­рия, веры в сверхъ­есте­ствен­ные про­ис­ше­ствия, кото­рые не соот­вет­ству­ют, или уже более не соот­вет­ству­ют, вере боль­шин­ства, или над нею воз­вы­ша­ют­ся». Тут суе­ве­рие опре­де­ля­ет­ся вполне услов­но — верою боль­шин­ства. Но ведь упо­треб­ля­ют это сло­во, вовсе не про­из­во­дя ста­ти­сти­че­ских изыс­ка­ний; да и «боль­шин­ством» кого имен­но вера в дан­ное явле­ние дела­ет­ся суе­ве­ри­ем? Неболь­шая груп­па лиц ведь назы­ва­ет неко­то­рые воз­зре­ния кре­стьян­ства суе­ве­ри­я­ми, но где же тут большинство?

В сво­ей пере­пис­ке с Гуго Век­се­лем («Пере­пис­ка Бене­дик­та де Спи­но­зы», пер. Гуре­вич. Пись­ма LУ — LХ, р. 333—359) Спи­но­за, сре­ди гра­да насме­шек по адре­су веря­щих в духов, разо­брав аргу­мен­ты Бок­се­ля в поль­зу суще­ство­ва­ния духов, заме­ча­ет: «Одна­ко, оста­вив все это (т. е. аргу­мен­ты), я дол­жен в заклю­че­ние ска­зать, что как эти, так и все им подоб­ные осно­ва­ния нико­го не могут убе­дить в суще­ство­ва­нии духов и при­ви­де­ний,— раз­ве толь­ко тех, кто зажи­ма­ет уши перед дово­да­ми разу­ма и отда­ет­ся во власть вся­че­ско­го суе­ве­рия, кото­рое настоль­ко враж­деб­но здра­во­му смыс­лу, что для уни­же­ния авто­ри­те­та фило­со­фов гото­во верить вся­ким сказ­кам ста­рых баб».

Спи­но­за тут один высту­па­ет про­тив всей народ­ной мас­сы и леги­о­на авто­ри­те­тов, назы­вая суе­ве­ри­ем (хотя и про­сто в смыс­ле вздор­но­сти, неле­по­сти) веро­ва­ние не боль­шин­ства даже, а всех пого­лов­но. Осо­бен­но хоро­шо вид­но, как оди­нок он был в этом сво­ем мне­нии, из пись­ма Бок­се­ля (LIХ): «Не защит­ни­ки, а про­тив­ни­ки суще­ство­ва­ния духов выска­зы­ва­ют недо­ве­рие к фило­со­фам, пото­му что все фило­со­фы, как древ­ние, так и новые, раз­де­ля­ют убеж­де­ние в суще­ство­ва­нии духов. Об этом сви­де­тель­ству­ет Плу­тарх в сво­их сочи­не­ни­ях о воз­зре­ни­ях фило­со­фов и о гении Сокра­та. О том же сви­де­тель­ству­ют сто­и­ки, пифа­го­рей­цы, пла­то­ни­ки, пери­па­те­ти­ки, а так­же Эмпе­до­кл, Тире­ец Мак­сим, Апу­лей и др. Из совре­мен­ных так­же никто не отвер­га­ет при­ви­де­ний». Пра­виль­но или непра­виль­но упо­треб­ля­ет­ся зна­че­ние сло­ва у Спи­но­зы — не в том дело; так или ина­че, но мы видим, как неопре­де­лен­но зна­че­ние это­го сло­ва и как мало зна­чит боль­шин­ство для выяс­не­ния поня­тия суе­ве­рия.

Точ­но так же в опре­де­ле­нии суе­ве­рия, кото­рое мы раз­би­ра­ем, ссыл­ка на сверхъ­есте­ствен­ность собы­тий ниче­го не пояс­ня­ет, так как при­зна­ние сверхъ­есте­ствен­но­сти собы­тия зави­сит от точ­ки зре­ния лица, выска­зы­ва­ю­ще­го мне­ние, что дан­ный чело­век суе­ве­рен. А меж­ду тем отчет­ли­во чув­ству­ет­ся, что когда мы видим в ком-нибудь суе­ве­рие, то мы не счи­та­ем сво­е­го суж­де­ния отно­си­тель­ным, но счи­та­ем его объ­ек­тив­но-цен­ным, как счи­та­ем объ­ек­тив­но-цен­ным суж­де­ние свое о пове­де­нии. Хотя и в том, и в дру­гом слу­чае мы допус­ка­ем воз­мож­ность ошиб­ки, но гипо­те­ти­че­ски, при усло­вии стро­гой про­ду­ман­но­сти и зна­нии всех обсто­я­тельств, мы не счи­та­ем свое суж­де­ние зави­ся­щим от слу­чай­ных взгля­дов, как не счи­та­ет судья сво­е­го при­го­во­ра субъективным.

Если мы возь­мем опре­де­ле­ние суе­ве­рия из сло­ва­ря Littré (Diction de la langue francaise), то по нему ока­зы­ва­ет­ся, что «суе­ве­рие есть осно­ван­ное на бояз­ни или неве­же­стве чув­ство рели­ги­оз­но­го почи­та­ния, вслед­ствие кото­ро­го часто при­хо­дят к сози­да­нию себе лож­ных обя­зан­но­стей, к вере в химе­ры и упо­ва­нию на бес­силь­ные вещи». Оче­вид­но, и тут поня­тие суе­ве­рия дела­ет­ся неопре­де­лен­ным вслед­ствие ссыл­ки на услов­ные (обу­слов­лен­ные точ­кою зре­ния) при­зна­ки, как-то: лож­ные обя­зан­но­сти, химе­ры, бес­силь­ные вещи. Все это нахо­дит­ся в зави­си­мо­сти от лич­ных (слу­чай­ных для само­го явле­ния) взгля­дов лица, выска­зы­ва­ю­ще­го­ся о суе­вер­но­сти того или дру­го­го чело­ве­ка, и понят­но, что об одном и том же слу­чае мне­ния могут быть пря­мо про­ти­во­по­лож­ные, и при­том оба про­тив­ни­ка будут пра­вы по опре­де­ле­нию Littré.

Но зато в опре­де­ле­нии Littré ука­зан важ­ный новый момент: имен­но тот, что суе­ве­рие есть неко­то­рое чув­ство, и при­том типа чувств рели­ги­оз­ных. Littré не опре­де­ля­ет бли­же харак­тер это­го чув­ства, но он все-таки ста­ра­ет­ся опре­де­лить суе­ве­рие по содер­жа­нию чув­ства, по пред­ме­ту суе­вер­ных фак­тов пси­хи­ки, а не по фор­ме их, кото­рая, как будет вид­но далее, и есть объ­еди­ня­ю­щий при­знак этих фак­тов. Важ­но не то, по пово­ду чего у нас есть неко­то­рое чув­ство (так как пред­мет чув­ства слу­ча­ен), не то, как оно про­яв­ля­ет­ся вовне (закли­на­ния еtс.), а то, как субъ­ект суе­ве­рия, суе­вер, отно­сит­ся к сво­е­му пред­став­ле­нию. Неудач­ность опре­де­ле­ния Littré, таким обра­зом, заклю­ча­ет­ся в стрем­ле­нии искать суще­ствен­ный при­знак суе­вер­ных фак­тов, на поч­ве их содер­жа­ния и в непри­зна­нии соб­ствен­но­го, осо­бо­го эле­мен­та у суе­вер­но­го настро­е­ния духа.

Вполне созна­тель­но про­во­дит до кон­ца тот же метод Леман (Леман. Исто­рия суе­ве­рия. С. 12—16). Огра­ни­чи­ва­ясь исклю­чи­тель­но мате­ри­аль­ной сто­ро­ной фак­та, он дает такое опре­де­ле­ние: «Суе­ве­рие есть каж­дое мне­ние, не поль­зу­ю­ще­е­ся при­зна­ни­ем в какой-либо рели­гии или сто­я­щее в про­ти­во­ре­чии с науч­ным взгля­дом на при­ро­ду в какое-либо опре­де­лен­ное вре­мя»,— опре­де­ле­ние, как уви­дим, вер­ное, точ­нее — не невер­ное, так как оно . в сущ­но­сти ниче­го не опре­де­ля­ет и сво­дит поня­тие суе­ве­рия на пустое место, не име­ю­щее ника­ко­го соб­ствен­но­го содер­жа­ния. Леман гово­рит толь­ко о том, что не есть суе­ве­рие; сокра­щая его опре­де­ле­ние, мы при­дем к бес­со­дер­жа­тель­ной, оче­вид­но, фор­му­ле: «Суе­ве­рие не есть ни рели­гия и ни нау­ка»,— фор­му­ле, конеч­но бес­спор­ной, если толь­ко при­нять, что суе­ве­рие и рели­гия или суе­ве­рие и нау­ка не синонимы.

Систе­ма­ти­че­ское упо­треб­ле­ние сло­ва суе­ве­рие с почти про­из­воль­ным зна­че­ни­ем вве­ло в самое поня­тие, свя­зан­ное с этим сло­вом, столь­ко раз­лич­ных при­зна­ков, так неопре­де­лен­но рас­ши­ри­ло объ­ем это­го поня­тия, что очи­стить его, офор­мить мы не в состо­я­нии. Из суще­ству­ю­ще­го поня­тия мы не име­ем пра­ва устра­нять какие-нибудь при­зна­ки; да и, с дру­гой сто­ро­ны, эти при­зна­ки похо­дят на голо­вы змеи или гид­ры, кото­рые бес­пре­дель­но вырас­та­ют вновь и вновь по мере их отсе­че­ния; уда­лив один посто­рон­ний поня­тию при­знак, мы ничем не гаран­ти­ру­ем себя от вне­зап­но­го появ­ле­ния деся­ти дру­гих в дру­гом сло­во­упо­треб­ле­нии. Един­ствен­ное, что мож­но сде­лать, это вовсе отка­зать­ся от суще­ству­ю­ще­го поня­тия и толь­ко сохра­нить само сло­во (звук) суе­ве­рие.

Мы долж­ны сами постро­ить новое поня­тие вза­мен ста­ро­го, выра­бо­тать его при­зна­ки и дать его затем кон­струк­тив­ным опре­де­ле­ни­ем. Это­му выра­бо­тан­но­му нами поня­тию мы услов­но дадим назва­ние «суе­ве­рие», сим­во­ли­зи­ру­ем его преж­ним сло­вом; боять­ся дву­смыс­лен­но­сти тут нече­го: у нас нет двух смыс­лов сло­ва, так как преж­ний мы вовсе уни­что­жи­ли и выки­ну­ли вон, по край­ней мере до кон­ца иссле­до­ва­ния. Когда это созда­ние ново­го поня­тия будет сде­ла­но, мы можем пси­хо­ло­ги­че­ски моти­ви­ро­вать постав­лен­ное усло­вие — назы­вать выра­бо­тан­ное поня­тие имен­но суе­ве­ри­ем, а не как-нибудь ина­че. Эта моти­ви­ров­ка будет заклю­чать­ся в дока­за­тель­стве того, что новое поня­тие есть, так ска­зать, центр рас­плыв­ше­го­ся, как пят­но, ста­ро­го поня­тия: новое поня­тие явля­ет­ся как бы типом целой кучи преж­них, объ­еди­нен­ных под сло­вом суе­ве­рие — и в то же вре­мя оно исто­ри­че­ский ргша смыс­ла это­го слова.

5_002Мы исхо­ди­ли из опре­де­ле­ний, осно­вы­ва­ю­щих­ся на содер­жа­нии внеш­не­го про­яв­ле­ния суе­ве­рия, на содер­жа­нии резуль­та­тов суе­вер­но­го чув­ства (извест­ных убеж­де­ний, дей­ствий еtс.), и при­шли к мыс­ли, что те внеш­ние фор­мы духов­ной дея­тель­но­сти, в кото­рых толь­ко и мож­но искать суще­ствен­ный при­знак суе­ве­рия, сами по себе еще не харак­тер­ны для него, его не определяют.

Вся­кий раз, когда полу­ча­ет­ся подоб­ное явле­ние, когда опре­де­лен­ное поня­тие, пред­став­ля­ю­ще­е­ся ясным, не может быть опре­де­ле­но ана­ли­зом извест­ной части его содер­жа­ния и, по мере иссле­до­ва­ния, тает и испа­ря­ет­ся,— это обсто­я­тель­ство уже наво­дит на мысль обра­тить­ся к дру­гой, остав­шей­ся части при­зна­ков, что­бы там искать суще­ствен­но­го. В подоб­ных слу­ча­ях часто ока­зы­ва­ет­ся, что там и лежит глав­ный при­знак, несво­ди­мый к дру­гим и нераз­ло­жи­мый — неко­то­рое пер­во­яв­ле­ние в духе. Так, напри­мер, ста­ра­ясь опре­де­лить поня­тие нрав­ствен­но­сти через иссле­до­ва­ние внеш­них ее про­яв­ле­ний, мы теря­ем самое поня­тие о нрав­ствен­но­сти как тако­вой; обра­ща­ясь же к внут­рен­ней сто­роне, мы нахо­дим спе­ци­фи­че­скую, несво­ди­мую сто­ро­ну дея­тель­но­сти созна­ния, кото­рая и харак­тер­на для явле­ний нравственности.

Итак, не видя харак­тер­но­го для суе­ве­рия при­зна­ка во внеш­них про­яв­ле­ни­ях его, обра­ща­ем­ся к внут­рен­ней сто­роне это­го явле­ния, ибо оно име­ет две сто­ро­ны: внеш­нюю — суе­вер­ные дей­ствия, то есть волх­во­ва­ние (вол­шеб­ство, магия), и внут­рен­нюю — слу­жа­щую при­чи­ною внеш­не­го обнаружения.

Одним из основ­ных фак­тов созна­ния, если вгля­деть­ся в каж­дое про­яв­ле­ние его, явля­ет­ся про­ти­во­по­ло­же­ние долж­но­го и недолж­но­го в вос­при­ни­ма­е­мом созна­ни­ем. Мы про­из­во­дим оцен­ку явле­ния, поступ­ка, дей­ствия и т. д., будет ли эта оцен­ка эти­че­ская, эсте­ти­че­ская или каса­ю­ща­я­ся истин­но­сти, разум­но­сти явле­ния и вещи. Но если мы дела­ем оцен­ку, то это самое уже вклю­ча­ет в себя мысль об изме­ре­нии неко­то­рой мерой, имен­но иде­ей долж­но­го и, сле­до­ва­тель­но, о налич­но­сти такой идеи.

Дан­ный посту­пок нехо­рош — это зна­чит, что он не удо­вле­тво­ря­ет идее долж­но­го поступ­ка, что он дол­жен быть иным. Полу­чая мысль и имея свою мысль, свое суж­де­ние, мы созна­ем их как истин­ное или неистин­ное в дан­ном отно­ше­нии, мы изме­ря­ем каж­дую мысль иде­ей долж­ной мыс­ли: лож­ная мысль—это та, кото­рая не соот­вет­ству­ет идее долж­но­го, лише­на пра­ва на суще­ство­ва­ние. Долж­ность и недолж­ность сов­ме­сти­мы, даже все­гда сов­ме­ще­ны в каж­дом явле­нии или вещи, но тем не менее каче­ствен­но раз­лич­ны — не пред­став­ля­ют собой сте­пе­ни одно­го и того же, а суть некие опре­де­ли­те­ли вещи, силы, вле­ку­щие ее в пря­мо про­ти­во­по­лож­ные сто­ро­ны. Ника­ки­ми уси­ли­я­ми мы не можем отож­де­ствить их; созна­ва­е­мое лож­ным может выска­зы­вать­ся, но не может быть созна­но, как истин­ное, ника­ки­ми уси­ли­я­ми, ника­ки­ми созна­ни­я­ми. Мож­но делать зло и при­том пре­крас­но созна­вать, что это зло, но нель­зя ника­ки­ми уси­ли­я­ми заста­вить себя делать это, как доб­ро: нель­зя уга­сить совести.

Но поче­му же к одним объ­ек­там созна­ния мы отно­сим­ся как к долж­но­му, к дру­гим — как к недолж­но­му? Мы верим, что для это­го есть объ­ек­тив­ные осно­ва­ния, что в вос­при­ни­ма­е­мом нашим созна­ни­ем есть свой­ства, застав­ля­ю­щие нас видеть в одних эле­мен­тах созна­ния долж­ное, в дру­гих — недолжное.

Для крат­ко­сти мы будем назы­вать долж­ное Боже­ствен­ным момен­том в объ­ек­тах созна­ния, а недолж­ное — дья­воль­ским.

Но воз­мож­но еще ино­го рода отно­ше­ние к вос­при­ни­ма­е­мо­му созна­ни­ем. Мы можем к нему отно­сить­ся толь­ко как к дан­но­му, как к без­раз­лич­но­му дан­но­му. Чело­ве­че­ский ум огра­ни­чен миром явле­ний. Чув­ствен­ное вос­при­я­тие слу­жит един­ствен­ным источ­ни­ком наше­го зна­ния. Но один опыт, т. е. сово­куп­ность про­шлых, испы­тан­ных состо­я­ний, еще не есть зна­ние; таким путем мы еще не при­дем к досто­вер­ным обоб­ще­ни­ям. В том, что такие-то и такие-то дан­ные опы­та, нет руча­тель­ства, что так было и рань­ше, что так будет впо­след­ствии, что так долж­но быть и что ина­че не может быть.

Опыт­ное позна­ние воз­вы­ша­ет­ся на сте­пень досто­вер­но­го зна­ния при усло­вии син­те­за дан­ных опы­та с апри­ор­ны­ми иде­я­ми или прин­ци­па­ми. Как усло­вия, как зако­ны чело­ве­че­ско­го созна­ния, апри­ор­ные прин­ци­пы име­ют для опы­та все­об­щее и необ­хо­ди­мое зна­че­ние, т. е. опыт все­гда и вез­де осу­ществ­ля­ет их. Все созна­ва­е­мое чело­ве­че­ский ум не может созна­вать ина­че, как в этих апри­ор­ных фор­мах; напр., все созна­ва­е­мое долж­но быть под­чи­не­но зако­ну при­чин­ной свя­зи, или — все внеш­ние пред­ме­ты могут быть созна­ны толь­ко в трех­мер­ном про­стран­стве и пр.

В пере­ра­бот­ке пока­за­ний опы­та в зна­ние, в при­об­ре­те­нии досто­вер­но­го эмпи­ри­че­ско­го зна­ния без ослож­не­ния его оцен­кою с точ­ки зре­ния каких-то норм и заклю­ча­ет­ся отно­ше­ние к вос­при­ни­ма­е­мо­му как к без­раз­лич­но­му, данному.

Без­раз­лич­ное дан­ное сто­ит, так ска­зать, на гра­ни­це меж­ду долж­ным и недолж­ным. Его поло­же­ние есть поло­же­ние рав­но­ве­сия, но рав­но­ве­сия неустой­чи­во­го. Я бы срав­нил так­же долж­ное и недолж­ное в сово­куп­но­сти с плос­ко­стью, а дан­ное с лини­ей: по одну сто­ро­ну линии без­гра­нич­ное долж­ное, по дру­гую — без­гра­нич­ное недолж­ное, но сама линия есть лишь гра­ни­ца того и дру­го­го, место пере­хо­да от долж­но­го к недолж­но­му или наобо­рот. И в то же вре­мя про нее мож­но ска­зать, что она часть плос­ко­сти долж­но­го и часть плос­ко­сти недолж­но­го. Если мы обра­тим­ся к про­цес­су пере­хо­да от долж­но­го к недолж­но­му, как он отра­жа­ет­ся в созна­нии субъ­ек­та, то эта неустой­чи­вость поло­же­ния без­раз­ли­чия рез­ко бро­са­ет­ся в гла­за вся­ко­му, осо­бен­но же в обла­сти эти­ки. Если само по себе ни одно дей­ствие не есть ни бла­го, ни зло, а толь­ко ста­но­вит­ся тем или дру­гим, посколь­ку оно про­из­во­дит­ся субъ­ек­том дей­ствия, опре­де­ле­но к дей­ствию сво­е­му отно­ся­щим­ся, то дан­ный посту­пок, как бла­го, от него же, как зла, отде­ля­ет одна толь­ко чер­та. В част­но­сти этот вопрос выяс­ня­ет Вл. Соло­вьев. «Как бы мне яснее обо­зна­чить и опре­де­лить,— гово­рит он,— тот узкий, но един­ствен­но надеж­ный путь (сравн. у Пуш­ки­на: «Спа­се­нья узкий путь и тес­ные вра­та»), кото­рым долж­но идти чело­ве­че­ство меж­ду дву­мя без­дна­ми, без­дною мерт­во­го и мерт­вя­ще­го «непро­тив­ле­ния злу», с одной сто­ро­ны, и без­дною зло­го и так­же мерт­вя­ще­го наси­лия — с дру­гой? Где про­хо­дит чер­та, кото­рая отде­ля­ет при­нуж­де­ние, как нрав­ствен­ную обя­зан­ность и как подвиг само­по­жерт­во­ва­ния за дру­гих, от наси­лия, как оби­ды, как неправ­ды, как зло­дей­ства? Есть же эта чер­та, и преж­де чем давать ей логи­че­ские опре­де­ле­ния, спро­сим чело­ве­че­скую совесть, может ли кто-нибудь — неза­ви­си­мо от вся­ких рели­ги­оз­ных убеж­де­ний,— по сове­сти осу­дить хри­сти­ан­ско­го подвиж­ни­ка, когда он бла­го­слов­ля­ет и обод­ря­ет вождей и вои­нов, иду­щих осво­бож­дать «оте­че­скую зем­лю от раб­ства ино­вер­цам и чуже­зем­цам?» и т. д. [Вл. Соло­вьев. Ста­тья «Неме­зи­да». С. 205 (в сбор­ни­ке «Три разговора»)].

В отно­ше­нии к вос­при­ни­ма­е­мо­му мы уста­но­ви­ли три момен­та; но отсю­да еще вовсе не сле­ду­ет, что­бы все три дава­лись рав­но­прав­но в каж­дом вос­при­я­тии, в отдель­но­сти взя­том. В каж­дый момент мы обра­ща­ем пол­ное вни­ма­ние толь­ко на один из ука­зан­ных момен­тов, а два дру­гие оста­ют­ся в тени, хотя несо­мнен­но име­ют­ся нали­цо и неяс­но сознаются.

Если же начи­на­ет про­из­во­дить­ся иссле­до­ва­ние и в резуль­та­те иссле­до­ва­ния по тому или дру­го­му моти­ву созна­ние при­хо­дит к утвер­жде­нию объ­ек­тив­но­сти вос­при­я­тия одно­го момен­та и субъ­ек­тив­но­сти двух дру­гих, то оно, созна­ние, понят­но, стре­мит­ся зату­ше­вать то, что счи­та­ет иллю­зор­ным, не име­ю­щим зна­че­ния для цели, к кото­рой созна­ние идет. Это ведет каж­до­го субъ­ек­та к вос­при­ни­ма­нию вещи или явле­ния со сво­ей осо­бой точ­ки зре­ния, отлич­ной от точек зре­ния дру­гих субъ­ек­тов; посто­ян­ное же пре­об­ла­да­ние одно­го из момен­тов в вос­при­я­тии дан­но­го лица застав­ля­ет его видеть окру­жа­ю­щее все­гда в одном цвете.

Соот­вет­ствен­но пре­об­ла­да­нию одно­го из трех момен­тов в отно­ше­нии к вос­при­ни­ма­е­мо­му уста­нав­ли­ва­ет­ся три типа отно­ше­ний, на поч­ве раз­ли­чия кото­рых и воз­ни­ка­ют раз­ли­чия в основ­ных трех миро­воз­зре­ни­ях: рели­ги­оз­ном, науч­ном и том, кото­рое мы усло­вим­ся назы­вать суе­вер­ным миро­воз­зре­ни­ем или оккуль­тиз­мом. Рас­смот­рим осо­бен­но­сти этих трех спо­со­бов отно­ше­ний и трех мировоззрений.

Если явле­ние вос­при­ни­ма­ет­ся так, что в нем созна­нию явля­ет­ся исклю­чи­тель­но или почти исклю­чи­тель­но Сила Божия — сила долж­но­го, вызы­ва­ю­ще­го непо­сред­ствен­но явле­ние; если вещь, как нечто само­сто­я­тель­ное, ста­но­вит­ся про­зрач­ной и мы сквозь про­зрач­ную обо­лоч­ку усмат­ри­ва­ем дей­ству­ю­щую в ней силу Бла­го­го, то это вос­при­я­тие суще­ству­ю­ще­го, как бес­при­мес­но­го резуль­та­та дея­тель­но­сти Боже­ства, мож­но назвать вос­при­я­ти­ем чуда, чудес­ным вос­при­я­ти­ем, а самое явле­ние, посколь­ку и лишь посколь­ку оно так вос­при­ни­ма­ет­ся,— чудом; мы в нем усмат­ри­ва­ем непо­сред­ствен­ную актив­ность поло­жи­тель­ной силы.

Если же мы начи­на­ем смот­реть на мир все­гда или почти все­гда имен­но таким обра­зом, если мы в нем усмат­ри­ва­ем веч­ное чудо Божие, то у нас обра­зу­ет­ся на поч­ве таких вос­при­я­тий миро­воз­зре­ние, кото­рое сле­ду­ет назы­вать рели­ги­оз­ным, так как в рели­гии по пре­иму­ще­ству (но дале­ко не исклю­чи­тель­но) име­ет­ся такой спо­соб вос­при­я­тия. В этом смыс­ле чудо есть резуль­тат веры, если толь­ко под послед­ним сло­вом мы пони­ма­ем непо­сред­ствен­ное усмот­ре­ние дей­ствий Бла­гой Силы. Каж­дое явле­ние, как оно явля­ет­ся в опы­те, постро­ит­ся нами, но не толь­ко фор­ма­ми созер­ца­ния и рас­су­доч­но­сти, даю­щи­ми лишь воз­мож­ность бытия, но и теми фор­ма­ми духов­ной дея­тель­но­сти, кото­рые обу­слов­ли­ва­ют вос­при­я­тие явле­ния и вещи, как под­лин­но реаль­ных и дей­стви­тель­ных в каком-то смыс­ле, и через то свя­зы­ва­ют бытие вещи с при­чи­на­ми, его вызы­ва­ю­щи­ми. Отка­зы­ва­ясь от воз­мож­но­сти вос­при­нять чудо, мы отка­зы­ва­ем­ся и от извест­но­го спо­со­ба вос­при­я­тия мира: «Погас­ла вера в серд­це, не при­знав­шем ее детей люби­мей­ших — чудес» (Гете). Вви­ду это­го боль­шая ошиб­ка думать, что если тот или дру­гой чело­век «ули­чен» в «под­дель­ных чуде­сах», что если обна­ру­же­но и най­де­но «объ­яс­не­ние чуда», раз­гад­ка, то чуда и не было. А резуль­та­том это­го мне­ния явля­ет­ся часто отри­ца­ние чудес вообще.

5_002Чудо не заклю­ча­ет­ся в фак­те. Поче­му вы, неве­ру­ю­щий, зна­е­те, что Бог не захо­тел про­явить Свою волю имен­но этим спо­со­бом, хотя даже через фокус? «Кто Павел? кто Апол­лос? Они только.служители, через кото­рых вы уве­ро­ва­ли… Я наса­дил, Апол­лос поли­вал, но воз­рас­тил Бог… ибо мы сора­бот­ни­ки у Бога, а вы Божия нива, Божие стро­е­ние» (Коринo. 13).

Чудо — в отно­ше­нии к фак­ту. Все может и все долж­но быть объ­яс­ни­мо науч­ным обра­зом, полу­чить свою при­чи­ну в мире явле­ний же; в этом смыс­ле все есте­ствен­но, совер­ша­ет­ся по зако­нам. Но, посколь­ку Боже­ство не может быть вос­при­ни­ма­е­мо и мыс­ли­мо толь­ко как транс­цен­дент­ное миру, но и как имма­нент­ное, посколь­ку невоз­мо­жен чистый деизм,—каждое явле­ние, кро­ме тако­го науч­но­го пони­ма­ния, может быть вос­при­ня­то кем-нибудь в виде чуда; в этом смыс­ле все чудес­но, все может быть вос­при­ни­ма­е­мо как непо­сред­ствен­ное тво­ре­ние бла­го­сти Божи­ей. В жиз­ни мно­гих уче­ных, напри­мер, быва­ли момен­ты, когда вос­при­я­тие быва­ло имен­но такое; сто­ит толь­ко вспом­нить испол­нен­ные пафо­са сло­ва Кепле­ра, Све­ден­бор­га и др. Эккер­ман («Раз­го­во­ры Гете, запи­сан­ные Эккер­ман­ном». 11325, пер. Авер­ки­е­ва) опи­сы­ва­ет, напри­мер, одну про­гул­ку с Гете, во вре­мя кото­рой раз­го­вор шел об есте­ствен­но­и­сто­ри­че­ских пред­ме­тах. «Хол­мы и горы,— гово­рил он,— были покры­ты сне­гом, и я заме­тил боль­шую неж­ность жел­то­го цве­та и то, что в рас­сто­я­нии несколь­ких миль, при посред­стве про­ме­жу­точ­ной туман­ной сре­ды, тем­ное ско­рее явля­ет­ся голу­бым, чем белое жел­тым (NВ: это важ­но для гетев­ской тео­рии цве­тов). Гете согла­сил­ся со мною, и мы затем гово­ри­ли о высо­ком зна­че­нии пер­во­яв­ле­ния, за кото­рым, кажет­ся, непо­сред­ствен­но видишь Боже­ство.— Я не спра­ши­ваю,— ска­зал Гете,— обла­да­ет ли это Выс­шее Суще­ство пони­ма­ни­ем и разу­мом, но чув­ствую, что Оно — само пони­ма­ние, сам разум. Все тво­ре­ния про­ник­ну­ты им, и чело­век настоль­ко им оза­рен, что может пони­мать Высочайшего».

Сколь­ко собы­тий, на посто­рон­ний взгляд пустяш­ных, Гете отно­сил к Бла­гой Силе, назы­вая ее «Демо­ни­че­ское». Но и для сред­них людей вос­при­я­тие окру­жа­ю­ще­го, как чуда, име­ет­ся даже гораз­до чаще, чем это обыч­но пред­по­ла­га­ет­ся. Вся­кий, конеч­но, испы­ты­вал на опы­те, что не пустая метафора—эти слова:

«Когда вол­ну­ет­ся жел­те­ю­щая нива… Тогда рас­хо­дит­ся души моей тре­во­га, Тогда рас­хо­дят­ся мор­щи­ны на челе, И сча­стье я могу постиг­нуть на зем­ле, И в небе­сах я вижу Бога».

Ска­зан­ное мною о чуде­сах осо­бен­но ясно дела­ет­ся на миро­со­зер­ца­нии евре­ев. «Если совре­мен­ное науч­ное миро­со­зер­ца­ние,— гово­рит князь С. Н. Тру­бец­кой (Уче­ние о Лого­се. Т I. Р.241),— не допус­ка­ет чуда, как про­из­воль­но­го нару­ше­ния зако­нов при­ро­ды путем сверхъ­есте­ствен­но­го вме­ша­тель­ства, то мож­но ска­зать, что еврей, наобо­рот, не знал дру­го­го зако­на при­ро­ды, кро­ме «уста­вов» Ягве и его непре­рыв­но дей­ству­ю­щей энер­гии. Позд­ней­шее схо­ла­сти­че­ское поня­тие о чуде осно­вы­ва­ет­ся на при­зна­нии более или менее обшир­ной обла­сти явле­ний, изъ­ятой из сре­ды посто­ян­но­го живо­го дей­ствия Про­мыс­ла, кото­рый лишь вре­мя от вре­ме­ни вме­ши­ва­ет­ся в эту область внеш­ним обра­зом, нару­шая есте­ствен­ный ход собы­тий. Такое поня­тие о чуде, в сущ­но­сти, само осно­вы­ва­ет­ся на част­ном допу­ще­нии меха­ни­че­ско­го миро­со­зер­ца­ния, и пото­му в кон­це кон­цов ока­зы­ва­ет­ся бес­силь­ным про­тив него. Еврей не зна­ет чудес в этом смыс­ле, пото­му что для него вся при­ро­да с види­мою зако­но­мер­но­стью ее явле­ний есть вели­кое и непре­стан­ное чудо Божие. Сре­ди этих явле­ний он при­зна­ет осо­бые «зна­ме­ния»; но эти зна­ме­ния Божий совер­шен­но вхо­дят в зако­ны при­ро­ды, как он ее пони­ма­ет». Эти немно­гие сло­ва кня­зя С. Н. Тру­бец­ко­го до такой сте­пе­ни выяс­ня­ют сущ­ность рели­ги­оз­но­го миро­воз­зре­ния, что я счи­таю нуж­ным ука­зать еще толь­ко сле­ду­ю­щее: раз сами по себе фак­ты при­ро­ды, как и фак­ты духов­ной жиз­ни, не раз­нят­ся меж­ду собою ни при после­до­ва­тель­но про­ве­ден­ной рели­ги­оз­ной точ­ке зре­ния, ни при после­до­ва­тель­ной науч­ной, о кото­рой сей­час будет гово­рить­ся, то раз­ни­ца меж­ду ними долж­на быть в спо­со­бе отно­ше­ния к этим фак­там; уже суще­ство­ва­ние само­го сло­ва «чудо» или, как гово­рит князь С. Н. Тру­бец­кой, «зна­ме­ние», ука­зы­ва­ет на это.

Но, поми­мо ука­зан­но­го рели­ги­оз­но­го воз­зре­ния, воз­мож­но еще и дру­гое, в кото­ром доми­ни­ру­ет обу­слов­лен­ность вещи от дей­ству­ю­щих в ней сил. После­до­ва­тель­но про­ве­сти такой спо­соб воз­зре­ния, так ска­зать, выкри­стал­ли­зо­вать в чистом виде вос­при­я­тие вещи, как резуль­та­та сил (посколь­ку сама вещь отлич­на от сил, ее про­из­во­дя­щих),— и состав­ля­ет зада­чу нау­ки.

Что­бы все­сто­ронне познать вещь, мы долж­ны пред­ва­ри­тель­но одно­сто­ронне рас­смот­реть ее с каж­дой точ­ки зре­ния отдель­но; син­тез неже­ла­те­лен до того, как будет рез­ко про­ве­ден каж­дый спо­соб вос­при­я­тия в отдель­но­сти: ина­че вме­сто соеди­не­ния в целост­ное воз­зре­ние раз­но­род­ных взгля­дов у нас полу­чит­ся сме­ше­ние еще не успев­ших офор­мить­ся эле­мен­тов, вме­сто гар­мо­нии полу­чит­ся шум. Зна­чит, миро­воз­зре­ние науч­ное может и долж­но про­во­дить до кон­ца свою точ­ку зре­ния, рас­смат­ри­вать мир как целое — само­сто­я­тель­ным, живу­щим сво­ею замкну­тою жиз­нью, недо­ступ­ною посто­рон­ним воз­дей­стви­ям; оно может утвер­ждать, что мир свя­зан в сво­их эле­мен­тах, как явле­ни­ях, и что толь­ко эти свя­зи могут быть при­ни­ма­е­мы в рас­чет при науч­ных изыс­ка­ни­ях. Но утвер­ждать это дале­ко еще не зна­чит отри­цать все дру­гое; если нау­ка может и долж­на раз­ви­вать­ся в наи­воз­мож­ней­шей чисто­те сво­их мето­дов, то из это­го еще не сле­ду­ет, что­бы зани­ма­ю­щи­е­ся ею не мог­ли иметь одно­вре­мен­но раз­но­сто­рон­них вос­при­я­тий. Цен­ность все­го миро­воз­зре­ния не в сером, сме­шан­ном одно­об­ра­зии, а в живом един­стве мно­го­об­раз­ных элементов.

Из ска­зан­но­го уже мож­но дога­ды­вать­ся, исхо­дя из како­го при­зна­ка, я хочу дать опре­де­ле­ние суе­ве­рию. Под суе­вер­ным отно­ше­ни­ем к вос­при­ни­ма­е­мо­му (суе­ве­ри­ем) мы ста­нем пони­мать вос­при­я­тие вещи по пре­иму­ще­ству со сто­ро­ны недолж­ной, если мы усмат­ри­ва­ем в ней непо­сред­ствен­но (мисти­че­ски) или посред­ствен­но (рас­суж­де­ни­ем) злую силу; ее очень мет­ко народ харак­те­ри­зу­ет име­нем нечи­стой силы, нечи­стью, нелад­ным, недоб­рым, некош­ным (пога­ный), немы­тым, немы­ти­ком, царем или кня­зем тьмы (С. Мак­си­мов. Нечи­стая сила. С. 10—11), посколь­ку она явля­ет­ся имен­но отри­ца­ни­ем чисто­го, лад­но­го (строй­но­го), доброго.

Если суе­ве­рие, суе­вер­ное вос­при­я­тие окру­жа­ю­ще­го начи­на­ет пре­об­ла­дать, то на поч­ве тако­го пре­об­ла­да­ния, такой одно­сто­рон­но­сти скла­ды­ва­ет­ся новый, тре­тий и послед­ний основ­ной тип миро­воз­зре­ния — оккуль­тизм, суе­вер­ное миро­воз­зре­ние, кото­рое мож­но было бы назвать отри­ца­тель­ным рели­ги­оз­ным миро­воз­зре­ни­ем, пото­му что оно осно­вы­ва­ет­ся на том имен­но, на что не обра­ща­ет вни­ма­ния рели­ги­оз­ное миро­воз­зре­ние (в том смыс­ле сло­ва, о каком гово­ри­лось ранее), и, наобо­рот, само не видит того, что лежит в осно­ва­нии рели­ги­оз­но­го мировоззрения.

Истин­ное чудо совер­ша­ет­ся в духе веру­ю­ще­го, когда усмат­ри­ва­ет он в види­мо слу­чай­ном и фено­ме­наль­но-при­чин­ном волю Того, кото­рым вся быша[2] так же, как и это явле­ние. «При­чи­ною, поче­му не верят истин­ным чуде­сам,— гово­рит Пас­каль (Пас­каль. Мыс­ли. Гл. XXII, VI),— слу­жит недо­ста­ток люб­ви. «Но вы не вери­те, ибо вы не из овец моих». При­чи­ной веры в лож­ные чуде­са слу­жит тоже недо­ста­ток люб­ви».— «При­ше­ствие без­за­кон­ни­ка, гово­рит апо­стол, по дей­ствию сата­ны будет со вся­кою силою и зна­ме­ни­я­ми и чуде­са­ми лож­ны­ми, и со вся­ким непра­вед­ным обо­льще­ни­ем поги­ба­ю­щих за то, что не при­ня­ли люб­ви исти­ны для сво­е­го спа­се­ния» (2Фес.9:10). Чуде­са тут лож­ные имен­но пото­му, что они вос­при­ни­ма­ют­ся, как про­из­во­ди­мые чело­ве­ком гре­ха, сыном поги­бе­ли, про­ти­вя­щим­ся и пре­воз­но­ся­щим­ся «выше все­го, назы­ва­е­мо­го Богом, или свя­ты­нею, так что в хра­ме Божи­ем сядет, как Бог, выда­вая себя за Бога» (2Фес.4). Лож­ность «чудес» этих в том, что дей­ствия «сына гре­ха» ста­нут вос­при­ни­мать­ся, как его соб­ствен­ные дей­ствия, а пони­мать­ся, как дей­ствия Бога, за кото­ро­го он себя будет выда­вать,— как чуде­са. Это будет то, что мы назва­ли отри­ца­тель­ны­ми чуде­са­ми; ошиб­ка тут будет в истол­ко­ва­нии сво­их вос­при­я­тий, и она — от недо­стат­ка любви.

Вся­кий факт может и дол­жен быть объ­яс­нен, но и вся­кий факт, как отблеск Пред­веч­но­го, может воз­бу­дить по отно­ше­нию к себе чув­ство бла­го­го­ве­ния. И, дей­стви­тель­но, насто­я­щее чудо и долж­но состо­ять имен­но в таком раци­о­наль­но объ­яс­ни­мом, в широ­ком смыс­ле (но не поспеш­но объ­яс­ня­е­мом), явле­нии. Даже выс­шее чудо — вос­кре­се­ние Хри­ста — есть явле­ние есте­ствен­ное, но пока толь­ко един­ствен­ный при­мер, так ска­зать, выс­ше­го зако­на же. Уже по одно­му тому это есть есте­ствен­ное явле­ние, что все будет под­чи­не­но зако­ну вос­кре­се­ния: все мы вос­крес­нем; а, с дру­гой сто­ро­ны, вос­кре­се­ние есть разум­ная необ­хо­ди­мость (Соло­вьев). Конеч­но, мы не можем опре­де­лить жиз­нен­но­го про­цес­са (в широ­ком смыс­ле) с точ­ки зре­ния науч­но­го раци­о­на­лиз­ма. Но ведь даже меха­низ­ма заря­же­ния элек­три­че­ством кон­дук­то­ра мы не можем объ­яс­нить, да и меха­низ­ма мало ли еще чего, по-види­мо­му само­го про­сто­го, не можем опи­сать; но это нисколь­ко, с точ­ки зре­ния науч­но­го миро­воз­зре­ния, не меша­ет нам счи­тать такие явле­ния есте­ствен­ны­ми и раз­де­лы­ю­о­бъ­яс­ни­мы­ми. Было бы неле­по­стью тре­бо­вать сей­час объ­яс­не­ния всех явле­ний жиз­ни и таких осо­бен­но, где про­ис­хо­дит воз­дей­ствие духов­ных при­чин и име­ют­ся нрав­ствен­ные дви­га­те­ли. Мы можем толь­ко видеть «боже­ствен­ную» необ­хо­ди­мость «divina necessite» — по тер­ми­но­ло­гии Лео­нар­до да Вин­чи), «разум­ную» (по тер­ми­но­ло­гии Гете), фак­та вос­кре­се­ния, но, разу­ме­ет­ся, теперь еще невоз­мож­но объ­яс­нить или даже объ­яс­нять спо­соб вос­кре­се­ния. Но если даже пред­по­ло­жить, что нико­гда подоб­ные явле­ния не будут объ­яс­не­ны, то все-таки отто­го они нисколь­ко не дела­ют­ся невозможными.

 

5_002Суе­ве­рие есть такой спо­соб отно­ше­ния к вещи или собы­тию, что они при нем вос­при­ни­ма­ют­ся как нечто про­ис­хо­дя­щее от злоб­ной и нечи­стой силы; внут­ренне осуж­да­ют­ся, как нечи­стое, бес­смыс­лен­ное, злое. При нем мы видим в вещи недолж­ное, какое-то зло­ве­щее и тем­ное порож­де­ние сил, стре­мя­щих­ся сде­лать все нечи­стым; мы чув­ству­ем стран­ный ужас и не можем в любо­пыт­стве и вле­че­нии ото­рвать­ся от созер­ца­ния такой вещи; что-то чуж­дое и тем­ное вхо­дит в нас, завла­де­ва­ет нами. После удо­вле­тво­ре­ния любо­пыт­ства чув­ству­ет­ся брезг­ли­вое отвра­ще­ние ко все­му, как буд­то под­слу­ша­ли что-нибудь или под­гля­де­ли. Сле­ду­ю­щие сло­ва Гоф­ма­на (Гоф­ман. Житей­ская фило­со­фия Кота Мура) пояс­ня­ют вопрос: «Людей более удо­вле­тво­ря­ет смер­тель­ный ужас, чем есте­ствен­ное объ­яс­не­ние того, что кажет­ся им при­зрач­ным; им мало это­го мира, они хотят еще кое-что из дру­го­го мира, не тре­бу­ю­ще­го тела для того, что­бы быть откры­тым. — Я не могу понять, мей­стер, ваше­го стран­но­го вку­са к подоб­ным шту­кам (фокусам),—сказал Крейслер.—Вы при­го­тов­ля­е­те чудес­ное из раз­ных ост­рых сна­до­бьев, как какой-то повар, и вооб­ра­жа­е­те, что люди, фан­та­зия кото­рых так же плос­ка, как желу­док у слиз­ня­ков, будут раз­дра­жать­ся таки­ми веща­ми. Нет ниче­го непри­ят­нее, когда после таких про­кля­тых фоку­сов, раз­ди­ра­ю­щих чело­ве­ку серд­це, вдруг ока­зы­ва­ет­ся, что все это про­изо­шло есте­ствен­ным обра­зом. — Есте­ствен­ным! — вос­клик­нул мей­стер Абра­гам,— как чело­век изряд­но­го ума, вы долж­ны при­знать, что ничто в мире не про­ис­хо­дит есте­ствен­но, да, ниче­го! Или вы дума­е­те, ува­жа­е­мый капель­мей­стер, что если нам уда­ет­ся дан­ны­ми сред­ства­ми про­из­ве­сти извест­ное, опре­де­лен­ное дей­ствие, то для нас будут ясны его при­чи­ны, про­ис­те­ка­ю­щие из тай­ны при­ро­ды? Вы когда-то отно­си­лись с боль­шим ува­же­ни­ем к моим фоку­сам, хотя не вида­ли нико­гда луч­ше­го из них, пер­ла всех моих фоку­сов… имен­но он более всех дру­гих мог бы вам дока­зать, что про­стей­шие вещи, лег­ко под­да­ю­щи­е­ся меха­ни­ке, часто сопри­ка­са­ют­ся с самы­ми таин­ствен­ны­ми чуде­са­ми при­ро­ды и могут про­из­во­дить нечто, оста­ю­ще­е­ся необъ­яс­нен­ным в самом про­стом смыс­ле сло­ва» (далее опи­сы­ва­ет­ся этот фокус, где девуш­ка в экс­та­ти­че­ском и сом­нам­бу­ли­че­ском состо­я­нии дава­ла пред­ска­за­ния и т. д., и зву­ки ее слов пере­да­ва­лись тру­ба­ми стек­лян­но­му шару, висев­ше­му в пустой комнате).

По пово­ду это­го мне хочет­ся ука­зать еще на одно обсто­я­тель­ство. Д‑р Леман, per fas et nefas[3], устро­ив­ший реши­тель­ную обла­ву на спи­ри­тизм, поже­лал дока­зать налич­ность фокус­ни­че­ства на сеан­сах («Иллю­стри­ро­ван, ист. Суе­ве­рий и Вол­шеб­ства». Д‑ра Лема­на. С. 404—413 русск. изда­ния. 1891 г.). С этой целью он сам выучил­ся фоку­сам и давал сеан­сы; при­сут­ству­ю­щие, по утвер­жде­нию Лема­на и судя по его отче­там, дались в обман. Но при этом, после раз­об­ла­че­ния сво­их фоку­сов, он не стес­ня­ет­ся заявить, через несколь­ко стра­ниц, сле­ду­ю­щее: «Даже при моих меди­у­ми­че­ских опы­тах (ранее он их назы­вал фоку­са­ми) обна­ру­жи­лись неко­то­рые ука­за­ния на в выс­шей сте­пе­ни заме­ча­тель­ные пси­хи­че­ские фено­ме­ны, обу­сло­вив­шие отча­сти мои успе­хи, и я уве­рен, что налич­ность тако­го рода явле­ний имен­но и отли­ча­ет меди­у­ма от про­сто­го фокус­ни­ка». Инте­рес­но толь­ко было бы выяс­нить: недоб­ро­со­вест­но ли состав­лял он свои отче­ты, не гово­ря о явле­ни­ях, налич­ность кото­рых желал отри­цать? или сам вос­пы­лал жела­ни­ем сла­вы меди­у­ма? или, быть может, его тоже обма­ну­ли соб­ствен­ные фокусы?

Как для вос­при­я­тия чуда нуж­на вера, спо­соб­ность уси­лен­но вос­при­ни­мать Боже­ствен­ный момент вещи или собы­тия, так и для вос­при­я­тия отри­ца­тель­но­го чуда, для налич­но­сти суе­ве­рия, необ­хо­ди­ма спо­соб­ность повы­шен­но­го вос­при­я­тия дья­воль­ско­го момен­та вещи. Тут отри­ца­тель­ным чудом мы назы­ва­ем объ­ект суе­ве­рия в парал­лель к отри­ца­тель­ной рели­гии — оккуль­тиз­му, пред­став­ля­ю­ще­му систе­ма­ти­зи­ро­ван­ное суе­ве­рие. Как чудо явля­ет­ся след­стви­ем веры, так и отри­ца­тель­ное чудо есть след­ствие суе­ве­рия; народ­ная мысль утвер­жда­ет отно­си­тель­но это­го сле­ду­ю­щее: «Послед­нее вре­мя нечи­стая сила ста­ла ред­ко появ­лять­ся, пото­му что нын­че в нее мало верят» (Андер­сон. «Нор­веж­ская сказ­ка». Цити­рую на память).

Мне пред­став­ля­ет­ся полез­ным разъ­яс­нить выска­зы­ва­е­мые взгля­ды на кон­крет­ных при­ме­рах; огра­ни­чусь, впро­чем, немно­гим. Что может быть есте­ствен­нее тени, отра­же­ния в воде или отра­же­ния в зер­ка­ле? Как-то даже, на пер­вый взгляд, стран­но гово­рить о том, что такое обык­но­вен­ное явле­ние может вос­при­ни­мать­ся суе­вер­но. А меж­ду тем у мно­гих пер­во­быт­ных наро­дов тень слу­жит пред­ме­том суе­вер­но­го ужа­са, как какое-то порож­де­ние злоб­ных сил или, наобо­рот, как само­сто­я­тель­ное живое суще­ство. Тут, быть может, явля­ет­ся мысль о какой-то чуж­дой нам и тем­ной силе, кото­рая дро­бит нас, выде­ля­ет из нас нечто суще­ствен­ное. Неволь­но при­по­ми­на­ет­ся тут Баль­за­ков­ская тео­рия даге­ро­ти­па, по кото­рой каж­дый фото­гра­фи­че­ский сни­мок уно­сит с собой части души, так ска­зать, сни­ма­ет слой души.

На детях осо­бен­но хоро­шо наблю­дать суе­вер­ный страх перед тенью. Один маль­чик (ему тогда было 2,5 года), извест­ный мне лич­но, никак не мог быть уло­жен спать при свеч­ке; тени, дава­е­мые ею, наво­ди­ли на него пол­ней­ший ужас. Он начи­нал кри­чать «тень!», ночью вскри­ки­вал и часто про­сы­пал­ся. Так дли­лось око­ло меся­ца и повто­ря­лось каж­дый р«з, как вно­си­ли све­чу. Уви­дев же раз свою тень днем, он обна­ру­жил живей­шее бес­по­кой­ство и начал пры­гать и вер­теть­ся, что­бы изба­вить­ся от нее. Но и взрос­лые так­же могут обна­ру­жи­вать осо­бое чув­ство — чув­ство жут­ко­сти — по пово­ду тени. Кто не испы­ты­вал мгно­вен­но­го ужа­са, уви­дав вне­зап­но свою тень на стене, или когда тени поды­ма­лись вдруг перед уга­са­ни­ем све­чи? Кто оста­нет­ся вполне рав­но­душ­ным к тени, про­чи­тав «О чело­ве­ке без тени» Андер­се­на, или к зер­каль­но­му изоб­ра­же­нию, про­чи­тав у Гоф­ма­на о чело­ве­ке, пода­рив­шем свое отра­же­ние? А Суво­ров, боя­щий­ся зер­кал и при­ка­зы­ва­ю­щий всю­ду их заве­ши­вать? Нако­нец, «Тени» Соло­гу­ба; оста­нут­ся ли они неза­ме­чен­ны­ми после чте­ния рассказа?

Я оста­но­вил­ся на этих явле­ни­ях со срав­ни­тель­ной подроб­но­стью, что­бы пока­зать, как может вос­при­ни­мать­ся суе­вер­но то, что в боль­шин­стве слу­ча­ев кажет­ся обы­ден­ным и обык­но­вен­ным. Мож­но думать, что это явле­ние (тени) сто­ит в более тес­ной свя­зи с явле­ни­ем двой­ни­ков, в еще боль­шей сте­пе­ни вызы­ва­ю­щи­ми суе­вер­ный ужас. Что­бы не оста­нав­ли­вать­ся на этом, отсы­лаю чита­те­ля к слу­чаю с Эми­ли­ей Саже у Делль-Оуэна (см. так­же у А.Аксакова «Ани­мизм и спи­ри­тизм». 2‑е изд. С. 530—539). А меж­ду тем эти явле­ния, как и тени, могут изу­чать­ся и изу­ча­ют­ся науч­ным вос­при­я­ти­ем (этим нисколь­ко не пред­ре­ша­ет­ся вопрос об их налич­но­сти: науч­но изу­чать мы можем, напр., рас­ска­зы о них).

Все свя­зан­ное с явле­ни­ем смер­ти как-то осо­бен­но при­вле­ка­ло и при­вле­ка­ет к себе вни­ма­ние; все три момен­та в вос­при­я­тии тут высту­па­ют осо­бен­но рез­ко, и мы нахо­дим в обла­сти явле­ний смер­ти, кажет­ся, наи­луч­шие при­ме­ры, что одно и то же явле­ние может вос­при­ни­мать­ся совсем раз­лич­но. Тело умер­ше­го, напр., слу­жит одно­вре­мен­но объ­ек­том суе­ве­рия и науч­но­го иссле­до­ва­ния и бла­го­го­вей­но­го почи­та­ния, смот­ря пото­му, вос­при­ни­ма­ем ли мы какие-то тем­ные силы, дей­ству­ю­щие в нем, физи­ко-хими­че­ские про­цес­сы или, как в мощах, Силу Бла­гую, под­дер­жи­ва­ю­щую нетле­ние. Но ясно, что в послед­нем слу­чае вовсе не важен факт нетле­ния сам по себе: в сухом кли­ма­те, напр., тру­пы часто успе­ва­ют высы­хать ранее, чем раз­ло­жат­ся, а их меж­ду тем никто не счи­та­ет за мощи. С дру­гой сто­ро­ны, почи­та­е­мые весь­ма рас­коль­ни­ка­ми, напр., мощи могут дале­ко не про­из­во­дить того же впе­чат­ле­ния и на пра­во­слав­ных: даже наобо­рот, послед­ние могут видеть в них объ­ект суе­ве­рия. Но и поми­мо того, труп может слу­жить объ­ек­том суе­вер­ных дей­ствий: «Что­бы погу­бить людей насиль­ствен­ной смер­тью, кол­ду­ны име­ют обык­но­ве­ние выка­пы­вать тру­пы, осо­бен­но тех, кото­рые были каз­не­ны, пове­ше­ны на висе­ли­це. Из этих тру­пов они извле­ка­ют веще­ство и дела­ют сред­ства сво­е­го кол­дов­ства, так же как и из ору­дий пала­ча — кольев, оков и т. д., кото­рые обла­да­ют некой маги­че­ской силой, маги­че­ской силой для колдовства.».

Со сто­ро­ны ведьм и ведь­ма­ков это было суе­вер­ным дей­стви­ем; они кощун­ствен­но реза­ли тру­пы для сво­их волх­во­ва­ний, видя в них маги­че­скую силу. Но мож­но ли то, что мы гово­рим о Лысой горе, пере­не­сти и на ана­то­ми­че­ский театр? Дей­ствия там про­из­во­дят­ся те же, но тут труп вос­при­ни­ма­ет­ся не как игра­ли­ще злых сил и сред­ство зло­го, но как науч­ный объ­ект, свя­зан­ный извест­ны­ми отно­ше­ни­я­ми с дру­ги­ми объ­ек­та­ми, науч­ны­ми же. Вся­кий чув­ству­ет, что сло­во суе­ве­рие при таком вос­при­я­тии тру­па и про­яв­ле­ние суе­ве­рия в дей­ствии, волх­во­ва­ние, при таком реза­нии мерт­ве­ца, не при­год­но, не под­хо­дит. Мало того, в рас­се­че­нии мощей для анти­мин­сов[4] мы видим при­мер все того же дей­ствия, но кото­рое никак не может быть назва­но ни волх­во­ва­ни­ем, ни науч­ной дис­сек­ци­ей[5]. Рас­се­че­ние мощей с целью бла­го­го­вей­но­го почи­та­ния их не может казать­ся кощун­ствен­ным для тех, кто видит в мощах чудо; наобо­рот, это дей­ствие кажет­ся им делом, вхо­дя­щим в рели­ги­оз­ный культ.

Часть вторая

В близ­кой свя­зи с рас­смат­ри­ва­е­мы­ми вопро­са­ми сто­ит идея воз­мож­но­сти для тру­па ожить или почти ожить. И это явле­ние может вос­при­ни­мать­ся созна­ни­ем с трех основ­ных точек зре­ния. «Все жития свя­тых»,— гово­рит аббат Calmet,— пол­ны вос­кре­се­ни­я­ми мерт­вых, из них мож­но было бы соста­вить тол­стые тома». Нель­зя, одна­ко, назы­вать веро­ва­ния в такие вос­кре­се­ния суе­ве­ри­я­ми, даже если счи­тать самые фак­ты совер­шен­но неисто­ри­че­ски­ми. Что­бы яснее пока­зать это на при­ме­ре, при­ве­ду леген­ду о св. Ста­ни­сла­ве, епи­ско­пе кра­ков­ском, кото­рую заим­ствую из кни­ги Calmet.

«Купив у одно­го дво­ря­ни­на, по име­ни Пет­ра, зем­лю на Вис­ле, в окрест­но­стях Люб­ли­на, для сво­ей кра­ков­ской церк­ви, св. епи­скоп Ста­ни­слав запла­тил за нее про­дав­цу в при­сут­ствии сви­де­те­лей и с фор­маль­но­стя­ми, при­ня­ты­ми в этой стране, но без пись­мен­ных усло­вий, ибо тогда в Поль­ше толь­ко ред­ко запи­сы­ва­ли эти виды куп­ли и про­да­жи: доволь­ство­ва­лись сви­де­те­ля­ми. Ста­ни­слав вошел во вла­де­ние этой зем­лей вла­стью коро­ля и его цер­ковь мир­но поль­зо­ва­лась име­ни­ем в про­дол­же­ние при­бли­зи­тель­но трех лет. За этот про­ме­жу­ток вре­ме­ни Петр, про­дав­ший зем­лю, умер; король поль­ский Боле­слав, кото­рый полу­чил непри­ми­ри­мую нена­висть про­тив свя­то­го епи­ско­па, сво­бод­но пори­цав­ше­го его за изли­ше­ства, начал искать слу­чая опе­ча­лить его, под­стрек­нул трех сыно­вей Пет­ра, его наслед­ни­ков, и при­ка­зал им тре­бо­вать выда­чи зем­ли обрат­но под пред­ло­гом, что за нее не упла­че­но; он обе­щал им под­дер­жать их тре­бо­ва­ние и заста­вить епи­ско­па воз­вра­тить зем­лю. Итак, эти три дво­ря­ни­на при­зва­ли епи­ско­па на суд к коро­лю, кото­рый тогда нахо­дил­ся в Solec и судил в сель­ских палат­ках по древ­не­му обы­чаю стра­ны в общем собра­нии нации. Епи­скоп был потре­бо­ван на суд к коро­лю и под­твер­дил, что он купил и опла­тил зем­лю, о кото­рой идет речь. Сви­де­те­ли не посме­ли дать сви­де­тель­ство истине, а место, где про­ис­хо­ди­ло собра­ние, было очень близ­ко от Пет­ра­ви­на — так назы­ва­лась оспа­ри­ва­е­мая зем­ля. День кло­нил­ся к вече­ру, и епи­скоп силь­но рис­ко­вал быть осуж­ден­ным коро­лем и его совет­ни­ка­ми. Вдруг, как вдох­нов­лен­ный боже­ствен­ным Духом, он обе­щал коро­лю при­ве­сти ему в три дня Пет­ра, про­дав­ца зем­ли; усло­вие было при­ня­то с изум­ле­ни­ем, как невоз­мож­ное для испол­не­ния. Свя­той Епи­скоп воз­вра­ща­ет­ся в Пет­ра­вин, про­во­дит три дня со сво­и­ми в молит­вах и посте; на тре­тий день он идет в обла­че­нии, сопро­вож­да­е­мый кли­ром и тол­пою наро­да, к моги­ле Пет­ра, застав­ля­ет вскрыть ее и рыть до тех пор, пока не нахо­дят труп умер­ше­го, совер­шен­но иссу­шен­ный и испор­чен­ный. Свя­той при­ка­зы­ва­ет ему вый­ти и дать сви­де­тель­ство истине перед суди­ли­щем коро­ля. Умер­ший поды­ма­ет­ся. Его покры­ва­ют ман­ти­ей; свя­той берет его за руку и ведет живым к ногам коро­ля. Никто не имел сме­ло­сти спро­сить Пет­ра, но он сам заго­во­рил и объ­явил, что он чест­но про­дал зем­лю пре­ла­ту и что он полу­чил за нее день­ги. Затем он стро­го упре­кал сво­их сыно­вей, кото­рые так ковар­но обви­ня­ли епи­ско­па, Ста­ни­слав спро­сил его, не жела­ет ли он остать­ся живым, что­бы каять­ся; но тот побла­го­да­рил и ска­зал, что не хочет под­вер­гать себя новым опас­но­стям гре­шить. Ста­ни­слав про­во­дил его обрат­но к моги­ле, и, при­быв туда, Петр cно­ва почил в Господе».

В этой леген­де и труп, и вос­кре­се­ние явля­ют­ся чем-то милым, нуж­ным в пред­став­ле­нии веру­ю­ще­го, чем-то про­из­во­ди­мым Бла­гою Силою. Но то же самое явле­ние вос­кре­се­ния слу­жит осно­вой для отвра­ти­тель­ней­ше­го из пред­став­ле­ний — для упы­рей, вур­да­ла­ков и т. п.; эти пред­став­ле­ния име­ют­ся, кажет­ся, в той или иной фор­ме бук­валь­но у всех народов.

То, что было близ­ко и доро­го нам, ста­но­вит­ся аре­ною для дей­ствий чуж­дых и враж­деб­ных сил; тем­ная нечисть завла­де­ва­ет телом доро­го­го лица и обра­ща­ет труп, авто­ма­ти­че­ски вста­ю­щий из моги­лы, в ору­дие смер­ти для дру­гих, по пре­иму­ще­ству близ­ких род­ствен­ни­ков умер­ше­го. Быст­рое увя­да­ние тех, кого посе­ща­ет упырь, пани­ка целых дере­вень, эпи­де­мии упы­риз­ма вслед­ствие зара­же­ния упы­риз­мом через уку­сы упы­рем — все это, если почи­тать опи­са­ния кон­крет­ных и опре­де­лен­ных слу­ча­ев, пред­став­ля­ет отвра­ти­тель­ней­шие явле­ния. Но еще отвра­ти­тель­нее то, что про­ис­хо­дит при при­ме­не­нии средств про­тив упы­рей. В опи­са­нии одно­го из про­цес­сов, напри­мер, гово­рит­ся: «Труп выда­ли пала­чу, и тот сжег его за дерев­ней. Мерт­вец ревел как беше­ный, махал рука­ми и нога­ми и издал страш­ный крик, когда его в дру­гой раз про­ткну­ли колом, при­чем из него поли­лось мно­же­ство крас­ной кро­ви. Нако­нец, труп сожгли и при­ви­де­ние более не явля­лось». Но кро­ме мер, при­ме­ня­е­мых над самим упы­рем, име­ют­ся и предо­хра­ни­тель­ные сред­ства от упы­рей; тако­во, напри­мер, упо­треб­ле­ние в пищу хле­ба из муки, заме­шан­ной на кро­ви упыря.

Поз­во­лю себе при­ве­сти типич­ней­шее науч­ное воз­зре­ние на этот пред­мет, имен­но мне­ние жур­на­ла «Flaneur» (за 1732г.). Разу­ме­ет­ся, оно нам кажет­ся весь­ма наив­ным, но, одна­ко, имен­но бла­го­да­ря сво­ей наив­ной реши­тель­но­сти оно вполне раци­о­наль­но. Пред­ва­ри­тель­но толь­ко рас­ска­жу о том слу­чае, по пово­ду кото­ро­го оно было выска­за­но журналом.

«В неко­то­рой стране вен­гер­ской, кото­рая по латы­ни назы­ва­ет­ся Oppida Heidonum, живет народ, извест­ный под име­нем гай­ду­ков. Народ этот верит, что извест­ные умер­шие, кото­рых назы­ва­ют там вам­пи­ра­ми, выса­сы­ва­ют кровь у живых людей, от чего эти види­мо худе­ют, меж­ду тем как тру­пы этих кро­во­пийц до того напол­ня­ют­ся кро­вью, что она про­са­чи­ва­ет­ся из тела их. Это мне­ние в непро­дол­жи­тель­ном вре­ме­ни под­твер­жде­но мно­ги­ми фак­та­ми, в истин­но­сти кото­рых, по-види­мо­му, нель­зя сомне­вать­ся, если при­нять во вни­ма­ние харак­те­ры лиц, кото­рые пере­да­ют их… При­бли­зи­тель­но за пять лет перед сим гай­дук Арнод Паол из одной дерев­ни в Сер­бии, о кото­ром гово­ри­ли, что при жиз­ни его силь­но мучил вам­пир, умер (сло­мал себе шею) и через 20 или 30 дней после сего умерт­вил 4‑х,человек, кото­рые были сви­де­те­ля­ми его несчаст­ной смер­ти. Через 40 дней после погре­бе­ния труп его выко­па­ли и при­зна­ли за вам­пи­ра, так как нашли, что тле­ние нисколь­ко не кос­ну­лось его тела, изо рта и носа тек­ла совер­шен­но све­жая кровь, так что вся одеж­да его была окро­вав­ле­на, а на теле и на ног­тях обра­зо­вал­ся целый слой кро­ви. По обык­но­ве­нию его про­ткну­ли через серд­це колом, при­чем он издал очень явствен­ный стон и кровь cиль­но поли­лась через сде­лан­ное отвер­стие, потом труп сожгли. При­зна­ки вам­пи­риз­ма нашли так­же в тру­пах тех четы­рех чело­век, кото­рые были умерщ­вле­ны им, пото­му что все те, кото­рые были мучи­мы и умерщ­вле­ны вам­пи­ром, сами дела­лись вам­пи­ра­ми: Арнод Паол напа­дал не толь­ко на людей, но и на скот, и, так как люди ели мясо этих живот­ных, то дела­лись и сами вам­пи­ра­ми, так что в про­дол­же­ние трех меся­цев умер­ло 17 чело­век. Меж­ду ними умер­ла и извест­ная Ста­ньос­ка, дочь гай­ду­ка Иотуй­цо. Девуш­ка эта ушла спать совер­шен­но здо­ро­вой, но вдруг в пол­ночь просну­лась с страш­ным кри­ком и жало­ва­лась, что умер­ший за 4 перед сим неде­ли сын гай­ду­ка Мил­ло душит ее за гор­ло, после чего она почув­ство­ва­ла силь­ную боль в гру­ди и через 8 дней умер­ла. Отпра­ви­лись на клад­би­ще и меж­ду три­на­дца­тью выры­ты­ми тру­па­ми, десять нашли в вам­пи­риз­ме и толь­ко 3 тру­па умер­ших, кажет­ся, от дру­гой болез­ни, сгнив­ши­ми. Меж­ду вам­пи­ра­ми были Ста­ньос­ка и Мил­ло, сде­лав­ший ее вам­пи­ром. На шее у девуш­ки под пра­вым ухом (место, за кото­рое, по ее сло­вам, душил ее Мил­ло) дей­стви­тель­но нашли кро­вя­ное синее пят­но дли­ной в палец. При вскры­тии гро­ба из носа у нее поли­лась кровь»… еtс.) (Цити­рую этот рас­сказ, рав­но как и сле­ду­ю­щее по отвра­ти­тель­но­му рус­ско­му пере­во­ду кни­ги, так как под­лин­ни­ка нет под рука­ми. См. Т. III. Р. 25; для даль­ней­ше­го см. Т. III. Р. 28, 35.)

«Здесь дело идет о девуш­ке, кото­рая про­бу­ди­лась ночью и жало­ва­лась, что ее душил вам­пир, но не объ­яс­ня­ла, как ее крик мог поме­шать ему про­дол­жать Опе­ра­цию. Есть осно­ва­ние думать, что вам­пир не повто­рял сво­их опе­ра­ций пото­му, что в сле­ду­ю­щие за этим ночи не отхо­ди­ли от ее посте­ли и пото­му, что ее кри­ки, если бы вам­пир взду­мал мучить ее, дали бы знать об этом уха­жи­ва­ю­щим за ней. На вось­мой, одна­ко же, день она умер­ла. Ее печаль и страх, ее уны­ние и муче­ния ясно дока­зы­ва­ли, как силь­но было рас­стро­е­но ее вооб­ра­же­ние.— Жите­ли горо­дов, стра­дав­шие от моро­вой язвы, зна­ют по опы­ту, что испуг мно­гим сто­ит жиз­ни. Как ско­ро чело­век почув­ству­ет самую ничтож­ную боль, он дума­ет, что пора­жен эпи­де­ми­ей; это так силь­но дей­ству­ет на него, что он серьез­но может заболеть».

«Гол­ланд­ский «Flaneur» утвер­жда­ет, что наро­ды, у кото­рых явля­ют­ся вам­пи­ры, слиш­ком неве­же­ствен­ны и лег­ко­вер­ны, так что явле­ния, о кото­рых идет речь, не более, как про­дукт их урод­ли­вой фан­та­зии; их гру­бая пища — глав­ная при­чи­на это­го; пита­ют­ся они боль­шей частью толь­ко хле­бом, при­го­тов­лен­ным из овса, кор­ней и дре­вес­ной коры, и такая пища может про­из­во­дить толь­ко густую и испор­чен­ную кровь и вызы­вать в вооб­ра­же­нии мрач­ные пред­став­ле­ния. Эту болезнь он срав­ни­ва­ет с уку­ше­ни­ем беше­ной соба­ки, кото­рая пере­да­ет свой яд уку­шен­но­му. Точ­но таким же обра­зом, гово­рит он, и зара­жен­ные вам­пи­риз­мом пере­да­ют этот опас­ный яд тем, кото­рые их посе­ща­ют. Этим имен­но объ­яс­ня­ет­ся при­чи­на бес­по­кой­ных ночей, тяже­лых снов и так назы­ва­е­мых явле­ний вам­пи­ров. Если вам­пи­ры изда­ют крик, когда в их серд­це вон­за­ют кол, то в этом нет ниче­го неесте­ствен­но­го. Заклю­чен­ный в серд­це воз­дух, быст­ро выдав­лен­ный, необ­хо­ди­мо про­из­во­дит этот звук, когда про­хо­дит через гор­ло. Это часто быва­ет с тру­па­ми, даже и тогда, когда до них никто не дотрагивается».

В гла­ве о «систе­мах для объ­яс­не­ний явле­ния вам­пи­ров» и др. Calmet раз­ви­ва­ет по пре­иму­ще­ству взгляд на них, как на заснув­ших летар­ги­че­ским сном. Вот како­вы образ­цы науч­ных взгля­дов на этот пред­мет; хотя, конеч­но, они кажут­ся сей­час наив­ны­ми, но невоз­мож­но в них отри­цать глав­но­го при­зна­ка науч­но­го объ­яс­не­ния — объ­яс­не­ния, не выхо­дя­ще­го из пре­де­лов мира явлений.

Как вид­но из цити­ро­ван­ных отрыв­ков, боль­шин­ство фак­тов жиз­ни вовсе не отвер­га­ет­ся, но их ста­ра­ют­ся осве­тить иначе.

Послед­ний при­мер я при­ве­ду из «Осво­бож­ден­но­го Иеру­са­ли­ма» Тас­со. Вся­кий, веро­ят­но, пом­нит XIII песнь — опи­са­ние закол­до­ван­но­го леса. Что­бы не уве­ли­чи­вать раз­ме­ров ста­тьи, я попро­шу чита­те­ля пере­честь эту песнь, пред­став­ля­ю­щую как нель­зя более ярко суе­вер­ное вос­при­я­тие, и затем сопо­ста­вить с опи­са­ни­ем Тас­со сле­ду­ю­щее науч­ное отно­ше­ние к тому же само­му явле­нию, изоб­ра­жен­ное в пись­ме мар­ша­ла Валья­ка. (Заим­ствую из при­ме­ча­ний к пере­во­ду «Осво­бож­ден­но­го Иеру­са­ли­ма» Мина. Изд. Суво­ри­на, Т. II. С. 223.)

Вот это пись­мо: «Опыт с топо­ля­ми, про­бу­рав­лен­ны­ми на раз­ную глу­би­ну, напом­нил мне про­ис­ше­ствие, быв­шее со мной в Алжи­ре в сен­тяб­ре и октяб­ре 1838 года. При­ка­зав сру­бить боль­шой дуб для построй­ки огра­ды, я был не толь­ко удив­лен, но пря­мо пора­жен, услы­шав выхо­дя­щие из дере­ва зву­ки, сла­бые сто­ны, но так напо­ми­нав­шие чело­ве­че­ские, что наши сол­дат­ские серд­ца дрог­ну­ли. Из дере­ва стру­и­лась крас­но­ва­тая жид­кость вме­сте с газо­вы­ми пузырь­ка­ми, и стру­и­лась с силой все вре­мя, пока про­дол­жал­ся этот стон. Этот слу­чай в моей афри­кан­ской жиз­ни напом­нил мне то, что я про­чи­тал неко­гда в «Осво­бож­ден­ном Иеру­са­ли­ме». Кре­сто­нос­цы соби­ра­ют­ся сру­бить закол­до­ван­ный лес, в кото­ром нашли себе при­ют ним­фы и феи. Они отсту­па­ют в ужа­се, услы­шав горест­ные жало­бы, выхо­дя­щие из дере­вьев, кото­рых кос­нул­ся топор. То, что кажет­ся сказ­кой в устах поэта, на самом деле есть бес­спор­ная прав­да, и если бы вме­сто того, что­бы нахо­дить­ся в XIX в. в Алжи­ре, мы были в тех местах в XII в., с суе­ве­ри­я­ми того вре­ме­ни, и нам бы ска­за­ли, что сто­ны эти исхо­дят от заклю­чен­ных там нимф и что крас­но­ва­тая жид­кость есть их кровь, то, конеч­но, наши огра­ды оста­лись бы недоконченными».

То же самое мож­но ска­зать и о «голо­сах при­ро­ды». Вспо­ми­ная рас­ска­зы путе­ше­ствен­ни­ков, сло­ва Гоф­ма­на и Мопас­са­на, труд­но отре­шить­ся, дума­ет­ся, от суе­вер­но­го их вос­при­я­тия, но тем не менее и науч­но­му иссле­до­ва­нию они вполне подвергнуты.

Теперь явля­ет­ся вопрос: схо­дит­ся ли дан­ное мною опре­де­ле­ние суе­ве­рия с суще­ству­ю­щим и уста­но­вив­шим­ся пони­ма­ни­ем это­го сло­ва? Рань­ше было ска­за­но, что суе­ве­рие есть такой спо­соб вос­при­я­тия вещи или собы­тия, при кото­ром они вос­при­ни­ма­ют­ся как про­ис­хо­дя­щие от нечи­стой и злоб­ной силы и внут­ренне осуж­да­ют­ся, как нечто недолж­ное, нечи­стое. Итак, схо­дит­ся ли это опре­де­ле­ние с обыч­ным пони­ма­ни­ем? Да, схо­дит­ся, и это яснее все­го было вид­но на разо­бран­ных при­ме­рах. Прав­да, ино­гда сло­во суе­ве­рие упо­треб­ля­ет­ся как сино­ним неле­по­го выво­да, поспеш­но­го обоб­ще­ния, отста­ло­го мне­ния, точ­но так же как сло­во мисти­ка ино­гда упо­треб­ля­ет­ся в виде сино­ни­ма туман­но­сти, фан­та­стич­но­сти выво­дов. Но это, конеч­но, невер­ное сло­во­упо­треб­ле­ние; поду­мав­ши, никто не назо­вет оши­боч­ной или поспеш­ной индук­ции, неле­по­го заклю­че­ния суе­ве­ри­ем, а назо­вет неле­по­стью, вздо­ром еtс.

Вся­кий пони­ма­ет или, по край­ней мере, вся­ким ощу­ща­ет­ся, что в суе­ве­рии необ­хо­дим эле­мент осо­бо­го чув­ства; и поэто­му, раз это чув­ство будет нали­цо, хотя бы оно не оправ­ды­ва­лось раци­о­наль­ны­ми воз­зре­ни­я­ми дан­но­го лица, все рав­но вос­при­я­тие будет суеверным.

«Нико­гда эти сказ­ки, кото­рые, заме­чу мимо­хо­дом, в дет­стве мы посто­ян­но слу­ша­ли с вос­тор­гом, а отнюдь не со стра­хом,— нико­гда, повто­ряю, эти сказ­ки не оста­ви­ли бы в нас тако­го глу­бо­ко­го сле­да, если бы в душе нашей не суще­ство­ва­ло само­сто­я­тель­ных, зву­ча­щих им в ответ в том же тоне, струн. Отри­цать суще­ство­ва­ние стран­но­го, непо­нят­но­го нам до сей поры, осо­бо­го мира явле­ний, пора­жа­ю­щих иной раз наши уши, иной раз гла­за, нет ника­кой воз­мож­но­сти, и поверь­те, что страх и ужас наше­го зем­но­го орга­низ­ма толь­ко внеш­нее выра­же­ние тех стра­да­ний, кото­рым под­вер­га­ет­ся живу­щий в нем дух, под гне­том этих явле­ний» (Гоф­ман. «Сера­пи­о­но­вы братья»).

Эти сло­ва Гоф­ма­на выяс­ня­ют суще­ство­ва­ние осо­бых, спе­ци­фи­че­ских чув­ство­ва­ний при вос­при­я­тии отри­ца­тель­ных чудес, тем­ных сил, завла­де­ва­ю­щих созна­ни­ем. «Я думаю теперь,— гово­рит он,— что мно­гое, чему мы обык­но­вен­но не при­да­ем ника­ко­го зна­че­ния и назы­ва­ем гре­за­ми и пустой фан­та­зи­ей, ука­зы­ва­ет нам, быть может, сим­во­ли­че­ски­ми откро­ве­ни­я­ми таин­ствен­ные нити, кото­рые, про­хо­дя через нашу жизнь, свя­зы­ва­ют в одно целое все ее про­яв­ле­ния» (Гоф­ман. «Элик­сир сатаны»).

Осо­бен­но ярко про­вел он эту идею в «Песоч­ном чело­ве­ке», к кото­ро­му и отсы­лаю читателя.

Хоро­шим при­ме­ром воз­мож­но­сти тро­я­ко­го вос­при­я­тия одно­го и того же явле­ния может слу­жить тро­я­кое отно­ше­ние к спи­ри­тиз­му. Тогда как для одних, как, напри­мер, для Дель­’Oу­эна, он явля­ет­ся даром Бла­гой силы, чем-то в роде новой рели­гии, сред­ством сви­да­ния с люби­мы­ми лица­ми,— для людей, отно­ся­щих­ся к нему науч­но (Крукс, Акса­ков, Целль­нер и др.), он про­сто факт изу­че­ния, про­яв­ле­ние каких-то еще неизу­чен­ных сил, нечто ни хоро­шее, ни пло­хое само по себе, хотя, быть может, и полез­ное и очень инте­рес­ное. Для тре­тьих, нако­нец, осо­бен­но для лиц из духо­вен­ства, для Досто­ев­ско­го (его «тео­рия чер­тей» в «Днев­ни­ке писа­те­ля») и др., он есть дело нечи­стое, в пол­ном смыс­ле сло­ва суе­ве­рие. Лица пер­вой и тре­тьей кате­го­рии при­зна­ют его, но отно­сят­ся к нему раз­лич­но; лица вто­рой кате­го­рии отно­сят­ся оди­на­ко­во, но то при­зна­ют, то вовсе отвер­га­ют налич­ность самых явле­ний. Тут-то и выяс­ня­ет­ся, в каком смыс­ле нуж­но упо­треб­лять cло­во суеверие.

Пусть извест­ное лицо верит в при­ме­ты: напри­мер, что, если поздо­ро­вать­ся над поро­гом, то будет ссо­ра. Не то тут суе­ве­рие, что дан­ное лицо при­зна­ет извест­ное усло­вие при­чи­ной ссо­ры; мало ли чего при­чи­ну мы невер­но отно­сим не туда, куда нуж­но; это будет заблуж­де­ние, ошиб­ка, поспеш­ность в заклю­че­нии, но не суе­ве­рие. Суе­ве­ри­ем наше воз­зре­ние будет тогда и толь­ко тогда, когда мы допус­ка­ем, что какая-то сила вызы­ва­ет ссо­ры, сила выхо­дя­щая за пре­де­лы «физи­че­ские»,—когда мы видим при­чи­ну ссо­ры вне мира явле­ний, и при том не отно­сим ее к силе Бла­гой. Быть может, тут важ­но, что какую-тo силу мы счи­та­ем власт­ной над душой и, не будучи в состо­я­нии за такую силу при­знать силу «физи­че­скую», пола­га­ем ее дья­воль­ской, так как долж­ное не может про­из­во­дить то, что эти­че­ски пред­став­ля­ет­ся нелепым.

Во Фран­ции, напри­мер, в малень­ких дерев­нях при­ме­ня­ет­ся такой обряд: ключ от церк­ви, посвя­щен­ной св. Пет­ру, нака­ли­ва­ют до крас­на и при­кла­ды­ва­ют к голо­ве быка, собак и дру­гих живот­ных, что­бы изле­чить их от бешен­ства. Никто, по сове­сти, не назо­вет тако­го обря­да суе­ве­ри­ем, хотя может счи­тать его неле­пым; и дей­стви­тель­но, кюрэ реко­мен­до­ва­но рабо­тать для уни­что­же­ния подоб­ных обря­дов, но толь­ко пре­ду­пре­ждая об этом епи­ско­па, и спра­ши­вая его согла­сия, и посколь­ку это не оскор­бит веры наро­да. Зна­чит, цер­ковь не видит тут ниче­го поло­жи­тель­но пло­хо­го (что все­гда заклю­ча­ет­ся в сло­ве суеверность).

5_002

Суе­вер­ное вос­при­я­тие, осно­ван­ное на нем оккуль­ти­че­ское миро­воз­зре­ние и прак­ти­ка, из него выте­ка­ю­щая,— магия, очень важ­ны, ибо они зани­ма­ют­ся осо­бою сто­ро­ною вещи, недолж­ным по пре­иму­ще­ству, и тем рас­ши­ря­ют наш кру­го­зор. В этом смыс­ле систе­ма­ти­зи­ро­ван­ное суе­ве­рие состав­ля­ло и соста­вит необ­хо­ди­мое допол­не­ние к рели­гии, зани­ма­ю­щей­ся долж­ным, и нау­ке, изу­ча­ю­щей объ­ек­ты, как без­раз­лич­ное дан­ное. Но тем не менее поло­же­ние оккуль­тиз­ма труд­нее поло­же­ния нау­ки, точ­но так же как у этой послед­ней поло­же­ние более опас­ное, чем у рели­гии (в ука­зан­ном выше смысле).

Оккуль­тизм вос­при­ни­ма­ет и изу­ча­ет недолж­ное, при­чем сам он будет долж­ным, будет хоро­шим делом толь­ко до тех пор, поку­да недолж­ное вос­при­ни­ма­ет­ся как тако­вое. Если же он начи­на­ет отно­сить­ся к зло­му как к долж­но­му, то и самое заня­тие им ста­но­вит­ся делом «нечи­сто­го». Труд­но удер­жать­ся от паде­ния: зани­мать­ся все вре­мя неистин­ным, ирре­аль­ным в извест­ном смыс­ле, и не видеть в нем реаль­но­го и как бы долж­но­го. Иску­ше­ние заклю­ча­ет­ся в личине зло­го, в види­мо­сти недолж­но­го, бла­го­да­ря кото­рой оно созда­ет иллю­зию долж­но­го, истин­но­го. Но пав, через самое корот­кое вре­мя, иссле­до­ва­тель начи­на­ет созна­вать свое паде­ние. Недолж­ное может иметь вид, как бы обо­лоч­ку долж­но­го. При бли­жай­шем же зна­ком­стве злое дает себя знать, откры­ва­ет­ся, дела­ет­ся види­мым, как толь­ко про­ник­нешь сквозь эту обо­лоч­ку мни­мо истин­но­го, сквозь иллю­зию доб­ро­го. И вот, про­зрев­ши на свой пред­мет, пав­ший иссле­до­ва­тель чув­ству­ет угры­зе­ния сове­сти: «Как это я дал­ся в обман, как это моя нрав­ствен­ная и вся­кая иная зор­кость про­гля­де­ла такую оче­вид­ность, так что я покло­нил­ся зло­му?» Это чув­ство тош­но­ты, пре­сы­щен­но­сти, отвра­ще­ния к даль­ней­ше­му заня­тию суе­ве­ри­я­ми и харак­те­ри­зу­ет собою состо­я­ние духа после паде­ния. Я гово­рю чув­ство тош­но­ты. Это более, чем мета­фо­ра, ибо тош­но­та, хотя и орга­ни­че­ское ощу­ще­ние, тем не менее по суще­ству род­ствен­на тако­му состо­я­нию: в боль­шин­стве слу­ча­ев ощу­ща­ет­ся она после излиш­ней еды, то есть тогда, когда, при­няв на вре­мя еду за цель, а не за сред­ство, мы покло­ня­ем­ся ей, тво­рим себе кумир.

Точ­но так же и после чте­ния с увле­че­ни­ем (самим пред­ме­том) вся­ко­го рода оккуль­ти­че­ских книг, после излиш­них раз­го­во­ров об упы­рях и т. п. оста­ет­ся оса­док нечи­сто­ты, нечи­стое чув­ство в душе, имен­но какая-то грязнотца.

Поз­во­лю себе при­ве­сти цита­ту из Соло­вье­ва отно­си­тель­но личи­ны зла: «Я все-таки не пони­маю, поче­му ваш анти­христ так нена­ви­дит Бога, а сам он в сущ­но­сти доб­рый, а не злой? — То-то и есть, что не в сущ­но­сти. В этом-то и весь смысл. И я беру назад свои преж­ние сло­ва, что «анти­хри­ста на одних посло­ви­цах не объ­яс­нишь». Он весь объ­яс­ня­ет­ся одной и при том чрез­вы­чай­но про­стой посло­ви­цей: не все то золо­то, что бле­стит. Блес­ка ведь у это­го под­дель­но­го добра — хоть отбав­ляй, ну, а суще­ствен­ной силы — ника­кой» (Вл. Соло­вьев. «Три разговора»).

Яснее нель­зя выра­зить мишур­ную обман­чи­во-при­вле­ка­тель­ную личи­ну Зло­го. А увле­че­ние мишу­рой и есть слу­же­ние «богу века сего» в обы­ден­ной жиз­ни; в обла­сти же оккуль­тиз­ма его заме­ня­ет увле­че­ние объ­ек­том иссле­до­ва­ния, кото­рый увле­ка­ет сво­ей види­мо­стью чело­ве­ка на пре­кло­не­ние перед собою, хотя бы он даже при­сту­пил к иссле­до­ва­нию с созна­ни­ем его недолжности.

 

При­ме­ча­ния

[1] Демо­но­ла­трия — покло­не­ние демо­нам, культ нечи­стой силы.

[2] Вся быша (ста­ро­сл.) — аллю­зия на: «В нача­ле бе Сло­во, и Сло­во бе к Богу, и Бог бе Сло­во. Сей бе иско­ни къ Богу. Вся тем быша, и безъ Него ничто­же бысть, еже бысть. — В нача­ле было Сло­во, и Сло­во было у Бога, — и Сло­во было Бог. Оно было в нача­ле у Бога. Все чрез Него нача­ло быть, и без Него ничто не нача­ло быть» (Ин.1:1–3).

[3] (лат.) — прав­да­ми и неправдами.

[4] Анти­минс — четы­рех­уголь­ный, из льня­ной или шел­ко­вой тка­ни плат, на кото­ром изоб­ра­жа­ет­ся поло­же­ние Хри­ста во гроб: по углам поме­ща­ют­ся изоб­ра­же­ния четы­рех еван­ге­ли­стов, а на верх­ней сто­роне вши­ва­ют­ся части­цы мощей. Анти­минс кла­дет­ся на пре­стол под еван­ге­ли­ем. На нем совер­ша­ет­ся освя­ще­ние свя­тых Даров.

[5] Дис­сек­ция — рас­се­че­ние, раз­ру­ба­ние, разрезание.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки