О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа — Даль В.И.

О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа — Даль В.И.

(9 голосов4.3 из 5)

Шил­лер ска­зал: “и в дет­ской игре кро­ет­ся ино­гда глу­бо­кий смысл” — а Шекс­пир: “и на небе и на зем­ле есть еще мно­го тако­го, чего муд­ре­цы ваши не виды­ва­ли и во сне”. Это мож­но при­ме­нить к зага­доч­но­му пред­ме­ту, о коем мы хотим поговорить…

Вступление

О поверьях, суевериях и предрассудках русского народа - Даль В.И.Шил­лер ска­зал: “и в дет­ской игре кро­ет­ся ино­гда глу­бо­кий смысл” — а Шекс­пир: “и на небе и на зем­ле есть еще мно­го тако­го, чего муд­ре­цы ваши не виды­ва­ли и во сне”. Это мож­но при­ме­нить к зага­доч­но­му пред­ме­ту, о коем мы хотим пого­во­рить. Дух сомне­ния состав­ля­ет свой­ство доб­ро­со­вест­но­го изыс­ка­те­ля; но само по себе и без­услов­но, каче­ство сие бес­плод­но и даже губи­тель­но. Если к это­му еще при­со­еди­нит­ся высо­ко­мер­ное пре­зре­ние к пред­ме­ту, неред­ко слу­жа­щее личи­ной неве­же­ства осо­бен­но­го рода, — то сомне­ние, или неве­рие, очень часто быва­ет лице­мер­ное. Боль­шая часть тех, кои счи­та­ют дол­гом при­ли­чия глас­но и пре­зри­тель­но насме­хать­ся надо все­ми народ­ны­ми пред­рас­суд­ка­ми, без раз­бо­ра, — сами верят им вти­хо­мол­ку, или по край­ней мере из предо­сто­рож­но­сти, на вся­кий слу­чай, не выез­жа­ют со дво­ра в поне­дель­ник и не здо­ро­ва­ют­ся через порог.

С дру­гой сто­ро­ны, если и смот­реть на пове­рья наро­да, вооб­ще, как на суе­ве­рие, то они не менее того заслу­жи­ва­ют наше­го вни­ма­ния, как зна­чи­тель­ная части­ца народ­ной жиз­ни; это путы, кои, чело­век надел на себя — по сво­ей ли вине, или по необ­хо­ди­мо­сти, по боль­шо­му уму, или по глу­по­сти, — но в коих он дол­жен жить и уме­реть, если не может стрях­нуть их и быть сво­бод­ным. Но где и когда мож­но или долж­но сде­лать то или дру­гое, — это­го нель­зя опре­де­лить, не разо­брав во всей подроб­но­сти смыс­ла, источ­ни­ка, зна­че­ния и силы каж­до­го пове­рья. И само­му глу­по­му и вред­но­му суе­ве­рию нель­зя про­ти­во­дей­ство­вать, если не зна­ешь его и не зна­ком с духом и с бытом народа.

Пове­рьем назы­ва­ем мы вооб­ще вся­кое уко­ре­нив­ше­е­ся в наро­де мне­ние или поня­тие, без разум­но­го отче­та в осно­ва­тель­но­сти его. Из это­го сле­ду­ет, что пове­рье может быть истин­ное и лож­ное; в послед­нем слу­чае оно назы­ва­ет­ся соб­ствен­но суе­ве­ри­ем или, по новей­ше­му выра­же­нию, пред­рас­суд­ком. Меж­ду эти­ми дву­мя сло­ва­ми раз­ни­цы мало; пред­рас­су­док есть поня­тие более тес­ное и отно­сит­ся пре­иму­ще­ствен­но к предо­сте­ре­га­тель­ным, суе­вер­ным пра­ви­лам, что, как и когда делать или не делать. Из это­го усмат­ри­ва­ет­ся, еще в тре­тьем зна­че­нии, важ­ность пред­ме­та, о коем мы гово­рим; он дает нам пол­ную кар­ти­ну жиз­ни и быта извест­но­го народа.

Не толь­ко у всех наро­дов зем­но­го шара есть пове­рья и суе­ве­рия, но у мно­гих они доволь­но схо­жи меж­ду собою, ука­зы­вая на один общий источ­ник и нача­ло, кото­рое может быть трех родов: или пове­рье, воз­ник­шее в древ­но­сти, до раз­де­ле­ния двух наро­дов, сохра­ни­лось по пре­да­нию в обо­их; или, родив­шись у одно­го наро­да, рас­про­стра­ни­лось и на дру­гие; или же нако­нец пове­рье, по свой­ству и отно­ше­ни­ям сво­им к чело­ве­ку, воз­ник­ло тут и там неза­ви­си­мо одно от дру­го­го. В этом отно­ше­нии есть мно­го уче­ных ука­за­ний у г. Сне­ги­ре­ва. Сочи­ни­тель насто­я­щей ста­тьи огра­ни­чил­ся одни­ми толь­ко пове­рья­ми рус­ско­го наро­да, или даже почти исклю­чи­тель­но тем, что ему слу­чи­лось собрать сре­ди наро­да; посе­му ста­тья эта вовсе не есть пол­ное иссле­до­ва­ние это­го пред­ме­та, а толь­ко неболь­шой сбор­ник или собра­ние под­руч­ных в насто­я­щее вре­мя запа­сов [Я с наме­ре­ни­ем не пере­чи­ты­вал теперь сочи­не­ний ни г. Сне­ги­ре­ва, ни г. Саха­ро­ва. Я даю толь­ко сбор­ник, запас, какой слу­чил­ся. Празд­нич­ных обря­дов я мало каса­юсь, пото­му что пред­мет этот обра­бо­тан г. Сне­ги­ре­вым; а повто­ре­ния того, что уже поме­ще­но в Ска­за­ни­ях г. Саха­ро­ва, про­изо­шли слу­чай­но, из одно­го и того же источ­ни­ка. Я допол­нил ста­тью свою из одной толь­ко печат­ной кни­ги: Рус­ские суе­ве­рия, Чул­ко­ва, в кото­рой впро­чем весь­ма немно­го русского.].

Север наш иско­ни сла­вит­ся пре­иму­ще­ствен­но боль­шим чис­лом и раз­но­об­ра­зи­ем пове­рий и суе­ве­рий о кудес­ни­че­стве раз­но­го рода. Едва ли боль­шая часть это­го не пере­шла к нам от чуд­ских пле­мен. Кудес­ни­ки и зна­ха­ри север­ной поло­сы отли­ча­ют­ся так­же зло­бою сво­ею, и все рас­ска­зы о них носят на себе этот отпе­ча­ток. На юге видим более поэ­зии, более связ­ных, ска­зоч­ных и забав­ных пре­да­ний и суе­ве­рий, в коих злоб­ные чер­но­книж­ни­ки явля­ют­ся толь­ко как необ­хо­ди­мая при­кра­са, для яркой про­ти­во­по­лож­но­сти. Нигде не услы­ши­те вы столь­ко о пор­че, изу­ро­че­нии, как на Севе­ре нашем; нигде нет столь­ко затей­ли­вых и забав­ных рас­ска­зов, как на Юге.

Пове­рья мест­ные, свя­зан­ные с извест­ны­ми уро­чи­ща­ми, кур­га­на­ми, горо­да­ми, села­ми, горо­ди­ща­ми, озе­ра­ми и проч., не мог­ли вой­ти в эту ста­тью глав­ней­ше пото­му, что такое собра­ние вышло бы ныне еще слиш­ком непол­но и отры­воч­но. Если бы у нас мно­го лет сря­ду зани­ма­лись повсе­мест­но сбо­ром этих пре­да­ний, тогда толь­ко мож­но бы попы­тать­ся соста­вить из них что-нибудь целое. Но пре­да­ния эти гиб­нут невоз­врат­но; их вытес­ня­ет суро­вая веще­ствен­ность, — кото­рая новых замыс­ло­ва­тых пре­да­ний не рождает.

Все на све­те лег­че осме­ять, чем осно­ва­тель­но опро­верг­нуть, ино­гда даже лег­че, неже­ли дать ему веру. Подроб­ное, доб­ро­со­вест­ное раз­би­ра­тель­ство, сколь­ко в каком пове­рье есть или мог­ло быть неко­гда смыс­ла, на чем оно осно­ва­но и какую ему теперь долж­но дать цену и где ука­зать место — это не лег­ко. Едва ли одна­ко же мож­но допу­стить, что­бы пове­рье, пере­жив­шее тыся­че­ле­тия и при­ня­тое мил­ли­о­на­ми людей за исти­ну, было изоб­ре­те­но и пуще­но на ветер, без вся­ко­го смыс­ла и тол­ка. Коли есть пове­рья, рож­ден­ные одним толь­ко празд­ным вымыс­лом, то их очень немно­го; — и даже у этих пове­рий есть, по край­ней мере, какой-нибудь источ­ник, напри­мер: молод­це­ва­ние умни­ков или бой­ких над смир­ны­ми; ста­ра­ние пора­бо­тить умы самым силь­ным сред­ством — обще­ствен­ным мне­ни­ем, про­тив кото­ро­го слиш­ком труд­но спорить.

У нас есть пове­рья — оста­ток или памят­ник язы­че­ства; они дер­жат­ся пото­му толь­ко, что при­выч­ка обра­ща­ет­ся в при­ро­ду, а отме­на ста­ро­го обы­чая все­гда и вез­де встре­ча­ла сопро­тив­ле­ние. Сюда же мож­но при­чис­лить все пове­рья рус­ско­го бас­но­сло­вия, кото­рое, по всей веро­ят­но­сти, в свя­зи с отда­лен­ны­ми вре­ме­на­ми язы­че­ства. Дру­гие пове­рья при­ду­ма­ны слу­чай­но, для того, что­бы заста­вить мало­го и глу­по­го, околь­ным путем, делать или не делать того, чего от него пря­мым путем добить­ся было бы гораз­до труд­нее. Застра­щав и пора­бо­тив умы, мож­но заста­вить их пови­но­вать­ся, тогда как про­стран­ные рас­суж­де­ния и дока­за­тель­ства ни мало­го, ни глу­по­го, не убе­дят и, во вся­ком слу­чае, допус­ка­ют докуч­ли­вые опровержения.

Пове­рья тре­тье­го раз­ря­да, в сущ­но­сти сво­ей, осно­ва­ны на деле, на опы­тах и заме­ча­ни­ях; поэто­му их непра­виль­но назы­ва­ют суе­ве­ри­я­ми; они вер­ны и спра­вед­ли­вы, состав­ля­ют опыт­ную муд­рость наро­да, а пото­му знать их и сооб­ра­зо­вать­ся с ними полез­но. Эти пове­рья бес­спор­но долж­ны быть все объ­яс­ни­мы из общих зако­нов при­ро­ды: но неко­то­рые пред­став­ля­ют­ся до вре­ме­ни стран­ны­ми и темными.

Засим непо­сред­ствен­но сле­ду­ют пове­рья, осно­ван­ные так­же в сущ­но­сти сво­ей, на явле­ни­ях есте­ствен­ных, но обра­тив­ши­е­ся в неле­пость по бес­смыс­лен­но­му их при­ме­не­нию к част­ным случаям.

Пято­го раз­ря­да пове­рья изоб­ра­жа­ют дух вре­ме­ни, игру вооб­ра­же­ния, ино­ска­за­ния — сло­вом, это народ­ная поэ­зия, кото­рая, будучи при­ня­та за налич­ную моне­ту, обра­ща­ет­ся в суеверие.

К шесто­му раз­ря­ду, нако­нец, долж­но при­честь — может быть толь­ко до поры до вре­ме­ни — неболь­шое чис­ло таких пове­рий, в коих мы не можем добить­ся ника­ко­го смыс­ла. Или он был утра­чен по изме­нив­шим­ся житей­ским обы­ча­ям или вслед­ствие иска­же­ний само­го пове­рья, или же мы не доволь­но иссле­до­ва­ли дело, или, нако­нец, может быть в нем смыс­лу нет и не быва­ло. Но как вся­кая вещь тре­бу­ет объ­яс­не­ния, то и долж­но заме­тить, что такие вздор­ные, урод­ли­вые пове­рья про­из­ве­ли на свет, как заме­че­но выше, или умни­ча­нье, жела­ние знать более дру­гих и ука­зы­вать им, как и что делать, — или пыт­ли­вый, любо­зна­тель­ный ум про­сто­лю­ди­на, доис­ки­ва­ю­щий­ся при­чин непо­нят­но­го ему явле­ния; эти же пове­рья неред­ко слу­жат изви­не­ни­ем, оправ­да­ни­ем и уте­ше­ни­ем в слу­ча­ях, где более не к чему при­бег­нуть. С дру­гой сто­ро­ны, может быть, неко­то­рые бес­смыс­лен­ные пове­рья изоб­ре­те­ны были так­же и с тою толь­ко целью, что­бы, поль­зу­ясь лег­ко­ве­ри­ем дру­гих, жить на чужой счет. Это­го раз­ря­да пове­рья мож­но бы назвать мошенническими.

Само собою разу­ме­ет­ся, что раз­ря­ды эти на деле не все­гда мож­но так поло­жи­тель­но раз­гра­ни­чить; есть пере­хо­ды, а мно­гие пове­рья без сомне­ния мож­но при­чис­лить и к тому и к дру­го­му раз­ря­ду; опять иные упо­мя­ну­ты у нас, по свя­зи сво­ей с дру­гим пове­рьем, в одном раз­ря­де, тогда как они в сущ­но­сти при­над­ле­жат к дру­го­му. Так, напри­мер, все лице­деи наше­го бас­но­сло­вия при­над­ле­жат и к остат­кам язы­че­ства, и к раз­ря­ду вымыс­лов пии­ти­че­ских, и к край­не­му убе­жи­щу неве­же­ства, кото­рое не менее, как и самое про­све­ще­ние, хотя и дру­гим путем, ищет объ­яс­не­ния непо­сти­жи­мо­му и при­чи­ны непо­нят­ных дей­ствий. Лица эти живут и дер­жат­ся в вооб­ра­же­нии народ­ном частию пото­му, что в быту про­сто­лю­ди­на, осно­ван­ном на тру­дах и уси­ли­ях телес­ных, на жиз­ни суро­вой, — мало пищи для духа; а как дух этот не может жить в без­дей­ствии, хотя он и усып­лен неве­же­ством, то он и уно­сит­ся, посред­ством меч­ты и вооб­ра­же­ния, за пре­де­лы здеш­не­го мира. Не менее того пыт­ли­вый разум, изыс­ки­вая и не нахо­дя при­чи­ны раз­лич­ных явле­ний, в осо­бен­но­сти бед­ствий и несча­стий, так­же при­бе­га­ет к помо­щи досу­же­го вооб­ра­же­ния, оли­це­тво­ря­ет силы при­ро­ды в каж­дом их про­яв­ле­нии, сва­ли­ва­ет все на эти лица, на коих нет ни суда, ни рас­пра­вы, — и на душе как буд­то легче.

Вопрос, отку­да взя­лись бас­но­сло­вые лица, о коих мы хотим теперь гово­рить — воз­ни­кал и в самом наро­де: это дока­зы­ва­ет­ся сказ­ка­ми об этом пред­ме­те, при­ду­ман­ны­ми там же, где в ходу эти пове­рья. Домо­вой, водя­ной, леший, ведь­ма и проч. не пред­став­ля­ют соб­ствен­но нечи­стую силу; но, по мне­нию наро­да, созда­ны ею, или обра­ще­ны из людей, за гре­хи или про­вин­но­сти. По мне­нию иных, пад­шие анге­лы, спря­тав­ши­е­ся под тра­ву про­стрел, пора­же­ны были гро­мо­вою стре­лою, кото­рая прон­зи­ла ствол этой тра­вы, упо­треб­ля­е­мой по это­му пово­ду для зале­че­ния ран — и низ­верг­ла пад­ших духов на зем­лю; здесь они рас­сы­па­лись по лесам, полям и водам и насе­ли­ли их. Все подоб­ные сказ­ки явным обра­зом изоб­ре­те­ны были уже в позд­ней­шие вре­ме­на; может быть, древ­нее их мне­ние, буд­то помя­ну­тые лица созда­ны были нечи­стым для услуг ему и для иску­ше­ния чело­ве­ка; но что домо­вой, напри­мер, кото­рый вооб­ще доб­ро­де­тель­нее про­чих, отло­жил­ся от сата­ны — или, как народ выра­жа­ет­ся, от чер­та отстал, а к людям не пристал.

I. Домовой

Домо­вой, домо­вик, дедуш­ка, ста­рик, постен или постень, так­же лизун, когда живет в под­по­лье с мыша­ми, — а в Сиби­ри сусед­ко, — при­ни­ма­ет раз­ные виды; но обык­но­вен­но это плот­ный, не очень рос­лый мужи­чок, кото­рый ходит в корот­ком сму­ром зипуне, а по празд­ни­кам и в синем каф­тане с алым поя­сом. Летом так­же в одной руба­хе; но все­гда боси­ком и без шап­ки, веро­ят­но пото­му, что моро­за не боит­ся и при­том всю­ду дома. У него поря­доч­ная седая боро­да, воло­сы остри­же­ны в скоб­ку, но доволь­но кос­ма­ты и частию засти­ла­ют лицо. Домо­вой весь оброс мяг­ким пуш­ком, даже подош­вы и ладо­ни; но лицо око­ло глаз и носа нагое. Кос­ма­тые подош­вы выка­зы­ва­ют­ся ино­гда зимой, по сле­ду, под­ле конюш­ни; а что ладо­ни у домо­во­го так­же в шер­сти, то это зна­ет вся­кий, кого дедуш­ка гла­дил ночью по лицу: рука его шер­стит, а ног­ти длин­ные, холод­ные. Домо­вой по ночам ино­гда щип­лет­ся, отче­го оста­ют­ся синя­ки, кото­рые одна­ко обык­но­вен­но не болят; он дела­ет это тогда толь­ко, когда чело­век спит глу­бо­ким сном. Это пове­рье весь­ма есте­ствен­но объ­яс­ня­ет­ся тем, что люди ино­гда, в рабо­те или хозяй­стве, неза­мет­но заши­ба­ют­ся, забы­ва­ют потом об этом, и, уви­дев через день или более синяк, удив­ля­ют­ся ему и при­пи­сы­ва­ют его домо­во­му. Иные, впро­чем, если могут опа­мя­то­вать­ся, спра­ши­ва­ют домо­во­го, когда он щип­лет­ся: любя или не любя? к доб­ру или к худу? и удо­ста­и­ва­ют­ся отве­та, а имен­но: домо­вой пла­чет или сме­ет­ся; гла­дит мох­на­той рукой, или про­дол­жа­ет зло щипать­ся; выбра­нит или ска­жет лас­ко­вое сло­во. Но домо­вой гово­рит очень ред­ко; он гла­дит мох­на­той рукой к богат­ству, теп­лой к доб­ру вооб­ще, холод­ной или шер­ша­вой, как щет­ка, к худу. Ино­гда домо­вой про­сто тол­ка­ет ночью, будит, если хочет уве­до­мить о чем хозя­и­на, и на вопрос: что доб­ро­го? пред­ве­ща­ет теми же зна­ка­ми, доб­ро или худо. Слу­ча­ет­ся слы­шать, как люди хва­лят­ся, что домо­вой погла­дил их такой мяг­кой руч­кой, как собо­льим мехом. Он вооб­ще не злой чело­век, а боль­ше при­чуд­ли­вый про­каз­ник: кого полю­бит, или чей дом полю­бит, тому слу­жит, ров­но в каба­лу к нему пошел; а уж кого невзлю­бит, так выжи­вет и, чего доб­ро­го, со све­ту сжи­вет. Услу­га его быва­ет такая, что он чистит, метет, скре­бет и при­би­ра­ет по ночам в доме, где что слу­чит­ся; осо­бен­но он охоч до лоша­дей: чистит их скреб­ни­цей, гла­дит, холит, запле­та­ет гри­вы и хво­сты, под­стри­га­ет уши и щет­ки; ино­гда он сядет ночью на коня и зада­ет конец, дру­гой по селу. Слу­ча­ет­ся, что кучер или стре­мян­ный сер­дят­ся на домо­во­го, когда барин бра­нит их за то, что лошадь ездой или побеж­кой испор­че­на; они уве­ря­ют тогда, что домо­вой наез­дил так лошадь и не хуже цыга­на сбил рысь на ино­ходь или в три ноги. Если же лошадь ему не полю­бит­ся, то он оби­жа­ет ее: не дает есть, ухва­тит за уши, да и мота­ет голо­ву; лошадь бьет­ся всю ночь, топ­чет и хра­пит; он сви­ва­ет гри­ву в кол­тун и, хоть день за день рас­че­сы­вай, он ночью опять собьет хуже преж­не­го, луч­ше не тронь. Это пове­рье осно­ва­но на том, что у лоша­ди, осо­бен­но коли она на пло­хом кор­му и не в холе, дей­стви­тель­но ино­гда обра­зу­ет­ся кол­тун, кото­рый остри­гать опас­но, а рас­че­сать невоз­мож­но. Если домо­вой сядет на лошадь, кото­рую не любит, то при­ве­дет ее к утру всю в мыле, и вско­ре лошадь спа­дет с тела. Такая лошадь при­шлась не по дво­ру, и ее непре­мен­но долж­но сбыть. Если же очень осер­ча­ет, так пере­ши­бет у нее зад либо про­та­щит ее бед­ную в под­во­рот­ню, вер­тит и мота­ет ее в стой­ле, забьет под ясли, даже ино­гда заки­нет ее в ясли квер­ху нога­ми. Неред­ко он ста­вит ее и в стой­ло зан­уз­дан­ную, и ино­му бари­ну само­му уда­ва­лось это видеть, если рано пой­дет на конюш­ню, когда еще кучер, после ноч­ной погул­ки, не успел про­спать­ся и опо­хме­лить­ся. Ясно, что все пове­рья эти при­над­ле­жат имен­но к чис­лу мошен­ни­че­ских и слу­жат в поль­зу куче­ров. Так напр., кучер тре­бо­вал одна­жды от бари­на, что­бы непре­мен­но обме­нять лошадь на дру­гую, у зна­ко­мо­го барыш­ни­ка, уве­ряя, что эту лошадь дер­жать нель­зя, ее домо­вой невзлю­бил и изве­дет. Когда же барин, несмот­ря на все явные дово­ды и попыт­ки куче­ра, не согла­сил­ся, а куче­ру не хоте­лось поте­рять обе­щан­ные мога­ры­чи, то лошадь точ­но, нако­нец, взбе­си­лась вовсе, не вынес­ши мук домо­во­го, и око­ле­ла. Кучер насы­пал ей несколь­ко дро­би в ухо; а как у лоша­ди ушной про­ход устро­ен таким изво­ро­том, что дробь эта не может высы­пать­ся обрат­но, то бед­ное живот­ное и долж­но было пасть жерт­вою зло­бы мни­мо­го домо­во­го. Домо­вой любит осо­бен­но воро­ных и серых лоша­дей, а чаще все­го оби­жа­ет соло­вых и буланых.

Домо­вой вооб­ще хозяй­ни­ча­ет исклю­чи­тель­но по ночам; а где быва­ет днем, это неиз­вест­но. Ино­гда он забав­ля­ет­ся, как вся­кий зна­ет, вско­чив сон­но­му коле­ня­ми на грудь и, при­няв­шись, ни с того, ни с сего, душить чело­ве­ка; у дру­гих наро­дов есть для это­го при­пад­ка назва­ние алец, коше­мар, а у нас нет дру­го­го, как домо­вой душил. Он впро­чем, все­гда отпус­ка­ет душу на пока­я­ние и нико­гда не душит насмерть. При этом домо­вой ино­гда бра­нит­ся чисто по-рус­ски, без зазре­ния сове­сти; голос его гру­бый, суро­вый и глу­хой, как буд­то раз­да­ет­ся вдруг с раз­ных сто­рон. Когда он душит, то ото­гнать его мож­но толь­ко такою же рус­скою бра­нью; — кто может в это вре­мя про­из­не­сти ее, того он сей же час поки­да­ет, и это вер­но: если в сем при­пад­ке уду­шья смо­жешь заго­во­рить, бран­ное или небран­ное, то все­гда опом­нишь­ся и можешь встать. Иные и в это вре­мя так­же спра­ши­ва­ют: к доб­ру или к худу? и дедуш­ка завы­ва­ет глу­хо: к ху-у-ду! Вооб­ще, он более зна­ет­ся с муж­чи­на­ми, но ино­гда про­ка­зит и с баба­ми, осо­бен­но если они крик­ли­вы и бес­тол­ко­вы. Рас­ха­жи­вая по дому, он шар­ка­ет, топа­ет, сту­чит, гре­мит, хло­па­ет дверь­ми, бро­са­ет, чем попа­ло, со страш­ным сту­ком; но нико­гда не попа­да­ет в чело­ве­ка; он ино­гда поды­ма­ет где-нибудь такую воз­ню, что хоть беги без огляд­ки. Это быва­ет толь­ко ночью, в под­по­лье, в кле­ти, сенях, чулане, в порож­ней поло­вине, или на чер­да­ке; ино­гда он стас­ки­ва­ет и сва­ли­ва­ет воро­хом все, что попа­дет­ся. Перед смер­тью хозя­и­на он садит­ся ино­гда на его место, рабо­та­ет его рабо­ту, наде­ва­ет его шап­ку; поэто­му, вооб­ще, уви­дать домо­во­го в шап­ке — самый дур­ной знак. Пере­би­ра­ясь в новый дом, долж­но, пере­кре­стив­шись в крас­ном углу, обо­ро­тить­ся к две­рям и ска­зать: “хозя­ин домо­вой, пой­дем со мной в дом.” Коли ему полю­бит­ся житье, то ста­нет жить смир­но и ходить око­ло лоша­дей; а нет, так ста­нет про­ка­зить. Голо­са его почти нико­гда не услы­шишь, раз­ве выбра­нит кого-нибудь, или заау­ка­ет на дво­ре, либо ста­нет драз­нить лоша­дей, заржав по-кони­но­му. Сле­ды про­каз его неред­ко вид­ны и днем: напри­мер, посу­да вся очу­тит­ся за ночь в пога­ном уша­те, ско­во­род­ни­ки сня­ты с древ­ка и наде­ты на рога ухва­та, а утварь сиде­лая, сто­лы, ска­мьи, сту­лья пере­ло­ма­ны, либо сва­ле­ны все в одну кучу. Заме­ча­тель­но, что домо­вой не любит зер­ка­ла; иные даже пола­га­ют, что его мож­но выку­рить этим сред­ством из такой ком­на­ты, где он мно­го про­ка­зит. Но он поло­жи­тель­но не тер­пит сорок, даже мерт­вых, поче­му и полез­но под­ве­ши­вать на конюшне уби­тую соро­ку. В каких он сно­ше­ни­ях с коз­лом, неиз­вест­но; но козел на конюшне так­же уда­ля­ет или задаб­ри­ва­ет домо­во­го. В этом пове­рье нет одна­ко же свя­зи с тем, что козел слу­жит ведь­ме; по край­ней мере никто не видал, что­бы домо­вой ездил на коз­ле. Иные объ­яс­ня­ют пове­рье это так: лоша­ди поте­ют и боле­ют, если в конюшне водит­ся ласоч­ка, кото­рая в свою оче­редь буд­то не любит коз­ла и от него уходит.

В иных местах никто не про­из­не­сет име­ни домо­во­го, и от это­го обы­чая не поми­нать или не назы­вать того, чего боишь­ся, как напр. лихо­рад­ку, — домо­вой полу­чил столь­ко ино­ска­за­тель­ных кли­чек, в том чис­ле почет­ное зва­ние дедуш­ки. В неко­то­рых местах дают ему свой­ство обо­рот­ня и гово­рят, что он катит­ся ино­гда комом сне­га, клоч­ком сена, или бежит собакой.

Для роб­ких, домо­вой быва­ет всю­ду, где толь­ко ночью что-нибудь скрип­нет или стук­нет; пото­му что и домо­вой, как все духи, виде­ния и при­ви­де­ния, ходит толь­ко в ночи, и осо­бен­но пред све­том; но, кажет­ся, что домо­вой не стес­ня­ет­ся пер­вым кри­ком пету­ха, как боль­шая часть про­чих духов и виде­ний. Для недо­гад­ли­вых и невежд, домо­вой слу­жит объ­яс­не­ни­ем раз­ных непо­нят­ных явле­ний, окан­чи­вая докуч­ли­вые опро­сы и тол­ки. А сколь­ко раз плу­ты поль­зо­ва­лись и будут поль­зо­вать­ся покро­ви­тель­ством домо­во­го! Куче­ра, под име­нем его, ката­ют­ся всю ночь напро­лет и зага­ни­ва­ют лоша­дей, или вору­ют и про­да­ют овес, уве­ряя, что домо­вой замы­лил лошадь или не дает ей есть; а что­бы выжить посты­ло­го посто­яль­ца или сосе­да, плу­то­ва­тый хозя­ин не раз уже ночи три или четы­ре напро­лет возил­ся на чер­да­ке в сенях и конюшне и дости­гал ино­гда цели сво­ей. Неред­ко впро­чем и слу­чай­ные обсто­я­тель­ства под­дер­жи­ва­ют суе­ве­рие о домо­вом. Во вре­мя послед­ней поль­ской вой­ны, наш эскад­рон сто­ял в извест­ном зам­ке, в Пула­ве, и домо­вой стал выжи­вать незва­ных посто­яль­цев: в про­дол­же­ние всей ночи в зам­ке, осо­бен­но в ком­на­те, заня­той наши­ми офи­це­ра­ми, поды­мал­ся такой страш­ный стук, что нель­зя было уснуть; а меж­ду тем самые тща­тель­ные разыс­ка­ния ниче­го не мог­ли открыть, нель­зя было даже опре­де­лить с точ­но­стью, где, в каком углу или месте домо­вой возит­ся, — хотя стук был слы­шен каж­до­му. Плу­то­ва­тый касте­лян пожи­мал пле­ча­ми и уве­рял, что это все­гда быва­ет в отсут­ствие хозя­и­на, кото­ро­го домо­вой любит и ува­жа­ет, и при нем ведет себя бла­го­чин­но. Слу­чай­но откры­лось, одна­ко же, что домо­вой ино­гда и без хозя­и­на успо­ка­и­вал­ся и что это имен­но слу­ча­лось тогда, когда лоша­ди не ноче­ва­ли на конюшне. Сде­ла­ли несколь­ко опы­тов, и дело объ­яс­ни­лось: конюш­ня была через двор; не менее того, одна­ко же, в одной из ком­нат зам­ка при­шлась как-то аку­сти­че­ская точ­ка, отно­си­тель­но этой конюш­ни, и топот лоша­дей раз­да­вал­ся в ней так звуч­но, что каза­лось, буд­то стук этот выхо­дит из под­по­лья или из стен. Откры­тие это касте­ля­ну было очень не по вкусу.

В наро­де есть пове­рье о том, как и где домо­во­го мож­но уви­деть гла­за­ми, если непре­мен­но захо­теть: долж­но выс­кать (ска­тать) такую све­чу, кото­рой бы ста­ло, что­бы с нею про­сто­ять в страст­ную пят­ни­цу у стра­стей, а в суб­бо­ту и в вос­кре­се­нье у заут­ре­ни; тогда меж­ду заут­ре­ни и обед­ни, в свет­лое вос­кре­се­нье, зажечь све­чу эту и идти с нею домой, пря­мо в хлев или коров­ник: там уви­дишь дедуш­ку, кото­рый сидит, при­та­ив­шись в углу, и не сме­ет тро­нуть­ся с места. Тут мож­но с ним и поговорить.

II. Знахарь и знахарка

Зна­харь и зна­хар­ка — есть ныне самое обык­но­вен­ное назва­ние для таких людей, кои сли­зы­ва­ют от гла­зу, сни­ма­ют вся­кую пор­чу, уга­ды­ва­ют о про­па­жах и проч. Кол­дун, кол­ду­нья, ведун и веду­нья встре­ча­ют­ся реже и долж­ны уже непре­мен­но знать­ся с нечи­стой силой, тогда как зна­харь, соглас­но пове­рью, может ходить во стра­хе Божи­ем и при­бе­гать к помо­щи кре­ста и молит­вы. Волхв озна­ча­ет то же, что кол­дун, но сло­во это в наро­де не упо­тре­би­тель­но; даже о кол­дуне или кол­ду­нье слыш­но уже более в сказ­ках; кудес­ни­ки и доки места­ми тоже извест­ны, более на севе­ре, и озна­ча­ют почти то же, что кол­дун. Воро­жея, ворож­ка отно­сит­ся соб­ствен­но к гада­нию раз­ны­ми спо­со­ба­ми, не заклю­ча­ет в себе усло­вие чер­но­кни­жия, но и не исклю­ча­ет его поло­жи­тель­но, поче­му и гово­рит­ся: я не кол­дун, да отгад­чик — то есть, зна­ясь с бесом, умею отга­ды­вать. Кро­ме обще­из­вест­ных спо­со­бов гада­ния на кар­тах, на кофей­ной гуще, на руке, на вос­ку, или на выли­том в воде яйце, или топ­ле­ном свин­це, на бобах — отче­го роди­лась пого­вор­ка: беду на бобах раз­ве­сти, — есть так­же гада­ния по свя­щен­ным кни­гам, суе­ве­рие, выхо­дя­щее ныне уже из упо­треб­ле­ния. Гада­ют так­же, пове­сив на вере­воч­ку реше­то и псал­тырь, при­чем то или дру­гое долж­но пере­вер­нуть­ся, если назо­вут имя виновного.

Несколь­ко лет тому назад один кучер, подо­зре­вав­ший това­ри­ща сво­е­го, ден­щи­ка, в воров­стве, потре­бо­вал, что­бы этот шел с ним к воро­жее, жив­шей у три­ум­фаль­ных ворот, по Петер­гоф­ской доро­ге. При­шли, воро­жея еще спа­ла; кучер про­си­дел с ден­щи­ком за воро­та­ми око­ло часу, потом пошел спра­вить­ся, не пора ли? Гово­рят: мож­но. Он воз­вра­ща­ет­ся, зовет това­ри­ща — но его нет, и нет по сей день. Стру­сив воро­жеи, при нечи­стой сове­сти, он бежал и про­пал без вести. Для такой же остраст­ки кла­дут на сто­ле заря­жен­ное ружье и велят всем цело­вать его в дуло, уве­ряя, что оно вора убьет. Кто боит­ся это­го и вино­ват, тот при­зна­ет­ся, или, по край­но­сти, отка­жет­ся, под каким-нибудь пред­ло­гом, от цело­ва­ния ружья.

Свя­точ­ные гада­нья, пред­став­ля­ю­щие более игры — так­же неред­ко при­ни­ма­ют­ся в пря­мом зна­че­нии, и суе­вер­ные им верят: стро­ят из лучин над чаш­кой воды мостик и ста­вят его под кро­вать — суже­ный при­снит­ся и пове­дет по мосту; кла­дут гре­бень под подуш­ку, суже­ный-ряже­ный поче­шет­ся и оста­вит воло­сок; ста­вят два при­бо­ра, в бане, девуш­ка садит­ся о полу­но­чи, и суже­ный явля­ет­ся ужи­нать; ста­вят зер­ка­ло и две све­чи, девуш­ка сидит перед ним и долж­на уви­деть суже­но­го; бро­са­ют баш­ма­чок за воро­та, куда ляжет нос­ком, туда идти девуш­ке; кор­мят кури­цу счет­ным зер­ном, насы­па­ют перед каж­дым гостем овес, пус­ка­ют пету­ха, и к кому он подой­дет, тому идти замуж или женить­ся; накры­ва­ют при­бо­ры, по чис­лу гостей, и под­кла­ды­ва­ют раз­ные вещи — что кому при­дет­ся; девуш­ка выхо­дит за воро­ты и спра­ши­ва­ет имя пер­во­го про­хо­же­го — так будут звать жени­ха ее; под­слу­ши­ва­ют под окна­ми — и из это­го выво­дят заклю­че­ния; выли­ва­ют оло­во, сви­нец, воск и проч.

Гада­ния горо­ско­пи­че­ские, со вре­ме­ни позна­ния истин­ной пла­нет­ной систе­мы и тече­ния миров, сами собой поте­ря­ли вся­кую цену. Не отвер­гая свя­зи меж­ду зем­лею с ее жите­ля­ми и меж­ду пла­не­та­ми, луной и солн­цем, — невоз­мож­но, одна­ко же, допу­стить какую-либо зави­си­мость соб­ствен­но судь­бы или уча­сти каж­до­го из людей от вза­им­но­го сто­я­ния или сосло­же­ния зем­ли нашей и дру­гих небес­ных тел. Тут нель­зя най­ти и тени смысла.

Обо всех поиме­но­ван­ных нами выше лицах, воро­же­ях и кол­ду­нах, ходит столь­ко чудес по белу све­ту, что они вся­ко­му извест­ны. Если какая-нибудь Ленор­ман мог­ла дура­чить в нынеш­нем веке весь Париж, в тече­ние десят­ков лет, и оста­вить после себя огром­ное состо­я­ние, то нет ниче­го муд­ре­но­го, что кре­стьяне наши, а ино­гда, может быть, и какое-либо иное сосло­вие, накле­вы­ва­ют­ся на эту же удоч­ку. Ино­гда обман чрез­вы­чай­но прост и не менее того для тех, до кого отно­сит­ся, навсе­гда оста­ет­ся загад­кой. Офи­цер, будучи на съем­ке, засту­пил­ся за хозя­и­на сво­е­го, у кото­ро­го ночью были укра­де­ны день­ги. Весь­ма осно­ва­тель­ное подо­зре­ние пада­ло на Кар­па, кото­ро­го, одна­ко ж, нель­зя было ули­чить и заста­вить сознать­ся. Офи­цер собрал мужи­ков в одну избу, объ­явив им, что у него есть вол­шеб­ная стрел­ка, кото­рая во вся­кой тол­пе оты­щет вора и пря­мо на него ука­жет. Заста­вив всех мужи­ков напе­ред пере­кре­стить­ся, сло­жить шап­ки в кучу и повер­нуть­ся по солн­цу, он рас­ста­вил их в избе, как ему нуж­но было, каж­до­го порознь, вынул и рас­крыл с раз­ны­ми око­лич­но­стя­ми ком­пас свой, раз­вер­тел паль­цем стрел­ку, и потом дал ей сво­бо­ду; со стра­хом и ожи­да­ни­ем мужи­ки гля­де­ли на вол­шеб­ную стрел­ку, кото­рая, к бес­ко­неч­но­му изум­ле­нию их, ука­за­ла пря­мо на Кар­па, постав­лен­но­го, как само собою разу­ме­ет­ся, на север. Карп едва не обмер, пал в ноги и пови­нил­ся. Надоб­но, впро­чем, сознать­ся, что из посвя­тив­ших себя это­му про­мыс­лу людей попа­да­ют­ся люди необык­но­вен­ные по спо­соб­но­стям сво­им, и что неко­то­рые, дей­ствуя ино­гда чисто наугад, по тем­но­му, без­от­чет­но­му чутью или чув­ству, неред­ко уга­ды­ва­ют исти­ну. Бес­спор­но, что ложь и обман гораз­до чаще ими руко­во­дят; но сила воли, навык обра­щать все вни­ма­ние свое на один пред­мет, сосре­до­та­чи­вать напря­жен­ные духов­ные силы по одно­му направ­ле­нию, может быть и спо­соб­ность сме­кать, сооб­ра­жать и заклю­чать мгно­вен­но, бес­со­зна­тель­но, как бы по вдох­но­ве­нию — воз­вы­ша­ют людей этих вре­мен­но над тол­пою и дают им сред­ство уга­ды­вать и знать более обык­но­вен­но­го. Впро­чем, не гово­ря здесь об улов­ках, кои­ми хит­рые зна­ха­ри, воро­жеи и дру­гие все­знай­ки поль­зу­ют­ся, — выспра­ши­вая осто­рож­но, околь­ны­ми вопро­са­ми о том, о чем нуж­но гадать, узна­вая о том же через лазут­чи­ков сво­их, или посто­рон­них людей, — зна­ха­ри всех наиме­но­ва­ний ино­гда еще поль­зу­ют­ся извест­ны­ми им по пре­да­нию тай­ны­ми сред­ства­ми, сна­до­бья­ми и зелья­ми раз­но­го рода, и тем про­из­во­дят мни­мые чуде­са. При­ме­ры это­му встре­тят­ся ниже, где, по слу­чаю раз­ных тай­ных пове­рьев, кой-что будет объ­яс­не­но. Кол­ду­ны упо­треб­ля­ют, так гово­рят, суше­ное вол­чье серд­це, или мед­ве­жье мясо или сало, что­бы испор­тить поезд моло­дых, на сва­дьбах; лоша­ди, весь­ма есте­ствен­но, боят­ся это­го духа и пото­му арта­чат­ся, не идут; тогда все кла­ня­ют­ся зна­ха­рю, дарят его, зовут на сва­дьбу, пот­чу­ют — и он исправ­ля­ет беду, не знаю каки­ми сред­ства­ми; но смеш­но и досад­но видеть, с какою глу­пою важ­но­стью такой зна­харь сидит в подоб­ном слу­чае, не ломая шап­ки, на пер­вом месте сва­деб­но­го сто­ла. Одно­го тако­го зна­ха­ря умный гость пре­крас­но нака­зал за наг­лость и бес­стыд­ство его. Поспо­рив с ним, он вызвал­ся, по пред­ло­же­нию зна­ха­ря, выпить ковш наго­вор­ной воды, и, испол­нив это при всех, ска­зал: ну теперь ты выпей моей води­цы, из того же ков­ша и вед­ра. Зна­ха­рю нель­зя было отка­зать­ся, так как он слиш­ком мно­го напе­ред того хва­стал и хва­лил­ся, что ему никто ниче­го не может сде­лать. Гость зачерп­нул в ковш воды и, ото­шед­ши в тем­ный угол нашеп­ты­вать, бро­сил в ковш поря­доч­ную щепоть таба­ку. Несчаст­ный зна­харь про­ва­лял­ся в самом жал­ком поло­же­нии всю ночь на соло­ме, к обще­му удо­воль­ствию поез­жан, и сва­дьба была отпразд­но­ва­на как нель­зя лучше.

Уди­ви­тель­но, до какой сте­пе­ни сле­пая уве­рен­ность моро­чит людей: народ не толь­ко верит, что зна­харь пор­тит сва­дьбу, испор­тив жени­ха, или изно­ро­вив лоша­дей так, что поезд не может тро­нуть­ся с места, или даже обо­ро­тив всех поез­жан в собак или вол­ков; но мно­гие рас­ска­жут вам, как оче­вид­цы, доб­ро­со­вест­но и в пол­ном убеж­де­нии, слу­чай вро­де сле­ду­ю­ще­го: я ехал одна­жды с работ­ни­ком, гово­рил зажи­точ­ный кре­стья­нин, за кото­рым кой-что води­лось. Мы слу­чай­но подъ­е­ха­ли в деревне к сва­дьбе, и он попро­сил меня оста­но­вить­ся, уве­ряя, что тут дол­жен быть недоб­рый чело­век, кото­рый хочет сва­дьбу испор­тить, а пото­му-де его надо нака­зать. Толь­ко что работ­ник мой вошел в избу, как отту­да вышел пре­по­га­ный мужи­чиш­ка и, подо­шед к воро­там, при­нял­ся грызть зуба­ми столб. Кровь льет изо рта, а он все гры­зет; нако­нец работ­ник мой вышел, а мужик взмо­лил­ся ему; тогда тот, погро­зив­шись на него паль­цем, ска­зал: ну, на этот раз сту­пай, Бог с тобой; да смот­ри, впе­ред не шали. Мужик покло­нил­ся ему, утер­ся рука­вом и пошел. В Сиби­ри какая-то тра­ва, при­крыт или при­крыш, избав­ля­ет моло­дых от вся­кой порчи.

О зна­ха­рях и кол­ду­нах гово­рит­ся, что, не отка­зав нико­му сво­е­го ремес­ла, они мучат­ся, не могут уме­реть и даже вста­ют от это­го после смер­ти. Надо выко­пать тако­го мерт­ве­ца, пере­вер­нуть его нич­ком, под­ре­зать пят­ки и вко­ло­тить меж­ду лопа­ток оси­но­вый кол. Если пре­дав­ший­ся чер­но­кни­жию не най­дет во вся­кое вре­мя немед­лен­но рабо­ты чер­тям, кои явля­ют­ся к услу­гам его, то они его рас­тер­за­ют. Не знаю, впро­чем, спра­вед­ли­во ли, буд­то все­гда пред­по­ла­га­ет­ся у кол­ду­на чер­ная кни­га; кажет­ся, дело дела­ет­ся, по народ­но­му пове­рью, и без кни­ги. Общую мно­гим наро­дам сказ­ку, что кудес­ни­ки ино­гда дают дья­во­лу рас­пис­ку кро­вью сво­ею, про­да­вая ему душу, нахо­дим мы и в Рос­сии, но более на юге и на западе.

О кол­ду­нах народ верит так­же, что они отво­дят гла­за, т.е. напус­ка­ют такую мару или моро­ку, что никто не видит того, что есть, а все видят то, чего вовсе нет. Напри­мер: едут мужи­ки на торг и видят тол­пу, обсту­пив­шую цыган, из кото­рых один, как народ уве­ря­ет вновь при­быв­ших, про­ле­за­ет насквозь брев­на, во всю дли­ну его, так что брев­но тре­щит, а он лезет! Вновь при­быв­шие, на кото­рых не было напу­ще­но мары, ста­ли сме­ять­ся над тол­пой, уве­ряя, что цыган лезет под­ле брев­на, а не сквозь него; тогда цыган, обо­ро­тив­шись к ним, ска­зал: а вы чего не вида­ли тут? Погля­ди­те луч­ше на возы свои, у вас сено-то горит! Мужи­ки кину­лись, сено точ­но горит; отхва­ти­ли на ско­рую руку лоша­дей, пере­ре­зав упряжь, а тол­па над ними во все гор­ло хохо­чет; огля­ну­лись опять — возы сто­ят, как сто­я­ли, и не дума­ли гореть.

Упо­мя­ну здесь еще о заго­во­ре змей: мне само­му не уда­лось испы­тать это­го на деле, но уве­ря­ют, что ясе­не­вое дере­во, кора, лист и зола сми­ря­ют вся­кую змею, лиша­ют ее воз­мож­но­сти кусать­ся и даже повер­га­ют вро­де оце­пе­не­ния. Ясе­не­вая тро­сточ­ка, или пла­тье, или пла­ток, вымо­чен­ные в отва­ре ясе­не­вой коры, или в настое золы, так­же веточ­ка это­го дере­ва, дей­ству­ют, как гово­рят, на змею, в рас­сто­я­нии несколь­ких шагов, и гади­на под­па­да­ет вла­сти зна­ха­ря. Я вспом­нил при этом, что читал подоб­ное в каком-то путе­ше­ствии Англи­ча­ни­на по Индии: там было имен­но ска­за­но, что Инди­ец касал­ся змеи вет­кою ясени.

Предо­став­ляю на усмот­ре­ние и убеж­де­ние чита­те­ля, сколь­ко во всех чуде­сах этих мож­но или, нель­зя объ­яс­нить, при­няв за извест­но­го дви­га­те­ля и дея­те­ля ту таин­ствен­ную силу, кото­рую уче­ные назы­ва­ют живот­ным маг­не­тиз­мом. Об этом будем гово­рить по пово­ду сглаза.

III. Кликушество и гаданье

Нель­зя не упо­мя­нуть здесь кста­ти мимо­хо­дом о миря­ке и кли­ку­ше. Есть пого­вор­ка: про­сва­тать миря­ка за кли­ку­шу, это зна­чит све­сти вме­сте такую пару, кото­рая друг дру­га сто­ит, такую ров­ню, где оба нику­да не годят­ся. Кли­ку­ша извест­на почти во всей Рос­сии, хотя теперь про­каз­ни­цы эти уже доволь­но ред­ки; это, по народ­но­му пове­рью, юро­ди­вые, одер­жи­мые бесом, кои, по ста­рин­но­му обы­чаю, пока­зы­ва­ют шту­ки свои пре­иму­ще­ствен­но по вос­кре­се­ньям, на пого­сте или папер­ти цер­ков­ной. Они мечут­ся, пада­ют, под­ка­ты­ва­ют очи под лоб, кри­чат и вопят не сво­им голо­сом; уве­ря­ют, что в них вошло сто бесов, кои гло­жут у них живо­ты, и проч. Болезнь эта при­ста­ет от одной бабы к дру­гим, и где есть одна кли­ку­ша, там вско­ре пока­зы­ва­ет­ся их несколь­ко. Дру­ги­ми сло­ва­ми, они друг у дру­га пере­ни­ма­ют эти про­ка­зы, пото­му что им завид­но смот­реть на подо­бо­страст­ное уча­стие и сожа­ле­ние наро­да, окру­жа­ю­ще­го кли­ку­шу и неред­ко снаб­жа­ю­ще­го ее из состра­да­ния день­га­ми. Кли­ку­ша, боль­шею частию, быва­ет какая-нибудь без­дом­ная вдо­ва, рассо­рив­ша­я­ся с мужем, дур­но­го пове­де­ния жена, или про­мо­тав­ша­я­ся со сто­ро­ны нищая. Есть глу­пые кли­ку­ши, кото­рые толь­ко ревут и вопят до кор­чи и пены на устах; есть и более лов­кие, кои про­ро­че­ству­ют о гне­ве Божи­ем и ско­ром пре­став­ле­нии све­та. Поку­да на селе одна толь­ко кли­ку­ша — мож­но смол­чать, пото­му что ино­гда это быва­ет баба в паду­чей болез­ни; но коль ско­ро появит­ся дру­гая, или тре­тья, то необ­хо­ди­мо собрать их всех вме­сте, в суб­бо­ту, перед празд­ни­ком, и высечь роз­га­ми. Дву­крат­ный опыт убе­дил меня в отлич­ном дей­ствии это­го сред­ства: как рукой сымет. Сред­ство это весь­ма не дур­но, если бы даже это был род паду­чей болез­ни, кото­рая так лег­ко сооб­ща­ет­ся дру­гим: один из зна­ме­ни­тей­ших вра­чей про­шло­го века пре­кра­тил этим же или подоб­ным зельем рас­про­стра­не­ние паду­чей в одном деви­чьем пан­си­оне, где вне­зап­но боль­шая часть уче­ниц, одна под­ле дру­гой, впа­да­ли от испу­га и пере­им­чи­во­сти в эту болезнь. Страх дей­ству­ет в таком слу­чае бла­го­де­тель­но на нер­вы и мозг.

Миряк — почти то же меж­ду муж­чи­на­ми, что в бабах кли­ку­ша: это так­же одер­жи­мый бесом, кото­рый кри­чит, лома­ет­ся, неистов­ству­ет и обык­но­вен­но объ­яс­ня­ет­ся голо­сом того или дру­го­го зве­ря или вооб­ще живот­но­го. Миря­ки в осо­бен­но­сти появ­ля­ют­ся в Сиби­ри, и по мне­нию неко­то­рых, про­ис­хо­дят от язы­че­ских шаманов.

Пове­рья об огнен­ных зми­ях, почи­та­е­мых злы­ми духа­ми муже­ска пола, осно­ва­ны, веро­ят­но, на явле­нии метео­ров, сопро­вож­да­е­мом огнем и трес­ком. В осо­бен­но­сти народ пола­га­ет, что змеи эти лета­ют к жен­щи­нам, с кои­ми дру­жат­ся и корот­ко зна­ют­ся. Такие дев­ки или бабы обык­но­вен­но худе­ют, спа­да­ют с тела и почи­та­ют­ся нечи­сты­ми, а ино­гда и ведь­ма­ми. Сказ­ки об этом сохра­ни­лись у нас издрев­ле, и бога­тырь Туга­рин Зме­е­вич и Кра­са Зилан­тов­на [зилан — по-татар­ски змея] суть исча­дия такой четы, родив­шей­ся в диком вооб­ра­же­нии наро­да. Сказ­ки об огнен­ных зми­ях раз­но­го рода, о зми­ях трех­гла­вых, две­на­дца­ти­гла­вых и проч., сохра­ни­лись, имен­но толь­ко как сказ­ки, состав­ляя или шут­ку, или пре­да­нье ста­ри­ны — все это было, да быльем порос­ло, а ныне таких чудес нет.

Ворож­ба и гада­ния, сно­тол­ко­ва­ния, а затем и заго­во­ры — при­над­ле­жат более к послед­не­му из при­ня­тых нами раз­ря­дов, т. е. к таким пове­рьям, к коим при­бе­га­ет в отча­я­нии бед­ству­ю­щий, что­бы най­ти хотя какую-нибудь мни­мую отра­ду, что­бы успо­ко­ить себя надеж­дой. Это ино­гда мож­но срав­нить с мни­мою помо­щью, пода­ва­е­мою лежа­ще­му на смерт­ном одре, в пол­ном убеж­де­нии, что помощь эта ни к чему не послу­жит; а меж­ду тем, нель­зя же оста­вать­ся при стра­даль­це в без­дей­ствии, надоб­но, по край­ней, мере, в успо­ко­е­ние сове­сти сво­ей и для удо­вле­тво­ре­ния обще­го тре­бо­ва­ния, делать, что люди велят, — тогда хоть мож­но ска­зать впо­след­ствии: что толь­ко мож­но было при­ду­мать — все дела­ли. Ино­гда, впро­чем, суе­ве­рия эти слу­жат толь­ко шут­кой, заба­вой и сме­ши­ва­ют­ся с игра­ми и обря­да­ми. Меж­ду тем ворож­ба, гада­нья и заго­во­ры до того близ­ки к житью-бытью кол­ду­нов, зна­ха­рей и ведьм, что здесь будет удоб­нее пого­во­рить об этом предмете.

Самая сбы­точ­ность или воз­мож­ность ворож­бы, гада­ний и сно­тол­ко­ва­ний, осно­ван­ных не на обмане и суе­ве­рии, может быть допу­ще­на толь­ко в виде весь­ма ред­ких исклю­че­ний, а имен­но: в тех толь­ко чрез­вы­чай­ных, выхо­дя­щих из ряду слу­ча­ев, где мы долж­ны при­знать вре­мен­ное воз­вы­ше­ние души чело­ве­че­ской над обык­но­вен­ным, все­днев­ным миром, и где чело­век сам собою (болез­нен­но) или искус­ствен­но (при маг­не­ти­зи­ро­ва­нии) вхо­дит в осо­бен­ное, мало­из­вест­ное нам досе­ле маг­не­ти­че­ское состо­я­ние. Несмот­ря на бес­чис­лен­ное мно­же­ство слу­ча­ев и при­ме­ров, где, при подроб­ном розыс­ка­нии, или слу­чай­но, был открыт под­лог, обман или ошиб­ка — в наше вре­мя уже нель­зя отвер­гать вовсе чудес живот­но­го маг­не­тиз­ма; но вопрос состо­ит в том, до какой сте­пе­ни чуде­са эти могут деять­ся, и где пре­дел их, за коим сле­ду­ет бес­ко­неч­ная степь, — скры­тая под маре­вом ска­зоч­ных виде­ний тыся­чи и одной ночи? Осто­рож­ность обя­зы­ва­ет нас, не отри­цая поло­жи­тель­но всех чудес этих, верить тому толь­ко, в чем слу­чай и опыт нас доста­точ­но убе­дят; а сверх того, еще убеж­дать­ся с край­нею осмот­ри­тель­но­стью, зная уже, что в этом деле быва­ло досе­ле несрав­нен­но более оши­бок, недо­ра­зу­ме­ний, умыш­лен­ных и неумыш­лен­ных обма­нов, чем исти­ны. Не худо, кажет­ся, во вся­ком слу­чае рас­су­дить так­же сле­ду­ю­щее: Если и допу­стить, что душа может ино­гда нахо­дить­ся в поло­же­нии или состо­я­нии ясно­ви­де­ния, то и тогда она мог­ла бы видеть одно толь­ко про­шед­шее и насто­я­щее, — но не буду­щее, кото­ро­го еще нет; дру­ги­ми сло­ва­ми, пред­ло­жив, что душа наша ино­гда может быть пре­вы­ше про­стран­ства, нико­им обра­зом нель­зя допу­стить, что­бы она мог­ла быть так­же пре­вы­ше вре­ме­ни, по край­ней мере, отно­си­тель­но буду­ще­го. Тогда долж­но бы верить в судь­бу, в неот­вра­ти­мый рок язы­че­ства и мусуль­ман­ства. Тогда не было бы на све­те ни добра, ни худа, ни доб­ро­де­те­ли, ни поро­ков, а все шло бы толь­ко впе­ред уста­нов­лен­ным поряд­ком. Это­му я верить не могу; я верю в судь­бу дру­го­го рода: в неми­ну­е­мые, неиз­беж­ные послед­ствия извест­но­го соче­та­ния обсто­я­тельств и дей­ствий; даны пре­муд­рые, веко­веч­ные зако­ны при­ро­ды, дана чело­ве­ку сво­бод­ная воля и рас­су­док — все осталь­ное есть судь­ба, обра­зу­ю­ща­я­ся из послед­ствий дей­ствий того и дру­го­го. На таком толь­ко осно­ва­нии мож­но допу­стить ясно­ви­де­ние — где оно несо­мнен­но будет дока­за­но на деле. Перей­дем теперь опять к сво­е­му предмету.

Вооб­ще, вся­кое реше­ние, посред­ством ворож­бы, заклю­ча­ет в себе: или про­стую ложь, ска­зан­ную науда­чу; или лов­кое изре­че­ние, по при­ме­ру древ­них ора­ку­лов, допус­ка­ю­щее про­из­воль­ное тол­ко­ва­ние; или такие све­де­ния по пред­ло­жен­но­му вопро­су, коих никто не мог пред­по­ла­гать в воро­жее; или сооб­ра­же­ния, догад­ку более или менее осно­ва­тель­ную; или, нако­нец, бес­со­зна­тель­ное сооб­ра­же­ние и соче­та­ние обсто­я­тельств и усло­вий, назы­ва­е­мое ясно­ви­де­ни­ем. Но, повто­ря­ем, послед­нее все­гда почти крайне сомни­тель­но и едва ли может быть наем­но или про­даж­но; сами даже ясно­ви­дя­щие весь­ма неред­ко бре­дят, как в горяч­ке, и не могут отли­чить прав­ды от лжи.

О сно­тол­ко­ва­ни­ях долж­но ска­зать почти то же; предо­став­ля­ем вся­ко­му судить, по соб­ствен­но­му убеж­де­нию, о воз­мож­но­сти пред­ве­ща­тель­ных снов, кои могут рож­дать­ся у сон­но­го ясно­ви­дя­ще­го, как и наяву; обык­но­вен­ные же гре­зы, как вся­ко­му извест­но, быва­ют след­стви­ем думы, дей­ствий и бесе­ды в про­дол­же­ние дня, или же про­ис­хо­дят от при­чин физи­че­ских: от при­ли­ва кро­ви или дав­ле­ния на извест­ные части моз­га, из коих каж­дая, бес­спор­но, име­ет свое назна­че­ние. Связь эту и послед­ствия ее каж­дый сам лег­ко может испы­тать: изу­чи­те немно­го чере­по­сло­вие, дай­те при­я­те­лю покреп­че заснуть и нач­ни­те осто­рож­но нажи­мать паль­цем — хоть напри­мер орган музы­ки; про­дол­жай­те, уси­ли­вая дав­ле­ние, до про­сы­па спя­ще­го; тогда спро­си­те его, что ему гре­зи­лось? и вы услы­ши­те, к удив­ле­нию сво­е­му, что ему сни­лось что-нибудь весь­ма близ­кое к пред­ме­ту это­го орга­на. Это дока­зы­ва­ет, что физи­че­ское вли­я­ние раз­но­го рода, зави­ся­щее от сот­ни слу­чай­ных обсто­я­тельств, рож­да­ет сон того или дру­го­го рода, изме­ня­е­мый и допол­ня­е­мый настрой­ством души, — а мы ищем в сих слу­чай­но­стях буду­щую свою судьбу.

О кудес­ни­че­стве, чарах, гада­нии раз­но­го рода, — сошлюсь на кни­гу Саха­ро­ва, не желая повто­рять одна­жды напечатанное.

IV. Заговоры

Заго­во­ры — кото­рые у нас обык­но­вен­но совер­ша­ют­ся с молит­вой, пото­му что народ наш стра­шит­ся чер­но­кни­жия, — хотя изред­ка есть люди, коим неве­же­ство наро­да при­пи­сы­ва­ет свя­зи с нечи­стым — заго­во­ры состав­ля­ют для меня самый зага­доч­ный пред­мет меж­ду все­ми пове­рья­ми и суе­ве­ри­я­ми; я при­зна­юсь, что неохот­но при­сту­паю теперь к речи об нем, чув­ствуя напе­ред недо­ста­точ­ность, непол­но­ту све­де­ний моих и убеж­де­ний. Вся­ко­му, кто зай­мет­ся подоб­ным иссле­до­ва­ни­ем на деле, лег­ко убе­дить­ся, что тут кро­ет­ся не один толь­ко обман, а еще что-нибудь дру­гое. Если самый спо­соб дей­ствия при­знать обма­ном, пото­му что убеж­де­ние наше отка­зы­ва­ет­ся верить тому, в чем мы не видим ни малей­ше­го сле­да, смыс­ла — то все еще оста­ет­ся решить, какие же имен­но неви­ди­мые нами сред­ства про­из­во­дят види­мые нами дей­ствия? Будем ста­рать­ся, при вся­ком удоб­ном слу­чае, разыс­ки­вать и разъ­яс­нять их; по мере этих разъ­яс­не­ний, мни­мые чуде­са будут пере­хо­дить из обла­сти заго­во­ров в область есте­ствен­ных наук, и мы про­све­тим­ся. Уже этой одной при­чи­ны, кажет­ся, доста­точ­но для того, что­бы не пре­не­бре­гать, как обык­но­вен­но дела­ют, сим пред­ме­том; жаль, что уче­ные испы­та­те­ли при­ро­ды, копа­ясь по целым годам над кап­лею гни­ло­го настоя и отыс­ки­вая в ней мик­ро­ско­пи­че­ских налив­ня­ков, не посвя­тят средств и сил сво­их сему более обще­му и важ­но­му пред­ме­ту, о коем они, не зная его вовсе, по одно­му толь­ко предубеж­де­нию отно­сят­ся презрительно.

Заго­во­ры, в том виде, как они ино­гда с боль­шим тру­дом доста­ют­ся в наши руки, состо­ят в несколь­ких таин­ствен­ных по смыс­лу сло­вах, коих образ­цы мож­но видеть в изда­нии г. Саха­ро­ва. Ниже при­ло­же­но несколь­ко из мною собран­ных, для при­ме­ра. В них то общее, что после обыч­но­го вступ­ле­ния, в коем кре­стят­ся, бла­го­слов­ля­ют­ся, поми­на­ют море-оке­ан, бел-горюч-камень ала­тырь и пр., сле­ду­ет пер­вая поло­ви­на заго­во­ра, состо­я­щая из како­го-то стран­но­го ино­ска­за­ния или при­ме­ра, взя­то­го, по-види­мо­му, весь­ма некста­ти, из даль­них и неве­до­мых стран; а затем уже заго­вор­щик обра­ща­ет­ся соб­ствен­но к сво­е­му пред­ме­ту или част­но­му слу­чаю, при­ме­няя пер­вое, сколь­ко мож­но, ко вто­ро­му и окан­чи­вая закли­на­ние свое выра­же­ни­ем: сло­во мое креп­ко, быть по-мое­му, или аминь. Мы видим в заго­во­рах, вооб­ще, неве­же­ствен­ное сме­ше­ние духов­ных и мир­ских — свя­тых и суе­вер­ных поня­тий. Неве­же­ству наро­да, про­сто­те его, а не зло­на­ме­рен­но­сти, долж­но при­пи­сать такое суе­свят­ство и кощун­ство. Тако­вы заго­во­ры любов­ные, заго­во­ры от уку­ше­ния змеи или соба­ки, от пору­ба или кро­во­те­че­ния, от ружья или пули, от огня или пожа­ра и проч. — Есть еще осо­бый род заго­во­ров, соеди­ня­ю­щих в себе молит­ву и закля­тие; сюда, напр., при­над­ле­жит заго­вор идучи на суд, где заго­вор­щик испра­ши­ва­ет себе всех благ, а на про­тив­ни­ков сво­их и непра­вед­ных судей накли­ка­ет все воз­мож­ные бед­ствия. Я очень жалею, что этот заме­ча­тель­ный образ­чик сме­си чер­но­го и бело­го, тьмы и све­та, не может быть здесь поме­щен, и что вооб­ще нель­зя отыс­кать о сем пред­ме­те все то, что было бы необ­хо­ди­мо, для неко­то­ро­го разъ­яс­не­ния его.

Соб­ствен­но в бол­товне заго­во­ра, конеч­но, не может быть ника­ко­го смыс­ла и зна­че­ния, как, по-види­мо­му, и сам народ утвер­жда­ет посло­ви­ца­ми и пого­вор­ка­ми сво­и­ми: язык без костей — мелет; соба­ка лает, ветер носит; кри­ком изба не рубит­ся; хоть чер­том зови, да хле­бом кор­ми и проч. Это под­твер­жда­ет­ся еще и тем, что на один и тот же слу­чай есть мно­же­ство раз­лич­ных, но, по мне­нию наро­да, рав­но­силь­ных заго­во­ров. Но народ при всем том верит, что кто уме­ет про­из­не­сти заго­вор как сле­ду­ет, не толь­ко язы­ком, но и душой, соблю­дая при­том все уста­нов­лен­ные для сего, по таин­ствен­но­му пре­да­нию, при­е­мы и усло­вия, тот успе­ет в сво­ем деле. Ста­ло быть, народ верит в таин­ствен­ную силу воли, в дей­ствие духа на дух, на незри­мые по себе и неве­до­мые силы при­ро­ды, кото­рые, одна­ко же, обна­ру­жи­ва­ют­ся затем в явле­ни­ях веще­ствен­ных, доступ­ных нашим чув­ствам. Нель­зя не сознать­ся, что это с одной сто­ро­ны свы­ше поня­тий наших, может быть даже про­тив­но тому, что мы при­вык­ли назы­вать здра­вым смыс­лом, — но что это в сущ­но­сти есть то же самое явле­ние, кото­рое, несколь­ко в ином виде, уче­ные наши про­зва­ли живот­ным маг­не­тиз­мом. Все это отнюдь не слу­жит ни дока­за­тель­ством, ни объ­яс­не­ни­ем, а так ска­зать одним толь­ко наме­ком и предостережением.

Пере­дать силу заго­во­ра мож­но, по народ­но­му пове­рью, толь­ко млад­ше­му лета­ми; обна­ру­жив заго­вор глас­но, сам лиша­ешь­ся спо­соб­но­сти заго­ва­ри­вать, а будешь молоть одни бес­силь­ные сло­ва; у заго­вор­щи­ка, во мно­гих слу­ча­ях, долж­ны быть непре­мен­но все зубы целы, ина­че он заго­ва­ри­вать не может; если упо­тре­бить заго­вор во зло, то, хотя бы это и уда­лось на сей раз, чело­век, одна­ко же, на буду­щее вре­мя теря­ет спо­соб­ность заго­ва­ри­вать; но долж­но пояс­нить при­ме­ром, что имен­но, по народ­но­му пове­рью, назы­ва­ет­ся упо­тре­бить заго­вор во зло: заго­вор от чер­вей состав­лен для ско­ти­ны и лоша­дей; если же барин при­ну­дит зна­ха­ря заго­во­рить чер­вей на соба­ке, то это на сей раз удаст­ся, но впредь уже чер­ви нико­гда это­го зна­ха­ря не послу­ша­ют­ся. Мно­гие заго­во­ры чита­ют­ся нато­щак, на поро­ге, в чистом поле, лицом к восто­ку, на ущерб луны, по лег­ким дням (втор­ник, сре­да, суб­бо­та), или наобо­рот, по чер­ным дням, если заго­вор при­над­ле­жит к чер­но­кни­жию — дни эти поиме­но­ва­ны ниже; дру­гие заго­во­ры чита­ют­ся на ветер, над про­точ­ной водой, на вос­хо­де или на зака­те солн­ца, под оси­ной [оси­на, в народ­ных пове­рьях и в хозяй­стве, заме­ча­тель­ное дере­во. На нем, по народ­но­му пре­да­нию, уда­вил­ся Иуда — отче­го и лист оси­но­вый веч­но дро­жит; оси­но­вым колом при­би­ва­ют в грудь мерт­ве­ца-кол­ду­на, ведь­му, упы­ря, — кото­рый вста­ет и бро­дит по ночам; оси­но­вы­ми колья­ми долж­но бить коро­вью смерть, при извест­ном ноч­ном опа­хи­ва­нии дерев­ни, где дей­ству­ют одни нагие бабы; в оси­но­вый пень вко­ла­чи­ва­ют­ся воло­сы и ног­ти боль­но­го, чтоб изба­вить его от лихо­рад­ки; раз­би­тые пара­ли­чом долж­ны лежа упи­рать­ся босы­ми нога­ми в оси­но­вое поле­но; такое же поле­но, засу­ну­тое в куль нега­ше­ной изве­сти, как гово­рят, не дает ей сыреть и пор­тить­ся, рав­но поло­жен­ное в посу­ду с ква­ше­ной капу­стой не дает ей бро­дить и пере­ки­сать; оси­но­вые дро­ва, если ими про­тап­ли­вать изред­ка печь, уни­что­жа­ют всю сажу, так что вовсе не нуж­но труб чистить; оси­на, самое мяг­кое и негод­ное дере­во, дает самые проч­ные тор­цы, для мосто­вой, осо­бен­но на кон­ных при­во­дах], под свя­зан­ны­ми сучья­ми двух бере­зок (от лихо­рад­ки), над ков­шом или череп­ком воды, над воло­са­ми, ног­тя­ми или сле­дом (собран­ною зем­лею из-под ступ­ни) того чело­ве­ка, кого надо испор­тить или влю­бить; и все почти заго­во­ры чита­ют­ся шепо­том или про себя, вти­хо­мол­ку, так что­бы никто о том не знал, не ведал [вот несколь­ко образ­чи­ков заго­во­ров, взя­тых из раз­ных губер­ний, они мно­го похо­дят на заго­во­ры, собран­ные Сахаровым.

1. Заго­вор от пору­ба. Вста­ну я бла­го­сло­вясь, лягу я пере­кре­стясь, пой­ду ста­ну бла­го­сло­вясь, пой­ду пре­ре­кре­стясь во чистое поле, во зеле­ное помо­рье, погля­жу на восточ­ную сто­ро­ну: с пра­вой, со восточ­ной сто­ро­ны, летят три вра­на, три бра­те­ни­ка, несут трои золо­ты клю­чи, трои золо­ты зам­ки; — запи­ра­ли они, замы­ка­ли они воды и реки и синие моря, клю­чи и род­ни­ки; запер­ли они, замкну­ли они раны кро­ва­выя, кровь горю­чую. Как из неба сине­го дождь не канет, так бы у раба божье­го N.N. кровь не кану­ла. Аминь.

2. При­во­рот­ный заго­ворилилюб­жа, кото­рый чита­ет­ся на пода­ва­е­мое питье.

Лягу я раб Божий помо­лясь, вста­ну я бла­го­сло­вясь, умо­юсь я росою, утрусь пре­столь­ною пеле­ною; пой­ду я из две­рей в две­ри, из ворот в воро­ты, вый­ду в чистое поле, во зеле­ное помо­рье. Ста­ну я на сырую зем­лю, погля­жу я на восточ­ную сто­ро­нуш­ку, как крас­ное сол­ныш­ко вос­си­я­ло: при­пе­ка­ет мхи-боло­ты, чер­ные гряз­ни. Так бы при­бе­га­ла, при­сы­ха­ла раба Божия N. о мне рабе Божьем N. очи в очи, серд­це в серд­це, мыс­ли в мыс­ли; спать бы она не заспа­ла, гулять бы не загу­ля­ла, аминь тому слову.

3. Заго­вор от ружья. На море, на оки­ане, на ост­ро­ве на Буяне, гонит Илья Про­рок на колес­ни­це гром со вели­ким дождем: над тучей туча взой­дет, мол­ния оси­я­ет, гром гря­нет, дождь польет, порох зальет. Пена изы­де и язык костян. Как раба-раби­ца N. мечет­ся, со мла­ден­цем сво­им не раз­ре­жа­ет­ся, так бы у него раба N. бились и томи­лись пули ружей­ные и вся­ко­го огнен­но­го ору­дия. Как от коче­та нет яйца, так от ружья нет стре­ля­нья. Ключ в небе, замок в море. Аминь, трижды.

4. От лихо­рад­ки. Вста­ну я раб Божий N. бла­го­сло­вясь, пой­ду пре­кре­стясь из две­рей в две­ри, из ворот в воро­ты, путем доро­гой к сине­му оки­а­ну-морю. У это­го оки­а­на-моря сто­ит дре­во кар­ко­лист; на этом дре­ве кар­ко­ли­сте висят: Кось­ма и Демьян, Лука и Павел, вели­кие помощ­ни­ки. При­бе­гаю к вам раб Божий N. про­шу, вели­кие помощ­ни­ки К. и Д., Л. и П., ска­зать мне: для чего-де выхо­дят из моря, оки­а­на жен­щи­ны про­сто­во­ло­сые, для чего они по миру ходят, отби­ва­ют от сна, от еды, сосут кровь, тянут жилы, как червь точут чер­ную печень, пила­ми пилят жел­тые кости и суста­вы? Здесь вам не житье-жили­ще, не про­хла­ди­ще; сту­пай­те вы в боло­та, в глу­бо­кие озе­ра, за быст­рые реки и тем­ны боры: там для вас кро­ва­ти постав­ле­ны тесо­вые, пери­ны пухо­вые, подуш­ки перес­ные; там яст­ва сахар­ные, напит­ки медо­вые; там будет вам житье-жили­ще, про­хла­ди­ще — по сей час, по сей день, сло­во мое, раба Божье­го N., креп­ко, креп­ко, крепко.

5. От уку­ше­ния гада. Молитв ради Пре­чи­стыя тво­ея мате­ри бла­го­дат­ный свет мира, отсту­пи от меня, нече­сти­вый, змея злая, под­ко­лод­ная, гади­на люта, сне­да­ю­щая людей и скот: яко кома­ры от обла­ков рас­те­ка­ют­ся, тако и ты опу­холь злая разой­дись, рас­тя­нись, от раба Божье­го N. Все свя­тые и все мона­стыр­ские бра­тья, ино­ки, отшель­ни­ки, пост­ни­ки и сухо­яд­цы, чудов­ные свя­тые лики, стань­те мне на помощь, яко в дни, тако и в нощи, во вся­ком месте, рабу Божье­му N. Аминь.

6. Укра­ин­ский заго­вор от-зви­ху (от выви­ха). Во имя Отца и Сына и Свя­та­го Духа. Гдесь-недесь на сыне­му мори лежыть камень билый, на било­му каме­ни кто-сь седыть, выси­жа, из жовтой кости цвиль выкли­кая; жовтая кость левов дух; як у льву дух не дер­жит­ся, то щоб так у жовтой кости раба Божье­го N. звих не дер­жав­ся. Мико­лаю угод­ни­ку, ско­рый помощ­ни­ку, мися­цю ясный, кня­зю пре­крас­ный, стань мени у помощь, у пер­вый раз, у тре­тий раз. Аминь.]

Есть, нако­нец, сверх все­го это­го мно­же­ство осо­бых при­мет, по коим заклю­ча­ют об успе­хе пред­при­ни­ма­е­мо­го заго­во­ра. Спи­сок о чер­но­кни­жии счи­та­ет 33 дня в году, в кои кудес­ни­ки совер­ша­ют свои чары: янва­ря 1, 2, 4, 6, 11, 12, 19 и 20; фев­ра­ля 11, 17, 28; мар­та 1, 4, 14 и 24; апре­ля 3, 17 и 18; мая 7 и 8; июня 17; июля 17 и 21; авгу­ста 20 и 21; сен­тяб­ря 10 и 18; октяб­ря 6; нояб­ря 6 и 8; декаб­ря 6, 11 и 18; поне­дель­ник и пят­ни­ца, как извест­но, счи­та­ют­ся тяже­лы­ми или чер­ны­ми дня­ми, в кои ниче­го не долж­но пред­при­ни­мать, а по мне­нию неко­то­рых, не долж­но и рабо­тать. Рав­но­ден­ствен­ные дни так­же при­над­ле­жат кудес­ни­кам, и извест­ная воро­бьи­ная ночь на Укра­ине посвя­ще­на ведь­мам. Пер­вая и послед­няя чет­верть луны вооб­ще почи­та­ют­ся вре­ме­нем, удоб­ным для пред­при­я­тий вся­ко­го рода, хозяй­ствен­ных и дру­гих рас­по­ря­же­ний — а пол­но­лу­ние и ново­лу­ние вре­ме­нем менее к тому пригодным.

Боль­шая часть заго­во­ров начи­на­ют­ся сло­ва­ми: на море на оке­ане — и во мно­гих поми­на­ет­ся бел-горюч камень ала­тырь. На Руси есть город Ала­тырь — не менее того, одна­ко же, никто не объ­яс­нил досе­ле, какой это таин­ствен­ный камень. Иные пола­га­ли, что это дол­жен быть янтарь, но, кажет­ся, это неосно­ва­тель­ная догад­ка. Раз толь­ко уда­лось мне выпы­тать пря­мо из уст кре­стья­ни­на объ­яс­не­ние, кото­рое, впро­чем, ров­но ниче­го не объ­яс­ня­ет: на Воз­дви­же­нье змеи соби­ра­ют­ся в кучу, в ямы, пеще­ры, яры, на горо­ди­щах, и там-де явля­ет­ся белый свет­лый камень, кото­рый змеи лижут, насы­ща­ясь им, и изли­зы­ва­ют весь; это и есть бел-горюч-камень ала­тырь. К сказ­ке этой, веро­ят­но, пода­ло повод то, что змеи зале­га­ют и зами­ра­ют на зиму, поче­му народ и искал объ­яс­не­ния, чем они в это вре­мя пита­ют­ся, и при­ду­мал камень ала­тырь; осе­нью же они точ­но соби­ра­ют­ся для при­пло­да в кучи.

Есть мно­го людей, прав­ди­вых и при­том нелег­ко­мыс­лен­ных, кои утвер­жда­ют самым поло­жи­тель­ным обра­зом, что испы­та­ли тем или иным спо­со­бом дей­стви­тель­ность того или дру­го­го заго­во­ра; а пото­му, отки­нув на сей раз вся­кое предубеж­де­ние, поста­ра­ем­ся разыс­кать, сколь­ко и в какой сте­пе­ни может быть тут прав­ды? Утвер­жда­ют, что заго­вор дей­ству­ет толь­ко на веру­ю­щих: если пустить­ся на месме­ри­че­ские или маг­не­ти­че­ские объ­яс­не­ния, то может быть это пока­жет­ся менее диким и неве­ро­ят­ным, чем оно с пер­во­го взгля­да пред­став­ля­ет­ся; но мы вовсе не наме­ре­ны писать рас­суж­де­ние о маг­не­тиз­ме и пото­му удо­воль­ству­ем­ся одним толь­ко наме­ком и ука­за­ни­ем на него.

Кто в дерев­нях не зна­ет заго­во­ра от чер­вей? У како­го поме­щи­ка нет на это извест­но­го ста­ри­ка, кото­рый спа­са­ет летом и кре­стьян­скую и гос­под­скую ско­ти­ну от это­го бича? Заго­вор­щик идет в поле, отыс­ки­ва­ет тра­ву или куст морд­вин­ник, или будак (carbuus cnicus, С. Benedictus), захо­дит к нему так, что­бы тень на него не пала, гово­рит: “ты тра­ва, Богом созда­на, имя тебе морд­вин­ник; выве­ди чер­вей из пегой (серой, бурой, чер­ной) ялов­ки или коро­вы тако­го-то. Коли выве­дешь, отпу­щу, а не выве­дешь, с кор­нем изже­ну.” В неко­то­рых местах гово­рят про­сто: “тогда тебе под­нять­ся, когда у гне­дой кобы­лы тако­го-то чер­ви из бока (уха, зада и проч.) выва­лят­ся.” Вме­сте с тем, при­вя­зы­ва­ют вер­хуш­ку буда­ка нит­кой к колыш­ку и вты­ка­ют его в зем­лю, так, что­бы нагнуть сте­бель, но не пере­ло­мить его; дру­гие же про­сто наги­ба­ют сте­бель морд­вин­ни­ка, под­ты­кая его под стеб­ли сосед­них трав, так что­бы он не мог сам собою высво­бо­дить­ся. Дело это вооб­ще извест­но под выра­же­ни­ем: зала­мы­вать тра­ву. На дру­гой или тре­тий день зна­харь идет справ­лять­ся, выва­ли­лись ли чер­ви у ско­ти­ны? а на утвер­ди­тель­ный ответ непре­мен­но отыс­ки­ва­ет опять свой морд­вин­ник и отпус­ка­ет его, в неко­то­рых местах еще с осо­бой пого­вор­кой: “ты мне отслу­жи­ла, я тебе отслу­жу.” Если это­го не сде­лать, то тра­ва в дру­гой раз не послу­ша­ет­ся; а если по како­му-либо слу­чаю сред­ство не помо­жет, то и не долж­но отпус­кать морд­ви­на, в нака­за­ние за ослу­ша­ние. Если чер­вей маза­ли дег­тем, ски­пи­да­ром и проч., то их, по уве­ре­нию зна­ха­рей, уже заго­ва­ри­вать нель­зя. Доволь­но заме­ча­тель­но, что убо­гий мужик, как мне слу­чи­лось видеть, зани­мав­ший­ся этим ремеслом,взявшись с успе­хом выве­сти чер­вей из двух ско­тин, отка­зал­ся от тре­тьей пото­му, что рану уже маза­ли дег­гем, и ни за что не согла­шал­ся даже на попыт­ку, хотя ему обе­ща­ли зна­чи­тель­ное для него вознаграждение.

Об этом сред­стве я не смею ска­зать ниче­го поло­жи­тель­но­го; нуж­но повто­рить сто раз опыт, с наблю­де­ни­ем всех воз­мож­ных предо­сто­рож­но­стей, преж­де чем мож­но себе поз­во­лить ска­зать глас­ное сло­во в поль­зу тако­го дела, от кото­ро­го здра­вый смысл наш отка­зы­ва­ет­ся; ска­жу толь­ко, что я не мог досе­ле открыть ни разу в подоб­ных слу­ча­ях, чтоб зна­харь упо­треб­лял какое-либо зелье или сна­до­бье; а ско­ти­на неред­ко ноче­ва­ла у нас под зам­ком. Объ­яс­не­ние, буд­то зна­ха­ри берут­ся за дело тогда толь­ко, когда так назы­ва­е­мые чер­ви — пра­виль­нее гусе­ни­цы — созре­ли, в поре, и пото­му сами выпол­за­ют, выва­ли­ва­ют­ся и ищут нуж­но­го им убе­жи­ща, для при­ня­тия обра­за личин­ки, — объ­яс­не­ние это никак не может меня удо­вле­тво­рить; зна­ха­ри не раз­би­ра­ют поры, не спра­ши­ва­ют, дав­но ли чер­ви заве­лись — чего, впро­чем, и сам хозя­ин обык­но­вен­но в точ­но­сти не зна­ет; осмат­ри­ва­ют ско­ти­ну изда­ли, одним толь­ко взгля­дом, или даже, спро­сив какой она масти, дела­ют дело за гла­за. Какая воз­мож­ность тут рас­счи­тать день в день, когда чер­ви долж­ны сами собой выва­ли­вать­ся? Кро­ме того, вся­кий хозя­ин зна­ет по опы­ту, что если раз чер­ви заве­лись в ско­тине, то им уже нет пре­во­да почти во все лето, пото­му что насе­ко­мые, от яиц кото­рых они раз­во­дят­ся, веро­ят­но их бес­пре­стан­но под­нов­ля­ют. Пер­вые вра­чи Петер­бур­га, не гово­ря о мно­же­стве дру­гих сви­де­те­лей, не сомне­ва­ют­ся в том, что одна извест­ная дама, быв­шая здесь несколь­ко лет тому, одним взгля­дом сво­им повер­га­ла детей в силь­но-судо­рож­ное состо­я­ние и тво­ри­ла над ними дру­гие подоб­ные чуде­са. Если это так, то, отло­жив вся­кое предубеж­де­ние, вся­кий лож­ный стыд, я думаю, мож­но бы спро­сить: впра­ве ли мы отвер­гать поло­жи­тель­но подоб­ное вли­я­ние незри­мых сил при­ро­ды чело­ве­ка на живот­ное цар­ство вооб­ще? Осме­ять суве­рие несрав­нен­но лег­че, неже­ли объ­яс­нить или хотя несколь­ко обсле­до­вать его; так­же лег­ко при­со­еди­нить­ся без­от­чет­но к обще­при­ня­то­му мне­нию про­све­щен­ных, несуе­вер­ных людей, и объ­яс­нить все то, о чем мы гово­ри­ли, вздо­ром. Но будет ли это услу­га истине? Повто­ряю, не могу и не смею отвер­гать его с такою само­уве­рен­но­стью и поло­жи­тель­но­стью, как обык­но­вен­но водит­ся меж­ду разум­ни­ка­ми. Не верю, но не решусь ска­зать: это ложь.

Любов­ные заго­во­ры быва­ют дво­я­кие: при­во­рот милых или жела­е­мых людей и извод посты­лых. В послед­нем слу­чае дей­ству­ет мще­ние или рев­ность. Те и дру­гие заго­во­ры быва­ют заглаз­ные, голо­слов­ные или же соеди­не­ны с нашеп­ты­ва­ни­ем на воду, кото­рую дают пить, или с заго­во­ром и дру­ги­ми дей­стви­я­ми над воло­са­ми, отстри­жен­ны­ми ног­тя­ми, частя­ми одеж­ды, или над сле­дом при­кос­но­вен­ной осо­бы, т. е. над зем­лею, взя­тою из-под ступ­ни ее. Люб­жа вооб­ще, т. е. извод­ное или при­во­рот­ное зелье, бес­спор­но при­над­ле­жит к чис­лу тех народ­ных вра­чеб­ных средств, кои наде­ла­ли мно­го зла; под этим пред­ло­гом неред­ко отрав­ля­ли людей, как мне само­му слу­ча­лось видеть. Боль­шею частию дают в этом слу­чае силь­но воз­буж­да­ю­щие яды, коих послед­стви­я­ми ино­гда уда­ва­лось вос­поль­зо­вать­ся, что и слу­жи­ло мни­мым под­твер­жде­ни­ем таин­ствен­ной силы заго­во­ра. Доволь­но извест­ное бес­тол­ко­вое сред­ство при­во­ра­жи­вать к себе жен­щи­ну заклю­ча­ет­ся в сле­ду­ю­щем: нашед­ши пару сово­ку­пив­ших­ся лягу­шек, долж­но поса­дить их в короб­ку или кор­зин­ку с крыш­кой или бурак, навер­тев в него мно­го дыр; бро­сив или зако­пав это в лесу, в мура­вей­ник, бежать без огляд­ки — ина­че попа­дешь­ся чер­тям на рас­пра­ву; — через трои сут­ки най­дешь в короб­ке одни кости и меж­ду ними какую-то вилоч­ку и крю­чо­чек. Заце­пив мимо­хо­дом жен­щи­ну где-нибудь крю­чоч­ком этим за пла­тье и отпу­стив опять, заста­вишь ее стра­дать и взды­хать по себе; а если она уже надо­ест, то сто­ит толь­ко при­кос­нуть­ся к ней вилоч­кой, и она тебя забу­дет. Этот вымы­сел празд­но­го вооб­ра­же­ния изве­стен у нас почти повсе­мест­но. Дру­гой подоб­ный состо­ит в чарах над зме­ей; тре­тий — над серд­ца­ми двух белых голу­бей, и пр. Это подроб­нее опи­са­но в кни­ге Саха­ро­ва. Вооб­ще сло­во люб­жа озна­ча­ет зелье, для изво­да посты­лых людей, нелю­бых серд­цу, и для при­во­ро­та любых, по коим сох­нешь. Для состав­ле­ния люб­жи копа­ют лютые коре­нья, так же как и для кла­да, в Ива­нов день, 23 июня.

В сред­ние века тво­ри­ли в Евро­пе чары над поли­чи­ем того, кому жела­ли зла, или над кук­лой, оде­той по наруж­но­сти так, как тот обык­но­вен­но оде­вал­ся. Заме­ча­тель­но, что у нас на Руси сохра­ни­лось места­ми что-то подоб­ное, изред­ка про­яв­ля­ю­ще­е­ся, кажет­ся, исклю­чи­тель­но меж­ду рас­коль­ни­ка­ми. Люди эти не раз уже — и даже в новей­шее вре­мя — рас­пус­ка­ли в наро­де слу­хи, что по дерев­ням ездит какой-то фар­ма­сон, в белой круг­лой шля­пе, — а белая шля­па, как извест­но, в наро­де искон слу­жит при­ме­тою фар­ма­сон­ства: — этот-де чело­век обра­ща­ет народ в свою веру, наде­ляя всех день­га­ми; он спи­сы­ва­ет со вся­ко­го, при­няв­ше­го веру его, поли­чие и уво­зит кар­ти­ну с собою, про­па­дая без вести. Если же впо­след­ствии новый после­до­ва­тель фар­ма­сон­щи­ны отки­нет­ся и изме­нит, то белая шля­па стре­ля­ет в поли­чие отступ­ни­ка и этот немед­лен­но умирает.

Воз­вра­тим­ся к сво­е­му пред­ме­ту, к пор­че любов­ной и люб­же. Это пове­рье, кро­ме слу­ча­ев, объ­яс­нен­ных выше, при­над­ле­жит не столь­ко к чис­лу вымыс­лов празд­но­го, ска­зоч­но­го вооб­ра­же­ния, сколь­ко к попыт­кам объ­яс­нить непо­нят­ное, непо­сти­жи­мое и искать спа­се­ния в отча­я­нии. Вне­зап­ный пере­во­рот, кото­рый силь­ная, необъ­яс­ни­мая для холод­но­го рас­суд­ка, страсть про­из­во­дит в моло­дом парне или дев­ке, — застав­ля­ет сто­рон­них людей искать осо­бен­ной при­чи­ны тако­му явле­нию, и тут обык­но­вен­но при­бе­га­ют к объ­яс­не­нию посред­ством чар и пор­чи. То, что мы назы­ва­ем любо­вью, про­сто­лю­дин назы­ва­ет пор­чей, сухо­той, кото­рая долж­на быть напу­ще­на. А где необуз­дан­ные, гру­бые стра­сти не могут най­ти удо­вле­тво­ре­ния, там они так­же хотят, во что бы ни ста­ло, достиг­нуть цели сво­ей; люди быва­лые зна­ют, что отго­ва­ри­вать и убеж­дать тут нече­го; рас­су­док утра­чен; лег­че дей­ство­вать посред­ством суе­ве­рия — да при­том тем же путем корысть этих быва­лых людей нахо­дит удо­вле­тво­ре­ние. Но я попро­шу так­же и в этом слу­чае не упус­кать из виду — на вся­кий слу­чай — дей­ствие и вли­я­ние живот­но­го маг­не­тиз­ма, кото­рый, если хоти­те, так­же есть не что иное, как осо­бен­ное назва­ние обще­го наше­го неве­же­ства. — Настой­чи­вость и силь­ная, непо­ко­ле­би­мая воля и в этом деле, как во мно­гих дру­гих, несмот­ря на все нрав­ствен­ные пре­по­ны, дости­га­ли неред­ко цели сво­ей, — а спро­си­те чем? Гла­за­ми, ино­гда может быть и реча­ми, а глав­ное, имен­но силою сво­ей воли и ее нрав­ствен­ным вли­я­ни­ем. Если же при этом были про­из­но­си­мы таин­ствен­ные закли­на­ния, то они, с одной сто­ро­ны, не будучи в состо­я­нии вре­дить делу, с дру­гой чрез­вы­чай­но пор­ти­ли его, дав пре­дан­но­му им суе­ве­ру еще боль­шую силу и ничем не поко­ле­би­мую уве­рен­ность, (бес­спор­но, впро­чем, что самая боль­шая часть отно­ся­щих­ся сюда рас­ска­зов осно­ва­ны на жал­ком суе­ве­рии отча­ян­но­го и рас­тер­зан­но­го стра­стя­ми сердца.

Парень влю­бил­ся одна­жды насмерть в дев­ку, кото­рая, по рас­че­там роди­те­лей его, не была ему ров­ней. Малый был не глу­пый, а при­том и послуш­ный, при­вык­ший сыз­ма­ла думать, что выбор для него хозяй­ки зави­сит без­услов­но от роди­те­лей и что закон не велит ему мешать­ся в это дело; роди­те­ли ска­жут ему: мы при­су­ди­ли сде­лать то и то, а он, покло­нив­шись в ноги, дол­жен отве­чать толь­ко: власть ваша. Поло­же­ние его ста­но­ви­лость ему со дня на день неснос­нее; вся душа, все мыс­ли и чув­ства его обо­ро­ти­лись вверх дном и он сам не мог с собою совла­дать. Он убеж­дал­ся разум­ны­ми дово­да­ми, а может быть более еще стро­гим при­ка­за­ни­ем роди­те­лей, но был не в силах пере­ло­мить свою страсть и бро­дил ночи напро­лет, зало­мав руки, не зная, что ему делать. Муд­ре­но ли, что он в душе пове­рил, когда ему ска­за­ли, что дев­ка его испор­ти­ла? Муд­ре­но ли, что он Бог весть как обра­до­вал­ся, когда обе­ща­ли научить его, как снять эту пор­чу, кото­рая-де при­клю­чи­лась от при­во­рот­но­го зелья или заго­во­ра, дан­но­го ему дев­кой? Любовь, несколь­ко гру­бая, суро­вая, но тем более неодо­ли­мая, и без того спо­ри­ла в нем с нена­ви­стью, или по край­ней мере с без­от­чет­ною доса­дою и местью; он под­кре­пил­ся лиш­ним ста­ка­ном вина, по сове­ту зна­ю­щих и быва­лых людей, и сде­лал­ся вне себя, чему его научи­ли: пошел и при­бил боль­но бед­ную дев­ку сво­и­ми рука­ми. Если побьешь ее хоро­шень­ко, ска­за­ли ему, то как рукой сымет. И под­лин­но, как рукой сня­ло; парень хва­лил­ся на весь мир, что он сбыл пор­чу и теперь здо­ров. Опыт­ные душе­сло­вы наши лег­ко объ­с­нят себе эту зада­чу. Вот вам при­мер — не маг­не­ти­че­ский, впро­чем — как, по-види­мо­му, самое бес­смыс­лен­ное сред­ство, не менее того ино­гда доволь­но надеж­но дости­га­ет сво­ей цели. И смеш­но и жал­ко. Немуд­ре­но, впро­чем, что народ, склон­ный вооб­ще к суе­ве­ри­ям и объ­яс­ня­ю­щий все недо­ступ­ное поня­ти­ям его посред­ством сво­ей демо­но­ло­гии, состо­я­ние влюб­лен­но­го до безу­мия не может объ­яс­нить себе ина­че как тем же необык­но­вен­ным обра­зом. Ука­за­ние на это нахо­дим мы даже в народ­ных пес­нях, где напри­мер отча­ян­ный любов­ник гово­рит сво­ей воз­люб­лен­ной, что она ему “рас­ки­ну­ла печаль по пле­чам и пусти­ла сухо­ту по животу!)”

Вот при­мер дру­го­го рода: моло­дой чело­век, без памя­ти влю­бив­ши­ий­ся в девуш­ку, очень ясно пони­мал рас­суд­ком сво­им, что она ему, по при­чи­нам слиш­ком важ­ным, не может быть четой — хотя и она сама, как каза­лось, бес­со­зна­тель­но отве­ча­ла его склон­но­сти. Ему дол­го каза­лось, что в бес­ко­рыст­ной стра­сти его нет ниче­го пре­ступ­но­го, что он ниче­го не хочет, не жела­ет, а счаст­лив и дово­лен одним этим чув­ством. Но пора при­шла, обсто­я­тель­ства так­же — и с одной сто­ро­ны он содрог­нул­ся, оки­нув мыс­ля­ми объ­ем и силу этой стра­сти и без­дну, к коей она вела, — с дру­гой, почи­тал вовсе несбы­точ­ным, невоз­мож­ным, осво­бо­дить­ся от нее. Тогда доб­рые люди от коих он не мог ута­ить сво­е­го поло­же­ния, видя, что он бли­зок к сума­сброд­ству и гибе­ли, — суме­ли настро­ить раз­го­ря­чен­ное вооб­ра­же­ние его на то, что­бы в отча­я­нии искать помо­щи в таин­ствах чар: “встань на самой заре, выдь, не умыв­шись, на вос­ход солн­ца и в чистом поле, нато­щак, умой­ся росою с семи трав; дошед­ши до мель­ни­цы, спро­си у мель­ни­ка топор, сядь на брев­но вер­хом, поло­жи на него перед собою щеп­ку, про­го­во­ри такой-то заго­вор, гля­дя пря­мо перед собою на эту шеп­ку, и под­няв топор выше голо­вы при послед­нем сло­ве: “и не быть ей в уме-помыс­ле моем, на рети­вом серд­це, в буй­ной в голо­вуш­ке, как не сро­стись щепе пере­руб­лен­ной — аминь”, ударь силь­но топо­ром, со все­го раз­ма­ху, пере­се­ки щеп­ку попо­лам, кинь топор вле­во от себя, а сам беги без огляд­ки впра­во, домой, и кре­стись доро­гой — но не огля­ды­вай­ся: ста­нет лег­ко. “Что же? Бла­го­род­ная реши­мость моло­до­го чело­ве­ка в этом бес­тол­ко­вом сред­стве нашла силь­ную под­по­ру: не веря нико­им обра­зом, при выхо­де из дому, что­бы ста­ло сил чело­ве­че­ских на подав­ле­ние этой стра­сти, хотя и был убеж­ден, что долг и честь его тре­бу­ют того — он воз­вра­тил­ся от мель­ни­цы весе­лый, спо­кой­ный — на душе было лег­ко: — вслед за тем он воз­вра­тил деви­це полу­чен­ную от нее запис­ку нерас­пе­ча­тан­ною. Так силь­но был он убеж­ден, что дело кон­че­но, союз рас­торг­нут — и с это­го дня, об этой несчаст­ной люб­ви не было более речи!

Сглаз, прит­ка или пор­ча от сгла­зу, от гла­за, недоб­рый глаз — есть пове­рье доволь­но общее, не толь­ко меж­ду все­ми сла­вян­ски­ми, но и весь­ма мно­ги­ми дру­ги­ми, древни­ми и новы­ми наро­да­ми. Мы ста­вим его сюда пото­му, что оно, по народ­но­му пове­рью, близ­ко к преды­ду­ще­му. Уже одна все­общ­ность рас­про­стра­не­ния это­го пове­рья долж­на бы, кажет­ся, оста­но­вить вся­кое тороп­ли­вое и довре­мен­ное суж­де­ние о сем пред­ме­те; хотя вся­кое обра­зо­ван­ное обще­ство и счи­та­ет свя­зан­но­стью изде­вать­ся глас­но над таким смеш­ным суе­ве­ри­ем, — меж­ду тем как втайне мно­гие искрен­но ему верят, не отдав себе в том ника­ко­го отче­та. Ска­жем же не оби­ну­ясь, что пове­рье о сгла­зе, без вся­ко­го сомне­ния, осно­ва­но на истине; но оно обра­ти­лось, от пре­уве­ли­че­ния и зло­упо­треб­ле­ний, в докуч­ную сказ­ку, как сол­дат Яшка, Саш­ка серая сер­мяж­ка, или зна­ме­ни­тое повест­во­ва­ние о построй­ке костя­но­го дома. Бес­спор­но есть изред­ка люди, ода­рен­ные какою-то тем­ною, непо­сти­жи­мою для нас силою и вла­стью, пора­жать при­кос­но­ве­ни­ем или даже одним взгля­дом сво­им дру­гое, в извест­ном отно­ше­нии под­чи­нен­ное сла­бей­шее суще­ство, дей­ство­вать на весь состав его, на душу и тело, бла­го­твор­ным или раз­ру­ши­тель­ным обра­зом, или по край­ней мере обна­ру­жи­вать на него вре­мен­но явно какое-либо дей­ствие. Извест­но, что уче­ные назва­ли это живот­ным маг­не­тиз­мом, месме­риз­мом, и ста­ра­лись обяс­нить нам, невеж­дам, такое необъ­яс­ни­мое явле­ние раз­лич­ным и весь­ма уче­ным обра­зом; но, как очень труд­но объ­яс­нить дру­го­му то, чего и сам не пони­ма­ешь, — то конец кон­цов был все­гда один и тот же, то есть, что мы видим в при­ро­де целый ряд одно­об­раз­ных, но до вре­ме­ни необъ­яс­ни­мых явле­ний, кото­рые состо­ят, в сущ­но­сти, в том, что живот­ные силы дей­ству­ют не все­гда отдель­но в каж­дом неде­ли­мом, но ино­гда так­же из одно­го живот­но­го, или через одно живот­ное на дру­гое, в осо­бен­но­сти же через чело­ве­ка. Уче­ные назы­ва­ют это маг­не­тиз­мом, а народ сгла­зом. Ста­ло быть и тут опять уче­ные раз­но­гла­сят с народ­ны­ми пове­рья­ми толь­ко в назва­нии, в спо­со­бе выра­же­ния, а сущ­но­сти дела они соглас­ны. Как бы то ни было, но если толь­ко при­нять самое явле­ние это за быль, а не за сказ­ку, то и пове­рье о сгла­зе и пор­че, в сущ­но­сти сво­ей, осно­ва­но не на вымыс­ле, а на вли­я­нии живой, или живот­ной, при­ро­ды. Пере­хо­дя, одна­ко же, затем соб­ствен­но к наше­му пред­ме­ту, мы бес­спор­но долж­ны согла­сить­ся, что опи­сан­ное явле­ние при­ме­ня­ет­ся к част­ным слу­ча­ям без вся­ко­го тол­ка и раз­бо­ра, и от это­го-то зло­упо­треб­ле­ния оно обра­ти­лось в неле­пую сказ­ку. Изо ста, а может быть даже из тыся­чи слу­ча­ев или при­ме­ров, о коих каж­дая баба рас­ска­жет вам со всею подроб­но­стью, едва ли най­дет­ся один, кото­рый более или менее состо­ит в свя­зи с этою таин­ствен­ною силою при­ро­ды; все осталь­ные были, веро­ят­но, след­стви­ем совсем иных при­чин, коих про­сто­лю­дин не может, или не хочет доис­кать­ся; поэто­му он, в неве­же­стве сво­ем, сва­ли­ва­ет все спод­ряд, по удоб­ству и спод­руч­но­сти, на сглаз и пор­чу — кото­рый же кста­ти мол­чит и не отго­ва­ри­ва­ет­ся, а пото­му и виноват.

V. Водяной

Водя­ной, водо­вик или водя­ник, водя­ной дедуш­ка, водя­ной черт, живет на боль­ших реках и озе­рах, боло­тах, в трост­ни­ках и в осо­ке, ино­гда пла­ва­ет на чур­бане или на кор­ча­ге; водит­ся в ому­тах и в осо­бен­но­сти под­ле мель­ниц. Это нагой ста­рик, весь в тине, похо­жий обы­ча­я­ми сво­и­ми на леше­го, но он не оброс шер­стью, не так назой­лив и неред­ко даже с ним бра­нит­ся. Он ныря­ет и может жить в воде по целым дням, а на берег выхо­дит толь­ко по ночам. Впро­чем, водя­ной так­же не вез­де у нас изве­стен. Он живет с русал­ка­ми, даже почи­та­ет­ся их боль­ша­ком, тогда как леший все­гда живет оди­но­ко и кро­ме како­го-нибудь обо­рот­ня, нико­го из собра­тов сво­их око­ло себя не тер­пит. О водя­ном труд­но собрать подроб­ные све­де­ния; один толь­ко мужик рас­ска­зы­вал мне об нем, как оче­ви­дец, — дру­гие боль­шею частью толь­ко зна­ли, что есть где-то и водя­ные, но Бог весть где. Водя­ной доволь­но роб­кий ста­рик, кото­рый смел толь­ко в сво­ем цар­стве, в ому­те, и там, если осер­ча­ет, хва­та­ет купаль­щи­ков за ноги и топит их, осо­бен­но таких, кото­рые ходят купать­ся без кре­ста или же не в ука­зан­ное вре­мя, позд­нею осе­нью. Он любит сома и едва ли не ездит на нем; он сви­ва­ет себе ино­гда из зеле­ной куги бояр­скую шап­ку, обви­ва­ет так­же кугу и тину вокруг поя­са и пуга­ет ско­ти­ну на водо­пое. Если ему взду­ма­ет­ся осед­лать в воде быка или коро­ву, то она под ним под­ла­мы­ва­ет­ся и, увяз­нув, изды­ха­ет. В тихую, лун­ную ночь, он ино­гда, забав­ля­ясь, хло­па­ет ладо­ною звуч­но по воде и гул слы­шен на пле­су изда­ле­ча. Есть пове­рье, что если сесть у про­ру­ба на воло­вью кожу и очер­тить­ся вокруг огар­ком, то водя­ные, выско­чив в пол­ночь из про­ру­ба, под­хва­ты­ва­ют кожу и носят сидя­ще­го на ней, куда он зага­да­ет. При воз­вра­ще­нии на место, надо успеть зачу­рать: чур меня! Одна­жды ребя­тиш­ки купа­лись под мель­ни­цей; когда они уже ста­ли оде­вать­ся, то кто-то выныр­нул из-под воды, закри­чал: ска­жи­те дома, что Кузь­ка помер — и ныр­нул, ребя­тиш­ки при­шли домой и повто­ри­ли отцу в избе сло­ва эти: тогда вдруг кто-то с шумом и кри­ком: ай, ай, ай, соско­чил с печи и выбе­жал вон: это был домо­вой, а весть при­шла ему о ком-то от водя­но­го. Есть так­же мно­го рас­ска­зов о том, что водя­ной пор­тит мель­ни­цы и раз­ры­ва­ет пло­ти­ны, а зна­ха­ри выжи­ва­ют его, высы­пая по утрен­ним и вечер­ним зарям в воду по меш­ку золы.

VI. Моряны

Моря­ны, огня­ны и вет­ря­ны есть у дру­гих сла­вян­ских пле­мен; но рус­ские, кажет­ся, ниче­го об этом не зна­ют. Празд­ник Купа­ла и дру­гие в честь огня или воды суть явно остат­ки язы­че­ства и не пред­став­ля­ют ныне, впро­чем, оли­це­тво­ре­ния сво­е­го пред­ме­та. Лад, Яри­ло, Чур, Авсен, Тау­сен и проч. сохра­ни­лись в памя­ти народ­ной почти в одних толь­ко пес­нях или пого­вор­ках, как и дубы­ня, горы­ня, пол­кан, пыжи­ки и воло­ты, кащей бес­смерт­ный, змей горы­нич, Туга­рин-Зме­е­вич, яга-баба, кои живут толь­ко еще в сказ­ках или изред­ка поми­на­ют­ся в древ­них пес­нях. Народ почти более об них не зна­ет. О бабе-яге нахо­дим более ска­зок, чем о про­чих, помя­ну­тых здесь лицах. Она ездит или лета­ет по воз­ду­ху в сту­пе, пестом пого­ня­ет или под­пи­ра­ет, поме­лом след заме­та­ет. Вооб­ще это созда­ние злое, несколь­ко похо­же на ведь­му; баба-яга кра­дет детей, даже ест их, живет в лесу, в избуш­ке на курьих нож­ках и проч.

Кики­мо­ра так­же мало извест­на в наро­де и почти толь­ко по клич­ке, раз­ве в север­ных губер­ни­ях, где ее ино­гда сме­ши­ва­ют с домо­вым; в иных местах из нее даже сде­ла­ли пуга­ло муже­ска пола, тогда как это дев­ки-неви­дим­ки, заго­во­рен­ные кудес­ни­ка­ми и живу­щие в домах, почти как домо­вые. Они пря­дут, вслух про­ка­зят по ночам и наго­ня­ют страх на людей. Есть пове­рье, что кики­мо­ры — мла­ден­цы, умер­шие некре­ще­ны­ми. Плот­ни­ки при­сво­и­ли себе очень лов­ко власть пус­кать кики­мор в дом тако­го хозя­и­на, кото­рый не упла­тил денег за сруб­ку дома.

Иго­ша — пове­рье, еще менее общее и при­том весь­ма близ­кое к кики­мо­рам: уро­дец, без рук без ног, родил­ся и умер некре­ще­ным; он, под назва­ни­ем иго­ши, про­жи­ва­ет то тут, то там и про­ка­зит, как кики­мо­ры и домо­вые, осо­бен­но, если кто не хочет при­знать его, неви­дим­ку, за домо­ви­ка, не кла­дет ему за сто­лом лож­ки и лом­тя, не выки­нет ему из окна шап­ки или рука­виц и проч.

Жер­дяй, от жер­ди — пре­длин­ный и пре­то­нень­кий, шата­ет­ся ино­гда ночью по ули­цам, загля­ды­ва­ет в окна, гре­ет руки в тру­бе и пуга­ет людей. Это какой-то жал­кий шатун, кото­рый осуж­ден век сло­нять­ся по све­ту без тол­ку и долж­но­сти.. Об нем труд­но допро­сить­ся смыс­лу; но едва ли пове­рье это не в свя­зи с каще­ем бес­смерт­ным, кото­ро­го, может быть, тут или там пожа­ло­ва­ли в жер­дяи. Что­бы изба­вить­ся от всех этих нечи­стых, народ при­бе­га­ет к посту и молит­ве, к бого­яв­лен­ной воде, к свеч­ке, взя­той в пят­ни­цу со стра­стей, кото­рою коп­тят крест на при­тол­ке в две­рях; пола­га­ют так­же, вооб­ще, что не долж­но ста­вить воро­та на пол­ночь, на север, ина­че вся­кая чер­тов­щи­на выжи­вет из дома

VII. Оборотень

Обо­ро­тень — на Укра­ине вовку­ла­ка — какой-то недоб­рый дух, кото­рый мечет­ся ино­гда чело­ве­ку под ноги, или попе­рек доро­ги, как пред­вест­ник беды. От него кре­стят­ся и отпле­вы­ва­ют­ся. Он нико­гда не явля­ет­ся ина­че, как на лету, на бегу, и то мель­ком, на одно мгно­ве­ние, что едва толь­ко успе­ешь его заме­тить; ино­гда с коша­чьим или дру­гим кри­ком и воем, ино­гда же он мол­ча под­ка­ты­ва­ет­ся клуб­ком, клоч­ком сена, комом сне­га, овче­ной и проч. Обо­ро­тень пере­ки­ды­ва­ет­ся, изме­няя вид свой, во что взду­ма­ет, и для это­го обык­но­вен­но уда­рит­ся напе­ред об земь; он пере­ки­ды­ва­ет­ся в кош­ку, в соба­ку, в сову, пету­ха, ежа, даже в клу­бок ниток, в кучу пак­ли и в камень, в коп­ну сена и проч. Изред­ка в лесу встре­ча­ешь его страш­ным зве­рем или чудо­ви­щем; но все­гда толь­ко мель­ком, пото­му он нико­гда не даст рас­смот­реть себя путем. Неред­ко он мгно­вен­но, в гла­зах испу­ган­но­го насмерть про­хо­же­го, обо­ра­чи­ва­ет­ся несколь­ко раз то в то, то в дру­гое, исче­зая под пнем или кустом, или на ров­ном месте, на пере­крест­ке. Днем очень ред­ко уда­ет­ся его уви­деть, но уже в сумер­ки он начи­на­ет про­ка­зить и гуля­ет всю ночь напро­лет. Пере­ки­ды­ва­ясь или про­па­дая вне­зап­но вовсе, он обык­но­вен­но мечет­ся, слов­но камень из-за угла, со стран­ным кри­ком, мимо людей. Неко­то­рые уве­ря­ют, что он-то есть коро­вья смерть, чума, и что он в этом слу­чае сам обо­ра­чи­ва­ет­ся в коро­ву, обык­но­вен­но чер­ную, кото­рая гуля­ет со ста­дом, под видом при­блу­ды или при­ша­тив­шей­ся, и напус­ка­ет пор­чу на скот. Есть так­же пове­рье, буд­то обо­ро­тень — дитя, умер­шее некре­ще­ным, или какой-то веро­от­ступ­ник, кое­го душа нигде на том све­те не при­ни­ма­ет­ся, а здесь гуля­ет и про­ка­зит поне­во­ле. В неко­то­рых местах, на севе­ре, обо­рот­ня назы­ва­ют кики­мо­рой; ведь­ме и домо­во­му ино­гда при­пи­сы­ва­ют так­же свой­ства обо­рот­ня. Из все­го это­го вид­но, что если мужик видел что-нибудь в сумер­ки или ночью и сам не зна­ет что, — то это бес­спор­но был оборотень.

VIII. Русалка

Русал­ка — так­же чер­тов­ка, или шутов­ка, или водя­ва, что озна­ча­ет почти то же, пото­му что тут у мужи­ков гово­рит­ся имен­но вза­мен недоб­ро­го сло­ва черт. Русал­ка почти ото­всю­ду вытес­не­на людь­ми; а она любит пустые и глу­хие воды. Нигде почти не най­де­те вы теперь тако­го места, где бы, с ведо­ма жите­лей, поныне води­лись русал­ки; или они были тут когда-то и пере­ве­лись, или вам ука­жут, во вся­ком месте, на дру­гое — а тут-де нет их. На Укра­ине их счи­та­ют девоч­ка­ми, умер­ши­ми без кре­ще­ния; в дру­гих местах пола­га­ют, что каж­дая утоп­лен­ни­ца может обра­тить­ся в русал­ку, если покой­ни­ца была тако­ва при жиз­ни; или когда дев­ка уто­ну­ла, купа­ясь без кре­ста, при­чем пола­га­ют, что ее ута­щил водя­ной; опять иные счи­та­ют руса­лок вовсе не люд­ско­го поко­ле­ния, а нечи­сты­ми духа­ми или даже про­сто нава­жде­ни­ем дья­воль­ским. На юге у нас русал­ка вооб­ще не зла, а более шалов­ли­ва; напро­тив, вели­ко­рус­ская русал­ка или шутов­ка, осо­бен­но же север­ная, где она и назы­ва­ет­ся не русал­кой, а про­сто чер­тов­кой, злая, опас­ная баба и страш­ная непри­я­тель­ни­ца чело­ве­че­ско­го рода. При таком поня­тии о них, их пред­став­ля­ют ино­гда без­об­раз­ны­ми; но вооб­ще русал­ки боль­шею частию моло­ды, строй­ны, соблаз­ни­тель­но хоро­ши: они ходят нагие, или в белых сороч­ках, но без поя­са, с рас­пу­щен­ны­ми воло­са­ми, зеле­ны­ми, как иные утвер­жда­ют; живут друж­но, обще­ства­ми, вита­ют под водой, но выхо­дят и на берег; рез­вят­ся, поют, шалят, хохо­чут, кача­ют­ся на ближ­них дере­вьях, вьют пле­те­ни­цы из цве­тов и укра­ша­ют­ся ими, и если залу­чат к себе живо­го чело­ве­ка, кото­ро­го ста­ра­ют­ся зама­нить все­ми сред­ства­ми, то щеко­чут его, для поте­хи сво­ей, до смер­ти. Иные утвер­жда­ют, что у руса­лок меж­ду пер­стов есть пере­пон­ка как у гуся; дру­гие даже, что у нее, вме­сто ног, раз­дво­ен­ный рыбий хвост. Они манят к себе про­хо­же­го, если он ночью подой­дет к ним — днем они почти не выхо­дят — ино­гда гоня­ют­ся за ним, но дале­ко от бере­га реки или озе­ра не отхо­дят, пото­му что боят­ся обсох­нуть. Если при русал­ке есть гре­бень, то она может зато­пить и сухое место: доко­ле она чешет мок­рые воло­сы, дото­ле с нее все будет стру­ить­ся вода; если же на русал­ке и воло­са обсох­нут, то она уми­ра­ет. Сле­ды этих шалов­ли­вых подру­жек оста­ют­ся изред­ка на мок­ром пес­ке; но это мож­но толь­ко видеть, застав их врас­плох: в про­тив­ном слу­чае они пере­ры­ва­ют песок и загла­жи­ва­ют сле­ды свои. Где верят в водя­но­го, там счи­та­ют его ата­ма­ном руса­лок. Но они, бед­нень­кие, очень ску­ча­ют без муж­чин, и все их затеи кло­нят­ся к тому, что­бы залу­чить чело­ве­ка и заще­ко­тать его насмерть. Ска­зы­ва­ют, что они ино­гда от ску­ки пере­ни­ма­ют зано­че­вав­шее на воде ста­до гусей и завер­ты­ва­ют им на спине, как шалов­ли­вые школь­ни­ки, одно кры­ло за дру­гое, так что пти­ца не может сама рас­пра­вить кры­льев; они же, сидя в ому­тах, пута­ют у рыба­ков сети, выво­ра­чи­ва­ют мот­ню и ска­ты­ва­ют их с реч­ной тра­вой. Вооб­ще, пол­ная власть шалов­ли­вым русал­кам дана во вре­мя русаль­ной неде­ли, кото­рая сле­ду­ет за Тро­и­цы­ным днем и до заго­ве­нья. Пер­вое вос­кре­се­нье за Тро­и­цей так­же назы­ва­ет­ся русаль­ным. Это вре­мя, по народ­но­му мне­нию, самое опас­ное, так что боят­ся выхо­дить к водам и даже в леса. Кажет­ся, неспра­вед­ли­во — как иные пола­га­ют — буд­то русал­ки хозяй­ни­ча­ют до Пет­ро­ва дня и буд­то они, по народ­но­му мне­нию, девоч­ки лет семи: этих пове­рьев я не встре­чал нигде. На юге русал­ка взрос­лая девуш­ка, кра­са­ви­ца; на севе­ре чер­тов­ка ста­ра или сред­них лет и страш­на собой. На Укра­ине, в про­дол­же­ние кле­чаль­ной неде­ли, есть раз­ные игры в честь русал­кам, кои в это вре­мя бега­ют дале­че в леса и поля, топ­чут хлеб, кри­чат, хло­па­ют в ладо­ши и проч. Г. Саха­ров напе­ча­тал пес­ни руса­лок, бес­смыс­лен­ные сло­ва или зву­ки, отзы­ва­ю­щи­е­ся укра­ин­ским или бело­рус­ским наречием.

IX. Ведьма

Ведь­ма извест­на, я думаю, вся­ко­му, хотя она и водит­ся соб­ствен­но на Укра­ине, а Лысая гора, под Кие­вом, слу­жит сбо­ри­щем всех ведьм, кои тут по ночам отправ­ля­ют свой шабаш. Ведь­ма тем раз­нит­ся от всех преды­ду­щих бас­но­слов­ных лиц, что она живет меж­ду людь­ми и, ничем не отли­ча­ясь днем от обык­но­вен­ных баб или ста­рых девок, кро­ме неболь­шо­го хво­сти­ка, ночью рас­че­сы­ва­ет воло­сы, наде­ва­ет белую рубаш­ку, и в этом наря­де, вер­хом на поме­ле, вени­ке или ухва­те, отправ­ля­ет­ся через тру­бу на воль­ный свет, либо по воз­ду­ху, либо до Лысой горы, либо доить или пор­тить чужих коров, пор­тить молод­цов, девок и проч. Ведь­ма все­гда зло­дей­ка и добра нико­гда и нико­му не дела­ет. Она в свя­зи с нечи­стой силой, для чего варит тра­вы и сна­до­бья в горш­ке, дер­жит чер­ную кош­ку и чер­но­го пету­ха; желая обо­ро­тить­ся во что-либо, она кувыр­ка­ет­ся через 12 ножей. Ведь­ма не толь­ко выда­и­ва­ет коров, но даже, воткнув нож в соху, цедит из нее моло­ко, а хозяй­ская коро­ва его теря­ет. Если соро­ка стре­ко­чет, то бере­мен­ной жен­щине выхо­дить к ней не долж­но: это ведь­ма, кото­рая испор­тит или даже выкра­дет из утро­бы ребен­ка. Из это­го сле­ду­ет, что ведь­ма пере­ки­ды­ва­ет­ся так­же в соро­ку, и, может быть, от это­го соро­ка про­тив­на домо­во­му, для чего и под­ве­ши­ва­ет­ся в конюшне. Ведь­ме, для про­каз ее, необ­хо­ди­мы: нож, шал­фей, рута, шку­ра, кровь и ког­ти чер­ной кош­ки, уби­той на пере­крест­ке, ино­гда так­же и тра­ва тир­лич. Ведь­ма варит зелье ночью в горш­ке и, ухва­тив поме­ло, уно­сит­ся с дымом в тру­бу. Ведь­ма ино­гда кра­дет месяц с неба, если его неожи­дан­но заво­ла­ки­ва­ет туча­ми или слу­чит­ся затме­ние; она кра­дет дожди, уно­ся их в меш­ке или в завя­зан­ном горш­ке; кра­дет росу, посы­ла­ет град и бурю, и проч. Есть на Укра­ине пре­да­ние, взя­тое, как гово­рят, из актов: злая и пья­ная баба, поссо­рив­шись с сосед­кой, при­шла в суд и объ­яви­ла, что та укра­ла росу. По справ­ке ока­за­лось, что нака­нуне росы точ­но не было и что обви­ня­е­мая долж­на быть ведь­ма. Ее сожгли. Про­спав­шись, баба при­шла в суд каять­ся, что покле­па­ла на сосед­ку, а судьи, услы­шав это, пожа­ли пле­ча­ми и уда­ри­ли об полы рука­ми, ска­зав: от тоби раз!

Ведь­ме уда­ет­ся ино­гда осед­лать чело­ве­ка, и он, увле­ка­е­мый чара­ми ее, везет ее на себе через тру­бу и возит по све­ту до упа­ду. Есть и обрат­ные при­ме­ры, то есть, что осто­рож­ный и зна­ю­щий чело­век выез­жал на ведь­ме, как мы видим из рас­ска­зов Гого­ля. Все это при­бли­жа­ет ведь­му к раз­ря­ду зна­ха­рок, воро­жей и кол­ду­нов, давая ей иное зна­че­ние, чем пове­рья­ми дано про­чим бас­но­слов­ным лицам. Ведь­ма есть оли­це­тво­рен­ное поня­тие о злой и мсти­тель­ной ста­ру­хе, и злые бабы поль­зу­ют­ся суе­ве­ри­ем людей. Мно­го было при­ме­ров, что вме­сто мни­мой ведь­мы лови­ли злую сосед­ку на том, как она пере­вя­зы­ва­ет вымя у коро­вы волос­ком, или выхо­дит ночью в одной руба­хе, без опо­яс­ки, боси­ком, рас­пу­стив кос­мы, пугать, с каким-либо наме­ре­ни­ем, суе­вер­ных. Мно­го страш­но­го рас­ска­зы­ва­ют о послед­нем смерт­ном часе ведьм, и в этом отно­ше­нии они так­же срав­ни­ва­ют­ся со зна­ха­ря­ми и кудес­ни­ка­ми: душа не может рас­стать­ся с телом, и зна­ю­щие люди при­ни­ма­ют тут раз­лич­ные меры — выни­ма­ют дос­ку из потол­ка, рас­кры­ва­ют угол кры­ши. Есть так­же пове­рье, что ведь­мы вста­ют и бро­дят после смер­ти, как и кол­ду­ны; что ведь­му мож­но при­ко­вать к месту, при­тя­нув тень ее гвоз­дем; что ее долж­но бить наот­машь, т. е. от себя, обо­ро­тив ладонь, и нако­нец, пове­рье сме­ши­ва­ет ведьм ино­гда с упы­ря­ми, извест­ны­ми исклю­чи­тель­но на Укра­ине и у южных сла­вян, и гово­рят, что ведь­мы так­же по смер­ти сосут кровь из людей или живот­ных и этим их морят. Для это­го с ними посту­па­ют так же, как с кол­ду­на­ми: пере­вер­ты­ва­ют в моги­ле нич­ком и про­би­ва­ют насквозь оси­но­вым колом меж­ду лопа­ток. Ведь­му отча­сти сме­ши­ва­ют так­же с вовку­ла­ка­ми или обо­рот­ня­ми, рас­ска­зы­вая, что она ино­гда под­ка­ты­ва­ет­ся под ноги клуб­ком, или пере­ки­ды­ва­ет­ся в соба­ку, вол­ка, сви­нью, соро­ку, даже в коп­ну сена. Ведь­мы же и сами пор­тят людей и дела­ют из них обо­рот­ней. Есть рас­ска­зы о том, что, сни­мая шку­ру с уби­той вол­чи­цы или с мед­ве­ди­цы, к обще­му изум­ле­нию людей, нахо­ди­ли не вол­чью тушу, а бабу в сара­фане, или в юбке и запас­ке. Если най­ти чер­ную кош­ку без еди­но­го бело­го волос­ка, сва­рить ее и выбрать все кости, то мож­но най­ти кость, неви­дим­ку, кото­рая слу­жит ведь­ме: сядь про­тив зер­ка­ла и кла­ди спод­ряд все косточ­ки попе­ре­мен­но в рот; как попа­дешь на неви­дим­ку, так и сам исчез­нешь в зер­ка­ле. Иные велят вме­сто это­го про­сто варить кости чер­ной кош­ки по ночам, поку­да все иста­ят, а одна толь­ко неви­дим­ка останется.

Извест­ны неистов­ства, кото­рые в преж­ние вре­ме­на про­ис­хо­ди­ли по слу­чаю обви­не­ния какой-либо бабы в том, что она ведь­ма; это в осо­бен­но­сти слу­ча­лось в южной Руси. Нет той неле­пи­цы, какую бы не при­ду­мы­ва­ли люди, от зло­бы, глу­по­сти, с отча­я­нья или с хит­рым умыс­лом, для иско­ре­не­ния ведьм и для исправ­ле­ния настро­ен­ных ими бед. В ста­ри­ну народ верил, что ведь­мы, или дру­го­го рода кол­ду­ньи могут дер­жать оби­лие, т. е. заклю­чать в себе и хра­нить огром­ные запа­сы денег, жита и даже звер­ков, достав­ляв­ших про­мыш­лен­ни­кам бога­тый пуш­ной товар; на Укра­ине подоб­ное суе­ве­рие встре­ча­ет­ся ино­гда поныне, в осо­бен­но­сти же отно­си­тель­но дождей и урожая.

Тра­ва чер­но­быль­ник, по народ­но­му пове­рью, про­тив­на ведь­мам и охра­ня­ет от них двор и дом.

Общее и еди­но­глас­ное пове­рье утвер­жда­ет, что в Москве нет сорок. По это­му пово­ду ходит мно­го раз­ных пре­да­ний: гово­рят, что соро­ка выда­ла бояри­на Куч­ку, уби­то­го в лесу на том месте, где теперь Москва, и что соро­ка за это про­кля­та была уми­ра­ю­щим; дру­гие рас­ска­зы­ва­ют, что мит­ро­по­лит св. Алек­сий запре­тил соро­кам летать на Моск­ву, пото­му имен­но, что под видом сорок зале­та­ли туда ведь­мы; и нако­нец, есть пре­да­ние, буд­то они про­кля­ты за то, что у одно­го бла­го­че­сти­во­го мужа унес­ли с окна послед­ний кусок сыра, кото­рым он питался.

Таин­ствен­ные пес­ни ведьм, состо­я­щие из вымыш­лен­ных, бес­смыс­лен­ных слов, нахо­дят­ся в извест­ном изда­нии г. Саха­ро­ва. На Укра­ине же пере­хо­дит по пре­да­нию счет, буд­то бы упо­треб­ля­е­мый ведь­ма­ми: оди­он, дру­ги­ан, трой­чан, чери­чан, подон, лодон, сук­ман, дук­ман, левур­да, дык­са; оди­но, попи­но, дви­ки­ки­ры, хай­нам, дай­нам, спо­ве­лось, спо­да­лось, рыб­чин, дыб­чин, клек.

X. Порчи и заговоры

Если мы затем, неза­ви­си­мо от ска­зан­но­го, раз­бе­рем неко­то­рые пове­рья о пор­че и сгла­зе, то най­дем, что они при­над­ле­жат вовсе к ино­му раз­ря­ду, и имен­но, к пове­рьям, где, как объ­яс­не­но было выше, полез­ный обы­чай усво­ил себе силу зако­на, посре­до­ством неболь­шо­го под­ло­га. Напри­мер: ново­рож­ден­ное дитя без вся­ко­го сомне­ния долж­но дер­жать пер­вое вре­мя в теп­ле, кутать и сколь­ко мож­но обе­ре­гать от про­сту­ды; суще­ство это еще не окреп­ло; оно долж­но еще научать­ся дышать воз­ду­хом и вооб­ще витать в нем. Но такой совет не вся­ким будет при­нят; ниче­го, авось и небось — у нас вели­кое дело. Что же при­ду­ма­ли иско­ни ста­ри­ки или ста­ру­хи? Они реши­ли, что ребен­ка до шести недель нель­зя выно­сить, ни пока­зы­вать посто­рон­не­му, ина­че-де его тот­час сгла­зят. Это зна­чит, дру­ги­ми сло­ва­ми: дай­те ново­рож­ден­но­му покой, не раз­вер­ты­вай­те, не рас­кры­вай­те, не тор­мо­ши­те и не тас­кай­те его по ком­на­там, а накры­вай­те слег­ка совсем, и с голо­вою. Вот дру­гой подоб­ный слу­чай: не хва­ли­те ребен­ка — сгла­зи­те. Неумест­ная похва­ла, из одной толь­ко веж­ли­во­сти к роди­те­лям, бес­спор­но, балу­ет ребен­ка; что­бы хозя­и­ну раз навсе­гда изба­вить­ся от нее, а с дру­гой сто­ро­ны уво­лить от это­го и гостя, не совсем глу­по при­ду­ма­ли настра­щать обе сто­ро­ны сглазом.

Сред­ства, упо­треб­ля­е­мые зна­ха­ря­ми от сгла­зу или пор­чи, отно­сят­ся боль­шею частью к раз­ря­ду тех пове­рьев, где чело­век при­ду­мы­ва­ет что-нибудь, лишь бы в беде не оста­вать­ся празд­ным и успо­ко­ить совесть свою пода­ни­ем мни­мой помо­щи. При­ку­сить себе язык, пока­зать кукиш, спле­вы­вать запро­сто или в важ­ных слу­ча­ях, с осо­бы­ми обря­да­ми, сли­зы­вать по три раза и спле­вы­вать, нашеп­ты­вать, пря­мо или с воды, кото­рою велят умы­вать­ся или дают ее пить, наде­вать белье наизнан­ку, ута­и­вать насто­я­щее имя ребен­ка, назы­вая его дру­гим, под­ку­ри­вать воло­сом, пере­ли­вать воду на уголь и соль, отчи­ты­вать заго­во­ром и пр., — во всем этом мы не можем най­ти ника­ко­го смыс­ла, если не допу­стить тут, и то в весь­ма ред­ких и сомни­тель­ных слу­ча­ях, дей­ствие той же таин­ствен­ной силы, кото­рая мог­ла про­из­ве­сти самую пор­чу. Вспом­ни­те, одна­ко же, что бес­смыс­лен­ное, в гла­зах про­све­щен­ных сосло­вий, нашеп­ты­ва­ние на воду, кото­рой дол­жен испить недуж­ный, в сущ­но­сти близ­ко под­хо­дит к маг­не­ти­зи­ро­ва­нию воды, посред­ством при­ды­ха­ния, чему боль­шая часть уче­ных и обра­зо­ван­ных вра­чей верят, при­пи­сы­вая такой воде раз­лич­ные, а ино­гда и целеб­ные, свойства.

Отно­си­тель­но пор­чи вооб­ще, уро­ки, изво­да, изу­ро­че­нья, прит­ки долж­но ска­зать, что про­сто­лю­дин вся­кое необык­но­вен­ное для него явле­ние над чело­ве­ком, как напр., паду­чую болезнь, пляс­ку св. Вита, пара­ли­чи раз­ных родов, кос­но­язы­кие, дро­жа­ние чле­нов, мало­умие, немо­ту и пр., назы­ва­ет пор­чей или изу­ро­че­ньем. Не зная при­чи­ны таких при­пад­ков, не пости­гая их и отыс­ки­вая, по при­род­но­му побуж­де­нию, ключ к загад­ке, народ все это при­пи­сы­ва­ет вли­я­нию злых духов или злых людей. Но пове­рье, что в чело­ве­ка запол­за­ют ино­гда гади­ны, змеи, лягуш­ки, жабы — пове­рье это, как в послед­нее вре­мя дозна­но вполне поло­жи­тель­ны­ми и нисколь­ко не сомни­тель­ны­ми опы­та­ми, не есть суе­ве­рие, а осно­ва­но на доволь­но ред­ких, истин­ных слу­ча­ях. Я имел слу­чай наблю­дать сход­ное с этим явле­ние: сол­дат про­гло­тил две или три пияв­ки, напив­шись ночью из какой-то лужи, и эти живот­ные спо­кой­но жили, веро­я­но, в желуд­ке чело­ве­ка, несколь­ко недель, поку­да их не изве­ли лож­кою соли, и их выки­ну­ло рво­той. Несколь­ко лет тому, не гово­ря о мно­же­стве дру­гих при­ме­ров, в Ора­ниен­ба­ум­ском гос­пи­та­ле поль­зо­ва­ли чело­ве­ка, наблю­дая за ним стро­жай­шим обра­зом, и болезнь кон­чи­лась тем, что его, в при­сут­ствии посто­рон­них сви­де­те­лей, вырва­ло зме­ей, кото­рая, веро­ят­но, до сего дня сохра­ня­ет­ся в спир­те; весь­ма недав­но в Киев­ской губер­нии один жид, напив­шись болот­ной воды, стал чув­ство­вать раз­лич­ные при­пад­ки, в про­дол­же­ние несколь­ких меся­цев; страш­ную боль в живо­те, дви­же­ние, цара­па­нье в желуд­ке и пр., и меж­ду тем живот взду­ва­ло. Нако­нец, от посто­ян­но­го упо­треб­ле­ния про­сто­ква­ши и ски­пи­да­ра, в тече­ние трех меся­цев вышло рво­той 35 лягу­шек, раз­ной вели­чи­ны и всех воз­рас­тов; сви­де­те­лей было при этом мно­го, неод­но­крат­но, и меж­ду про­чим сам врач. Лягуш­ки при­над­ле­жа­ли к одно­му обык­но­вен­но­му виду, но отли­ча­лись блед­но­стью и неж­но­стью кожи.

Заго­вор от кро­ви, от пору­ба, или вер­нее, от кро­во­те­че­ния, по мое­му мне­нию, объ­яс­ня­ет­ся все­го про­ще тем, что почти вся­кое кро­во­те­че­ние из кро­вя­ной (не бое­вой) жилы, изо всех под­кож­ных и вооб­ще мел­ких сосу­дов, оста­нав­ли­ва­ет­ся через несколь­ко вре­ме­ни самою при­ро­дою, и что это имен­но дела­ет­ся тогда, когда на рану ляжет кро­вя­ная печен­ка, а под нею клей­кая пасо­ка, кото­рая, сгу­стив­шись, затя­нет всю поверх­ность раны. Опас­но толь­ко кро­во­те­че­ние из раз­ре­зан­ных круп­ных бое­вых сосу­дов, кои вооб­ще лежат доволь­но глу­бо­ко и пото­му ред­ко под­вер­га­ют­ся тако­му наси­лию. Из них алая кровь брыз­жет пере­ме­жа­ю­щей­ся стру­ёй, соглас­но с уда­ра­ми серд­ца. Кто не зна­ет это­го во всей подроб­но­сти, у кого нет в этом деле доста­точ­ной опыт­но­сти и вер­но­го взгля­да — тот в испу­ге готов верить, что каж­дая рана угро­жа­ет смер­тель­ным кро­во­те­че­ни­ем, а пото­му он и готов при­пи­сать чудес­но­му сред­ству обык­но­вен­ную и есте­ствен­ную оста­нов­ку кро­ви. На это мож­но толь­ко воз­ра­зить, что мно­гие све­ду­щие и опыт­ные люди, хотя может быть и неглас­но, утвер­жда­ют, буд­то они сами были сви­де­те­ля­ми успеш­но­го заго­во­ра кро­ви; но мы все-таки еще впра­ве, вполне дове­ряя их доб­ро­со­вест­но­сти, не дове­рять одна­ко же их опыт­но­сти и вер­но­сти взгля­да. Впро­чем, если допу­стить, что глаз, при­ды­ха­ние, извест­ное дви­же­ние рук или паль­цев и силь­ная воля чело­ве­ка могут воз­му­тить рав­но­ве­сие или вооб­ще направ­ле­ние жиз­нен­ных сил дру­го­го, то не вижу, поче­му бы счи­тать поло­жи­тель­ной сказ­кой при­ме­не­ние маг­не­тиз­ма и к это­му част­но­му слу­чаю, т. е. к кро­во­те­че­нию? Я не утвер­ждаю, что­бы это было так; я даже думаю, что нуж­но еще мно­го доб­ро­со­вест­ных и весь­ма затруд­ни­тель­ных разыс­ка­ний на деле, для реше­ния это­го вопро­са; но я предо­сте­ре­гаю толь­ко от лже­про­све­щен­но­го отри­ца­ния все­знай­ки, кото­рое все­гда и во вся­ком слу­чае вред­но. Не верю, поку­да меня не убе­дят; но самую воз­мож­ность отри­цать не смею. Я с край­нею недо­вер­чи­во­стью буду сле­дить за дей­стви­я­ми зна­ха­ря, заго­ва­ри­ва­ю­ще­го кровь; но не менее того буду наблю­дать и разыс­ки­вать, пола­гая, что пред­мет этот досто­ин вни­ма­ния и разыскания.

Есть так­же пове­рье, что при силь­ном тече­нии из носу долж­но взять замкну­тый вися­чий замок и дать кро­ви капать сквозь дуж­ку: кровь долж­на оста­но­вить­ся. Это, веро­ят­но, при­ду­ма­но, что­бы успо­ко­ить чело­ве­ка, дать ему более тер­пе­нья, дав заба­ву в руку, и уса­дить спо­кой­но на одно место. Дру­гие сове­ту­ют, вме­сто того, взять в каж­дую руку по клю­чу и по кус­ку мелу и стис­нуть кула­ки; или под­су­нуть кусо­чек бумаж­ки, или дро­бин­ку под язык и проч. Кажет­ся, все это при­ду­ма­но для того, что­бы не быть в это вре­мя без дела и без сове­та, а подать хотя мни­мую помощь; рав­но и для того, что­бы уго­мо­нить чело­ве­ка и успо­ко­ить его. При кро­во­те­че­нии из носу дела­ют так­же сле­ду­ю­щее: рукою про­тив­ной сто­ро­ны, из кото­рой нозд­ри идет кровь, доста­ют, под локоть дру­гой руки, под­ня­той квер­ху, моч­ку уха; вско­ре, как уве­ря­ют, кровь оста­нав­ли­ва­ет­ся. Само собою разу­ме­ет­ся, что все сред­ства эти тогда толь­ко мог­ли бы быть при­зна­ны дель­ны­ми, если бы они, при опас­ных или про­дол­жи­тель­ных кро­во­те­че­ни­ях, ока­за­лись дей­стви­тель­ны­ми, в чем конеч­но нель­зя не усомниться.

На заво­дах ураль­ских есть осо­бый спо­соб заго­ва­ри­вать кровь, если во вре­мя работ кто-нибудь по неосто­рож­но­сти быва­ет силь­но ранен. Спо­соб этот отно­сит­ся до извест­ных во всей Евро­пе сим­па­ти­че­ских средств, о коих частию будет гово­рить­ся ниже, а частию уже гово­ри­лось выше. Если кто пору­бит­ся или поре­жет­ся силь­но при рабо­те, то на заво­дах есть для это­го так назы­ва­е­мая “тряп­ка”: это про­стая, белая ветош­ка, напо­ен­ная рас­тво­ра­ми наша­ты­ря; ее немед­лен­но при­но­сят, напо­я­ют кро­вью из раны и про­су­ши­ва­ют испо­до­воль у гор­на или печи, на огне. Как тряп­ка высох­нет, так, гово­рят, и кровь долж­на оста­но­вить­ся. При этом наблю­да­ют толь­ко, что­бы сушить тряп­ку не кру­то, чтоб с нее пар не валил: ина­че-де рана будет болеть, рассорится.

По слу­чаю это­го стран­но­об­раз­но­го сред­ства нель­зя не вспом­нить пове­рье наших пред­ков, кото­рое тво­ри­ло раз­ные чуде­са и чары над чело­ве­ком, посред­ством кро­ви его, волос или дру­гих частей. На этом осно­ва­но и у нас пове­рье, осо­бен­но в про­сто­на­ро­дьи, что­бы волос сво­их нико­гда и нико­му не давать и даже на память не посы­лать. Воло­сы эти, как гово­рят в наро­де, могут-де попасть­ся во вся­кие руки. Иные даже соби­ра­ют во всю свою жизнь тща­тель­но остри­жен­ные воло­сы и ног­ти, с тем, что­бы их взять с собою в гроб, счи­тая необ­хо­ди­мым иметь все при­над­ле­жа­щее к телу при себе; ина­че потре­бу­ет­ся в том отчет. Суе­вер­ные рас­коль­ни­ки дела­ют это и с дру­гою, еще более бес­смыс­лен­ною целью, о коей будет гово­рить­ся в сво­ем месте. Вра­чи преж­них вре­мен предо­сте­ре­га­ли не ста­вить кровь, после кро­во­пус­ка­ния, на печ­ку, или на лежан­ку, утвер­ждая, что тогда жар или вос­па­ле­ние в боль­ном уси­лит­ся. Я впро­чем и ныне знал обра­зо­ван­но­го и опыт­но­го вра­ча, кото­рый был того же мне­ния и уве­рял, что делал неод­но­крат­но опы­ты, кото­рые его в истине это­го дела вполне убе­ди­ли. По ныне извест­ным и обще­при­ня­тым зако­нам при­ро­ды все это ни с чем не вяжет­ся и не может быть допущено.

В наше вре­мя кудес­ни­че­ство это­го рода так­же извест­но кой-где в наро­де, и имен­но в север­ных губер­ни­ях: Ара­хан­гель­ской, Воло­год­ской, Оло­нец­кой, Перм­ской, Вят­ской; оно едва ли не пере­шло к нам от Чуди, от фин­ских пле­мен, кои сами в тече­ние веков обру­се­ли. Там бес­пре­стан­но слы­шишь о чуде­сах, о пор­че, по зло­бе или мести, посред­ством кло­ка остри­жен­ных волос или чар над под­ня­тым с зем­ли сле­дом чело­ве­ка или над части­цею кро­ви его.

Близ­кое к тому пове­рье, или вер­нее суе­ве­рие, заклю­ча­ет­ся в зало­ме или закру­те хле­ба на кор­ню. Эту шту­ку зло­го зна­ха­ря, дела­е­мую из мести, не долж­но сме­ши­вать с зало­мом тра­вы для заго­во­ра чер­вей, о чем уже гово­ре­но было на сво­ем месте. Злой зна­харь берет в руку горсть стеб­лей хлеб­ных и, про­из­но­ся закля­тие на хозя­и­на этой нивы, лома­ет хлеб в пра­вую сто­ро­ну, а закру­чи­ва­ет его в левую. Обык­но­вен­но в самом узле зало­ма нахо­дят немно­го золы, кото­рая берет­ся из печи того же хозя­и­на; ино­гда кла­дут под закрут, кро­ме золы, так­же соль, зем­лю с клад­би­ща, яич­ную скор­лу­пу, рас­па­рен­ные хлеб­ные зер­на, уголь. Закрут может быть раз­ве­ден, по суе­ве­рию наро­да, толь­ко хоро­шим зна­ха­рем; в про­тив­ном слу­чае хозя­и­на нивы постиг­нет вся­кое бед­ствие: домо­ви­ны вымрут, дом сго­рит, скот падет и проч. В осо­бен­но­сти опас­но, по мне­нию наро­да, сорвать или ско­сить закрут; если его недо­смот­рят вовре­мя и это сде­ла­ет­ся, то беда неот­вра­ти­ма. Мне само­му слу­ча­лось успо­ка­и­вать мужи­ка, на ниве кое­го сде­лан был закрут; я взял на себя раз­ве­сти его, уве­рив испу­ган­но­го мужи­ка, что знаю это дело хоро­шо, а когда я вырвал весь кустик и зарыл в зем­лю золу, уголь и соль, то все кон­чи­лось бла­го­по­луч­но. Если неко­му раз­ве­сти закру­та, то осто­рож­ные хозя­е­ва обжи­на­ют его.

Заго­во­ры от ружья, от ору­дия вооб­ще не могут заклю­чать в себе ника­ко­го смыс­ла. У стрел­ков, лов­цов, у охот­ни­ков есть одна­ко же, как у всех про­мыш­лен­ни­ков, осо­бо­го рода при­е­мы и пове­рья, кои доволь­но труд­но иссле­до­вать, пото­му что сущ­ность их обык­но­вен­но скры­ва­ет­ся под каким-нибудь гаер­ством. Тра­вой Ада­мо­ва голо­ва оку­ри­ва­ют, в Вели­кий чет­вер­ток, сил­ки и сети, кои­ми ловят птиц и самое ружье оку­ри­ва­ют тра­вою клюк­вы (или колю­ки), уве­ряя, что оно тогда не боит­ся заго­во­ра или пор­чи. Кал­ка­ны выти­ра­ют дег­тем или кон­ским наво­зом, с раз­ны­ми наго­во­ра­ми — и если в этом пошеп­ты­ва­нии нель­зя при­знать тол­ка, то навоз и деготь бес­спор­но слу­жат к тому, что­бы зверь не при­чул чело­ве­че­ско­го духа. Не толь­ко про­сто­лю­ди­ны, но люди обра­зо­ван­ные рас­ска­зы­ва­ют ино­гда, как оче­вид­цы, пре­стран­ные вещи, близ­кие к пред­ме­ту насто­я­ще­го наше­го рас­суж­де­ния; напри­мер: у одно­го гре­ка зем­ле­про­ход­ца, путе­ше­ство­вав­ше­го, по сло­вам его, ко Св. местам, была какая-то ладан­ка, спа­сав­шая от вся­кой пули. Надев на себя, он вызы­вал при­сут­ству­ю­щих офи­це­ров стре­лять по нему; а когда никто не согла­сил­ся, то он надел ладан­ку на лошадь, про­сил стре­лять по ней и отве­чал хозя­и­ну цену лоша­ди. И на это не согла­си­лись, а избра­ли жерт­вою пету­ха. Затем, пету­ха при­вя­за­ли и сде­ла­ли по нем, почти в упор ружья, око­ло десят­ка или более выстре­лов дро­бью и пулей: петух вскри­ки­вал, под­ле­тал, метал­ся, но на нем не было кро­ви; он издох уже в сле­ду­ю­щую ночь, а ощи­пав его, нашли, что он весь покрыт сине-баг­ро­вы­ми рубцами.

Охот­ни­ки и про­мыш­лен­ни­ки в Сиби­ри, в осо­бен­но­сти на выез­дах, боят­ся недоб­рой встре­чи. Если кто, не поже­лав охот­ни­ку добра, про­го­во­рит встре­тив его: едет поп, не стре­лец — несет крест, не ружье, — то уже ника­кой уда­чи на про­мыс­ле не будет. Поэто­му там все­гда выез­жа­ют тай­ком, до све­ту, и пря­чут ружье. Сам ска­жи о том, что ружье быва­ет с чер­ти­ком; это зна­чит, как ста­нешь целить­ся, так нечи­стый сто­ит пря­мо перед тобой и дер­жит утку за кры­лья, рас­то­пы­рив их врозь; выстре­лишь, убьешь — он бро­сит и пой­дет себе сво­им путем. Вооб­ще заго­вор от ружья быва­ет раз­лич­ный; один спа­са­ет чело­ве­ка от вся­ко­го ору­жия, дру­гой пор­тит извест­ное ору­жие, лиша­ет толь­ко то или дру­гое ору­жие сред­ства вре­дить, дела­ет его негод­ным. В чис­ле мно­же­ства рас­ска­зов об этом пред­ме­те нахо­дим меж­ду про­чим так­же объ­яс­не­ние, для чего заго­во­ры эти так мно­го­слов­ны; некто заго­во­рил­ся от ружья, от пули свин­цо­вой, мед­ной, желез­ной, чугун­ной, сталь­ной, кры­ла­той, пер­на­той — а от сереб­ря­ной и золо­той поза­был, это узна­ли, да и уби­ли его сереб­ря­ной пуль­кой. Излишне кажет­ся упо­ми­нать здесь, что заго­вор ружья или писто­ле­та фиг­ля­ров состо­ит в том, что они искус­но под­ме­ни­ва­ют ору­жие, или выни­ма­ют из него заряд. Есть так­же пове­рье, что от пули, облеп­лен­ной вос­ком, никто заго­во­рить­ся не может.

Заго­вор и нашеп­ты­ва­ние упо­тре­би­тель­ны при выви­хах, пере­ло­мах и мно­гих болез­нях. Тут так­же досе­ле еще вовсе ниче­го не иссле­до­ва­но, в каких слу­ча­ях это толь­ко обман с одной сто­ро­ны, а лег­ко­вер­ное вооб­ра­же­ние с дру­гой, и в каких слу­ча­ях кро­ет­ся что-нибудь более: т. е. дей­стви­тель­ное вли­я­ние физи­че­ских или живот­ных сил. Это такое дело, кото­рое уже явно сме­ши­ва­ет­ся с народ­ным вра­че­ва­ни­ем и пото­му толь­ко кос­вен­но каса­ет­ся наше­го пред­ме­та. Но весь­ма неред­ко мы нахо­дим, под видом и назва­ни­ем заго­во­ра от болез­ни, вра­чеб­ные сред­ства, коим народ охот­нее верит под таин­ствен­ной личи­ной заго­во­ра: напри­мер, от кри­ков мла­ден­цев долж­но вытрях­нуть из маков­ки все зер­на, налить туда теп­лой воды, взять ребен­ка, отне­сти его на чер­дак, под насест, где сидят куры, нашеп­тать заго­вор, пере­вер­нуть ребен­ка через голо­ву, воро­тить­ся и дать выпить воду. Явно, что здесь ребен­ку дает­ся легонь­кий сон­ный напи­ток; а что­бы он не пере­сто­ял­ся и не сде­лал­ся слиш­ком креп­ким, то при­ду­ма­ли опре­де­лить вре­мя про­гул­кой на чер­дак, под насест и обрат­но. Соб­ствен­но от выви­хов и пере­ло­мов конеч­но подоб­ные шту­ки пред­став­ля­ют самую нена­деж­ную помощь — и если с заго­во­ром не соеди­ня­ет­ся рабо­та косто­пра­ва, что неред­ко быва­ет — то нашеп­ты­ва­ния эти при­но­сят конеч­но мно­го вре­да, остав­ляя людей без помо­щи или устра­няя вся­кое разум­ное пособие.

Заго­во­ры от зуб­ной боли при­над­ле­жат к чис­лу весь­ма рас­про­стра­нен­ных и нахо­дят мно­го заступ­ни­ков, кои, по сло­вам их, столь­ко раз на себе испы­та­ли силу их, что гото­вы поло­жить за прав­ду эту голо­ву на пла­ху. Ска­жем то же, что о так назы­ва­е­мых сим­па­ти­че­ских сред­ствах вооб­ще: если тут кро­ет­ся что-нибудь, то уче­ные наши объ­яс­нят это со вре­ме­нем, при­чис­лив сие явле­ния к живот­но­му маг­не­тиз­му. Я бывал сви­де­те­лем тому, как заго­во­рен­ная бумаж­ка, или нашеп­ты­ва­ние, или нало­же­ние руки на щеку мгно­вен­но укро­ща­ли боль; но соб­ствен­но на меня это не дей­ство­ва­ло и жесто­кая зуб­ная боль про­дол­жа­лась. Бабы гово­рят, что если кто разу­ва­ет­ся, все­гда начи­ная с левой ноги, то у него нико­гда не будут болеть зубы; целый ряд подоб­ных пове­рьев поме­щен нами ниже в раз­ряд шуточ­ных. В чис­ло средств, кои дают­ся от зуб­ной боли с наго­во­ра­ми, помо­га­ют ино­гда по есте­ствен­ным при­чи­нам, при­над­ле­жит сле­ду­ю­щее: поло­жить на боль­ной зуб два обруб­ка круг­ло­го кореш­ка или пру­тик обык­но­вен­но­го кор­ня дикой зем­ля­ни­ки и дер­жать их стис­нув легонь­ко зубы, что­бы палоч­ки лежа­ли одна на дру­гой и не пере­ка­ты­ва­лись. Уси­лие это и одно­об­раз­ное напря­же­ние неред­ко достав­ля­ют ско­рое облег­че­ние. Иные верят что долж­но заду­шить кро­та, что­бы при­об­ре­сти силу исце­лять зуб­ную боль одним при­кос­но­ве­ни­ем руки. По опы­там моим, это не подтвердилось.

Заго­во­ры раз­но­го рода на пчел отно­сят­ся до так назы­ва­е­мо­го пче­ли­но­го зна­хар­ства, изло­жен­но­го доволь­но подроб­но у Саха­ро­ва. Но об одном пред­ме­те мож­но бы напи­сать целую кни­гу, в коей дель­ные заме­ча­ния, осно­ван­ные на мно­го­лет­нем опы­те, но уку­тан­ные в таин­ствен­ные и суе­вер­ные обря­ды, пута­лись бы попе­ре­мен­но с затей­ли­вы­ми или вовсе глу­пы­ми вымыс­ла­ми празд­но­го вооб­ра­же­ния. Есть, меж­ду про­чим, пове­рье даже о том, что мож­но делать пчел, наклав вся­кой вся­чи­ны в заку­по­рен­ную боч­ку и поста­вив ее, с извест­ны­ми обря­да­ми, на зиму в омшеник.

Весь­ма близ­ки, по зна­че­нию сво­е­му, к заго­во­рам, а часто вовсе с ними сли­ва­ют­ся и при­том не более их иссле­до­ва­ны, так назы­ва­е­мые сим­па­ти­че­ские сред­ства. Сюда же при­над­ле­жат под­вес­ки, при­вес­ки, под­вяз­ки, талис­ма­ны, аму­ле­ты, ладан­ки и проч. Суе­ве­рие об осо­бен­ном зна­че­нии и силе каж­до­го из само­цвет­ных кам­ней при­шло к нам с Восто­ка, из обла­сти поэ­зии. Конеч­но, не может насто­ять в том ника­ко­го сомне­ния, что боль­шая часть пове­рий это­го раз­ря­да так же пусты и вздор­ны, как мни­мое вол­шеб­ное дей­ствие само­цвет­ных кам­ней; но с дру­гой сто­ро­ны, нель­зя про­из­не­сти при­го­вор этот над все­ми сюда отно­ся­щи­ми­ся пове­рья­ми, хотя мы и не все­гда нахо­дим удо­вле­тво­ри­тель­ное объ­яс­не­ние загад­ки. Неко­то­рые из сих средств толь­ко по стран­но­сти сво­ей и при­чуд­ли­во­му спо­со­бу упо­треб­ле­ния при­над­ле­жат, с виду, к сим­пат­че­ским сред­ствам, меж­ду тем как самое их дей­ствие осно­вы­ва­ет­ся на дав­но извест­ных зако­нах при­ро­ды. Так, напри­мер, повяз­ки на руках и ногах от лихо­рад­ки не толь­ко при­зна­ны дей­стви­тель­ны­ми, но даже упо­треб­ля­ют­ся ино­гда вра­ча­ми. Помощь их осно­ва­на, по-види­мо­му, на зако­нах обра­ще­ния кро­ви: повяз­ки на руках и ногах оста­нав­ли­ва­ют воз­врат кро­ви к серд­цу через поверх­ност­ные кро­вя­ные жилы (вены), и кровь не может скоп­лять­ся, во вре­мя озно­ба, во внут­рен­но­стях, отче­го и про­ис­хо­дит пере­лом болез­ни. Для это­го берет­ся обык­но­вен­но крас­ная тесь­ма или гарус, кое­го девять ниток на шее слу­жат так­же предо­хра­не­ни­ем для детей от скар­ла­ти­ны и крас­ну­хи. Есть ли тут еще и свое­род­ное дей­ствие соб­ствен­но крас­но­го гару­са, кото­рый пре­иму­ще­ствен­но для сего упо­треб­ля­ет­ся в этом, конеч­но, долж­но усо­мнить­ся. Я знал чело­ве­ка, кото­рый раз­да­вал при­вес­ки от лихо­рад­ки, нашеп­ты­вая их напе­ред, и хотя они мне само­му и неко­то­рым дру­гим не помо­га­ли, но зато, под лич­ным моим наблю­де­ни­ем, мно­го раз немед­лен­но пре­кра­ща­ли болезнь, по край­ней мере, упор­ная лихо­рад­ка без вся­ких види­мых при­чин, с того же дня, как таин­ствен­ная ладан­ка была при­ве­ше­на, не воз­вра­ща­лась. Это был корень неиз­вест­но­го рас­те­ния, ука­зан­ный зна­ха­рю, по сло­вам его, одним ссыль­ным, кото­ро­му он на пути сле­до­ва­ния ока­зал какую-то услу­гу. Заме­ча­тель­но было для меня вот что: испы­тав несколь­ко раз силу это­го кореш­ка над боль­ны­ми и при­за­ду­мав­шись над ним поне­во­ле, я мог искать раз­ре­ше­ния загад­ки в одном толь­ко вооб­ра­же­нии боль­ных. Итак я взял дру­гой, пер­вый попав­ший­ся мне коре­шок и стал его при­ве­ши­вать, выда­вая за полу­чен­ный от зна­ха­ря, к лихо­ра­доч­ным. Я повто­рил это, как нахо­жу в запис­ках сво­их, на пяти раз­лич­ных боль­ных, но без вся­ко­го успе­ха; все они неохот­но и без дове­рен­но­сти доз­во­ли­ли повто­рить опыт при­вес­кою насто­я­ще­го кор­ня; после чего у двух из них лихо­рад­ка немед­лен­но отста­ла. Когда же у меня у само­го была лихо­рад­ка, то мне не помог­ла ни яич­ная плен­ка, ни при­вес­ки, хотя я брал их непо­сред­ствен­но от зна­ха­рей, испол­няя стро­го все их пред­пи­са­ния. При­вес­ка от лихо­рад­ки, нето­пы­ри, лягуш­ки и проч., веро­ят­но, дей­ству­ет наи­бо­лее посред­ством настро­ен­но­го вооб­ра­же­ния, надоб­но одо­леть обыч­ное отвра­ще­ние от этих тва­рей, и нрав­ствен­ное вол­не­ние так­же про­из­во­дит физи­че­ский пере­лом. При­вес­ка напи­сан­ных на клоч­ке бумаж­ки таин­ствен­ных слов, или абра­ка­даб­ры, или при­ем бумаж­ки этой внутрь в виде пилюль, если толь­ко лихо­рад­ка испу­га­ет­ся это­го и поки­нет боль­но­го, по всей веро­ят­но­сти, так­же обна­ру­жи­ва­ют силу свою посред­ством вооб­ра­же­ния, это­го доволь­но могу­че­го рыча­га. Не ина­че дей­ству­ют, кажет­ся ока­чи­ва­ния холод­ной водой через оглоб­лю, или в лесу через берез­ку; при­вес­ка пти­чье­го гнез­да, бечев­ки, на кото­рой удав­ле­на соба­ка; после­до­ва­тель­ный при­ем, пря­мо с реки и нато­щак, несколь­ких ложек воды, начи­ная в пер­вый день с одной; так­же при­ем замя­той в хлеб­ном мяки­ше вши; впро­чем насе­ко­мое это, как уве­ря­ют, дей­ству­ет вра­чеб­но и упо­треб­ля­ет­ся так­же для понуж­де­ния после­да, после родов. Варят так­же в моче боль­но­го три кури­ные яйца, выно­сят их, с горш­ком, в мура­вей­ник, раз­би­ва­ют и зары­ва­ют все вме­сте. Когда муравьи уни­что­жат яйца, то лихо­рад­ка долж­на про­пасть. Или боль­ной дол­жен про­но­сить несколь­ко хлеб­ных зерен в рука­ви­це, на голой ладо­ни, во вре­мя при­сту­па; потом сеют их, а когда взой­дут, боль­ной дол­жен их раз­да­вить и рас­топ­тать. Завя­зы­ва­ют в лесу над голо­вой боль­но­го два суч­ка бере­зы, при­го­ва­ри­вая: поки­нешь — отпу­щу, не поки­нешь — сама сги­нешь. Пишут на бумаж­ку абра­ка­даб­ру, извест­ным тре­уголь­ни­ком, или имя боль­но­го, молит­ву, или дру­гие таин­ствен­ные сло­ва и при­ве­ши­ва­ют к боль­но­му; или остри­га­ют воло­са и ног­ти боль­но­го, про­свер­ли­ва­ют в осине дыру, заты­ка­ют ее этим и зако­ла­чи­ва­ют камеш­ком; неча­ян­но, с молит­вой, ока­чи­ва­ют во вре­мя озно­ба водой, сажа­ют лягуш­ку за пазу­ху и проч. От судо­рог носят в кар­мане мед­ный грош, кусо­чек серы и ржа­но­го хле­ба, или заши­ва­ют в под­вяз­ку серый цвет.

XI. Симпатические средства

От лихо­рад­ки народ­ных средств вооб­ще чрез­вы­чай­но мно­го; и это пото­му имен­но, что болезнь эта, посе­ля­ясь в брюш­ной поло­сти, исце­ля­ет­ся про­ти­во­дей­стви­ем на голов­ной мозг. Зер­ни­стый перец, шубий клей, пау­ти­на, яич­ный белок и тому подоб­ные сна­до­бья не при­над­ле­жат впро­чем вовсе к сред­ствам сим­па­ти­че­ским и сила их дав­но уже при­зна­на вра­ча­ми. Болез­ни этой дано мно­же­ство назва­ний: лихо­ман­ка, тря­суч­ка, тря­са­ви­ца, кому­ха, кума­ха; ино­гда ее убла­жа­ют, вели­ча­ют лихо­ман­кой Ива­нов­ной, чтоб не оби­де­лась, или боят­ся ее назвать; на Укра­ине раз­ли­ча­ют 99 видов лихо­ра­док, смот­ря по тому, от чего она при­ки­ну­лась, назы­вая ее: пид­тын­ны­ця, если она чело­ве­ка заста­ла сон­но­го под тыном, на сырой зем­ле; вере­тен­ны­ця, если баба допря­лась до лихо­рад­ки; гно­е­вая, если напа­ла на спя­ще­го на навоз­ной куче; сте­по­ная, если на пере­но­че­вав­ше­го в поле и проч. Есть и в Рос­сии пове­рье, что лихо­ра­док 9 кры­ла­тых сестер, коих по вре­ме­нам нечи­стый спус­ка­ет с цепей. Если одна из них про­ле­том поце­лу­ет чело­ве­ка, то или губы обме­чет, или же напа­дет тря­са­ви­ца. Поки­дая одно­го боль­но­го, что­бы потря­сти дру­го­го, сест­ры эти дают каж­до­му вре­мен­ный покой. Иные мажут себе лицо сажей и пере­оде­ва­ют­ся в чужое пла­тье, что­бы лихо­рад­ка, воро­тив­шись, не узна­ла. Поэто­му и ско­рый отъ­езд в дру­гое место, как народ тол­ку­ет, ино­гда спа­са­ет от лихо­рад­ки; она поте­ря­ет чело­ве­ка и не най­дет его. От болез­ни этой, по мне­нию наро­да, спа­са­ет, меж­ду про­чим, так­же вос­ко­вой шарик, слеп­лен­ный из 12-ти кро­шек вос­ку, сня­тых в 12 раз во вре­мя чте­ния Стра­стей, от свеч­ки, кото­рая в про­дол­же­ние служ­бы зажи­га­ет­ся, как извест­но, 12 раз. От лихо­рад­ки же и вооб­ще от злых духов и пор­чи, выкап­чи­ва­ют в страст­ную пят­ни­цу крест на при­то­ло­ке и над дверь­ми у вхо­да, и при­том све­чой, при­не­сен­ной со Стра­стей. Но вот еще народ­ное сред­ство, кото­рое я испы­тал раз 30 и в чрез­вы­чай­ном дей­ствии кое­го вся­ко­му лег­ко убе­дить­ся, хотя и не так лег­ко объ­яс­нить его и добить­ся до жела­е­мо­го смыс­ла: перед при­сту­пом лихо­рад­ки, за час или более, обкла­ды­ва­ют мизи­нец левой руки, а в неко­то­рых местах боль­шой палец, внут­рен­ней пле­ной сыро­го кури­но­го яйца; кожи­ца эта вско­ре при­лип­нет плот­но и при­сы­ха­ет, а что­бы убе­речь ее, обма­ты­ва­ют палец слег­ка тря­пич­кой. От это­го сред­ства лихо­рад­ка, не все­гда, но боль­шею частью, поки­да­ет недуж­но­го. В самое то вре­мя, когда бы ей сле­до­ва­ло быть, в мизин­це появ­ля­ет­ся боль, ино­гда доволь­но жесто­кая, и начи­на­ет стре­лять вдоль лок­тя, ино­гда до само­го пле­ча. Вме­сто вто­рич­но­го при­сту­па, быва­ет опять то же, но толь­ко гораз­до сла­бее, а за тре­тьим разом все кон­че­но. Заме­чу, что по опы­там моим над самим собою и над дру­ги­ми: 1) пле­на эта не ока­зы­ва­ет ни малей­ше­го дей­ствия над здо­ро­вы­ми; 2) ино­гда и у лихо­ра­доч­ных, без явной при­чи­ны, быва­ет не дей­стви­тель­на, и тогда озноб и жар идут сво­им поряд­ком и боли в мизин­це нет; 3) или же дело при­ни­ма­ет обрат­ный ход: мизи­нец рвет и болит во вре­мя про­ме­жут­ков лихо­рад­ки, а при­сту­пы идут сво­им чере­дом, и при­том боль на это вре­мя ути­ха­ет; 4) изред­ка боль в мизин­це, в лок­те и пле­че быва­ет так силь­на, что хво­рый не в силах пере­не­сти ее и сры­ва­ет пле­ну; тогда боль исче­за­ет, а лихо­рад­ка вме­сто того появ­ля­ет­ся; 5) так­же в ред­ких слу­ча­ях, по изле­че­нии сим спо­со­бом лихо­рад­ки, мизи­нец быва­ет покрыт кро­вя­ни­ца­ми и даже обра­зу­ет­ся нарыв око­ло ног­тя, в виде ног­то­еды. Я был одна­жды сви­де­те­лем слу­чая, где весь­ма опыт­ный и уче­ный врач при­хо­дил в отча­я­нье от недей­стви­тель­но­сти хини­на и дру­гих аптеч­ных средств про­ти­ву злой лихо­рад­ки, гро­зив­шей уда­ром — а яич­ная плен­ка спас­ла боль­ную! Быв­шие это­му сви­де­те­ля­ми вра­чи, без сомне­ния, осно­ва­тель­но утвер­жда­ли, что сред­ство это не есть сим­па­ти­че­ское, а долж­но дей­ство­вать ина­че; но как имен­но и от чего, это­го досе­ле никто не мог мне объ­яс­нить. Вот при­мер тако­го явле­ния, взя­то­го из опыт­но­сти про­сто­на­ро­дья, кото­рое и не мог­ло бы, кажет­ся, заслу­жи­вать ника­кой веры; мно­же­ство разум­ни­ков гото­вы при пер­вом сло­ве закри­чать: “вздор”; но я попро­шу изве­дать дело на опы­те, а потом судить и писать при­го­вор! [Кто бы пове­рил, что дере­вян­ная дощеч­ка с тре­мя маг­ни­та­ми на одном кон­це, сво­бод­но обра­ща­ю­ща­я­ся на игле, постав­лен­ная в ком­на­те и накры­тая стек­лян­ным кол­па­ком, пока­зы­ва­ет, за пол­ча­са впе­ред, направ­ле­ние вет­ра! А меж­ду тем это вер­но, откры­то слу­чай­но и теперь зани­ма­ет всех ученых.]

Народ­но­му пове­рью, что серд­це лежит под груд­ной костью, под ложеч­кой — серд­це болит, отве­ча­ет по край­но­сти и уче­ное, латин­ское назва­ние это­го места (sevobiculum cordis); а пове­рью, что душа сидит немно­го пони­же, в желуд­ке, соот­вет­ству­ет поло­же­ние брюш­ных нерв­ных узлов, назы­ва­е­мых так­же брюш­ным моз­гом и седа­ли­щем живот­ной души. Кровь ходит, при­сту­па­ет, гово­рит про­сто­лю­дин; а уче­ный врач назы­ва­ет это кон­ге­сти­я­ми и оргасмом. Во всем этом есть смысл; мы ино­гда не пони­ма­ем наро­да, он нас; но речи его не все­гда так бес­смыс­лен­ны, как с пер­во­го взгля­да кажутся.

У лека­рок есть сим­па­ти­че­ские сред­ства от боро­да­вок: раз­ре­зать ябло­ко нит­кою, нате­реть боро­дав­ку обе­и­ми поло­вин­ка­ми, сло­жить и свя­зать их тою же нит­кою и зако­пать в навоз. Когда сгни­ет ябло­ко, тогда, гово­рят, про­па­дут и боро­дав­ки. Нати­ра­ют так­же боро­дав­ки сырым мясом или сви­ным салом и зака­пы­ва­ют его или отда­ют соба­ке; дела­ют на щепоч­ке столь­ко зару­бок, сколь­ко у чело­ве­ка боро­да­вок, при­кос­нув­шись к каж­дой соот­вет­ству­ю­щею ей заруб­кой; или вяжут на ниточ­ке, на алой шел­ко­вин­ке, узел­ки, обме­ряя каж­дую боро­дав­ку вокруг, и бро­са­ют на доро­гу; кто под­ни­мет щеп­ку эту или шел­ко­вин­ку, на того перей­дут боро­дав­ки. Во вре­мя убы­ли луны, пово­дят рукою по стене, на кото­рую пада­ет лун­ный свет, а потом погла­жи­ва­ют боро­дав­ку тою же рукою. Это повто­ря­ет­ся в про­дол­же­ние целой неде­ли, и боро­дав­ка долж­на про­пасть. Иные обво­дят паль­цем сучок в дере­вян­ной избе, куда пада­ет лун­ный свет, а потом водят по боро­дав­ке. Обмы­ва­ют так­же боро­дав­ку, три раза, дож­де­вой водой, ско­пив­шей­ся в лун­ке, ямке боль­шо­го кам­ня; иные сма­зы­ва­ют боро­дав­ку пеной или наки­пом от горя­щих сырых сос­но­вых дров.

От докуч­ли­во­го ячме­ня есть мно­же­ство сим­па­ти­че­ских средств: уко­лоть ячмень зер­ном ячме­ня и отдать его кури­це; обве­сти ячмень обру­чаль­ным коль­цом и про­чи­тать молит­ву; пода­вить ячмень коль­цом, поце­ло­вать глаз и сплю­нуть; пове­сить иглу на нит­ке перед гла­зом и смот­реть на нее. Доволь­но забав­но видеть в доме бар­ском ста­ру­ху, няню, у кото­рой весь день бол­та­ет­ся перед гла­зом игла, при­ве­шен­ная к голов­но­му плат­ку. От ячме­ня же, пер­во- или послед­не­рож­ден­ный из бра­тьев и сестер дол­жен пока­зать кукиш боль­но­му гла­зу, но что­бы нико­го при том не было; иные сове­ту­ют гово­рить при этом: ячмень, ячмень, вот тебе кукиш, что захо­чешь, то себе купишь; купи себе топо­рок, пере­се­лись попе­рек; про­го­ва­ри­вая это три­жды, про­ве­сти по ячме­ню паль­цем. От лишая есть так­же мно­го средств; наприм., взять поту с окна, или слю­ней, обве­сти сучок в бревне избы, а потом лишай, и ска­зать: ни шире, ни дале, тут тебе и быть, на сем месте тебе и пропасть.

От жел­ту­хи, берут в руки живую щуку и гля­дят на нее, поку­да она уснет. От куря­чей сле­по­ты, сидят над паром варе­ной воло­вьей пече­ни и едят ее, и это сред­ство было одоб­ря­е­мо неко­то­ры­ми вра­ча­ми; но, испы­тав его мно­го раз, во вре­мя Турец­ко­го похо­да, я одна­ко же нико­гда не видал от него помо­щи. От дет­ско­го неду­га соба­чья ста­рость, веро­ят­но, сухот­ка хреб­то­во­го моз­га, пере­пе­ка­ют ребен­ка, т. е. сажа­ют его на лопа­ту и три­жды всо­вы­ва­ют наско­ро в затоп­лен­ную печь. В труд­ных дет­ских болез­нях, где роди­те­ли отча­и­ва­ют­ся в жиз­ни ребен­ка, долж­но, по народ­но­му пове­рью, подать его нищей в окно: если она при­мет его Хри­ста ради, то он выздо­ро­ве­ет. Это, конеч­но, поэ­ти­че­ское пове­рье, без вся­ко­го дру­го­го зна­че­нья. Изгна­ние полу­нощ­ни­ка, или полу­нощ­ни­цы, семью пру­ти­ка­ми или сороч­кою ребен­ка, кото­рую меря­ют взад и впе­ред и накрест нит­кою, всу­чи­ва­ют меж­ду двух пря­дей ее и потом кла­дут под порог, что­бы народ ее топ­тал; лече­ние пере­по­ло­ха выпив­кой, — все это долж­но почи­тать бас­ня­ми, как и еле­ние косто­еды, ног­то­еды и зуб­ной боли вызо­вом, посред­ством кипят­ка, на хлеб­ный колос, каких-то воло­са­ти­ков или чер­вей; кла­дут по 3 пуч­ка ржа­ных коло­сьев по несколь­ку раз на боль­ное место и обли­ва­ют щело­ком гре­чиш­ной соло­мы. Отку­да тут взять­ся воло­сам, или воло­са­ти­кам, коих, по нашим поня­ти­ям, нет и быть не может в боль­ных чле­нах — это­го нель­зя постиг­нуть. Все это или невин­ные гре­зы, или необъ­яс­нен­ные досе­ле тай­ны, или веро­ят­нее, послед­нее убе­жи­ще бес­по­мощ­но­го отча­я­нья. Пере­по­лох (кажет­ся, непра­виль­но пишут: пере­по­лог), от пере­по­ло­шить, испу­гать почи­та­ет­ся след­стви­ем испу­га ребен­ка, кото­ро­му от пере­по­ло­ха наде­ва­ют руба­шон­ку задом напе­ред. Пере­по­лох от соба­ки почи­та­ет­ся не так опас­ным, пото­му что она выла­ет его сама же впо­след­ствии; но пере­по­лох от зло­го и мол­ча­ли­во­го гуса­ка, кинув­ше­го­ся на ребен­ка, почи­та­ет­ся несрав­нен­но опас­нее. Извест­но, что уку­ше­ние гуса­ка быва­ет ино­гда ядо­ви­то и очень дол­го не под­жи­ва­ет. Если кто поперх­нет­ся или пода­вит­ся, то сове­ту­ют класть ломоть хле­ба на темя, или тереть пере­но­сье ука­за­тель­ным паль­цем пра­вой руки. Утвер­жда­ют, что сверч­ки про­па­да­ют, если в ком­на­те пове­сить живо­го рака за клеш­ню, поку­да он нач­нет пор­тить­ся; что сим же спо­со­бом, пове­сив рака на дере­ве, мож­но согнать с него всех гусе­ниц; извест­но, что самая бли­зость сер­ных клю­чей отнюдь не доз­во­ля­ет раз­во­дить пчел; что газ, упо­треб­ля­е­мый для осве­ще­ния ком­нат, хотя бы он, по хоро­ше­му устрой­ству сна­ря­дов, не рас­про­стра­нял ни малей­ше­го запа­ха, вре­дит одна­ко же цве­там и вооб­ще рас­те­ни­ям, кои блек­нут и листья с них обва­ли­ва­ют­ся; что, сохра­няя или пере­во­зя в боч­ках и ящи­ках живых раков, надоб­но осте­ре­гать­ся встре­чи со сви­ным ста­дом; ина­че раки вне­зап­но все засы­па­ют. Все это наме­ки тако­го рода, кои долж­ны предо­сте­речь нас быть крайне осмот­ри­тель­ны­ми в при­го­во­рах сво­их. Но что­бы сверч­ки, тара­ка­ны, мыши полз­ли и бежа­ли из дому перед пожа­ром — это­му конеч­но здра­вый рас­су­док отка­зы­ва­ет­ся дать веру. Или мыши и тара­ка­ны выби­ра­лись уже вслед­ствие гари, т. е., их выку­ри­ло, а через сут­ки или более пожар вспых­нул, или же злые люди когда-нибудь вос­поль­зо­ва­лись этим пове­рьем и сожгли дом, из зло­бы, для гра­бе­жа, или про­сто для поте­хи, когда народ заме­тил, что насе­ко­мые выби­ра­ют­ся из него и что быть худу. Гово­рят, если коро­ва обню­ха­ет подой­ник, то моло­ко будет тягу­чее и лег­ко сся­дет­ся; что­бы испра­вить это, долж­но напо­ить из подой­ни­ка быка. Соле­ные огур­цы долж­но встрях­нуть в кад­ке или бочон­ке, в день Воз­дви­же­ния, тогда они луч­ше дер­жат­ся; солить же их на моло­дой месяц, как и вооб­ще об эту толь­ко пору делать все заго­тов­ле­ния впрок. Об этом обсто­я­тель­стве необ­хо­ди­мо ска­зать несколь­ко слов. Стран­но, что неко­то­рые обще­из­вест­ные исти­ны упор­но оспа­ри­ва­ют­ся или не при­зна­ют­ся уче­ны­ми наши­ми, тогда как гос­по­да уче­ные были бы обя­за­ны настав­лять народ, ука­зы­вать ему путь к истине и поль­зо­вать­ся для это­го все­ми слу­чай­ны­ми откры­ти­я­ми, пове­ряя их на опы­те и объ­яс­няя их затем умо­зре­ни­ем, кото­рое во вся­ком слу­чае тогда толь­ко стро­ит­ся не на ветер, когда ему неоспо­ри­мый опыт слу­жит осно­ва­ни­ем. Все хозяй­ки, хозя­е­ва и в осо­бен­но­сти мяс­ни­ки и солель­щи­ки в целом све­те, в Англии, Фран­ции, Бель­гии, Гер­ма­нии, заго­тов­ля­ю­щие соло­ни­ну в боль­шом коли­че­стве для фло­тов, зна­ют очень хоро­шо, что соло­ни­на, при­го­тов­лен­ная во вре­мя пол­но­лу­ния, нику­да не годит­ся и очень ско­ро пор­тит­ся. Это есть неоспо­ри­мая исти­на, кото­рую вся­кий может испы­тать на деле; он будет нака­зан за неве­рие свое и выки­нет вско­ре весь запас. Как и поче­му, это­го мы не зна­ем; но я не вижу, поче­му бы это­му не быть, когда раз­но­об­раз­ное вли­я­ние солн­ца, луны и дру­гих небес­ных тел на зем­лю нашу и ее про­из­ве­де­ния вооб­ще дав­но при­зна­но, хотя досе­ле еще удо­вле­тво­ри­тель­ным обра­зом не объ­яс­не­но. Ска­жем то же об отно­ше­ни­ях извест­но­го жен­ско­го пери­о­да к раз­ным веще­ствам, в осо­бен­но­сти же к таким, кои нахо­дят­ся в бро­же­нии; меж­ду про­чим, жен­щине в это вре­мя не долж­но под­хо­дить к бочон­ку, в коем дела­ет­ся уксус; ина­че он испор­тит­ся, не удаст­ся. То же самое гово­рят и о хлеб­ной квашне. Уве­ря­ют, что пече­ный хлеб лег­ко и ско­ро плес­не­ве­ет, в то вре­мя, когда хлеб на кор­ню цве­тет; что вино поэто­му о ту пору лег­ко пор­тит­ся и за ним нужен осо­бый над­зор; что об эту же пору пят­на крас­но­го вина, толь­ко не под­кра­шен­но­го, гораз­до лег­че вымы­ва­ют­ся из сто­ло­во­го белья, без упо­треб­ле­ния к тому осо­бых средств; что о ту пору, когда хлеб цве­тет, нель­зя белить хол­стов; сло­вом, мно­го есть в наро­де и у хозя­ек наших подоб­ных чудес на при­ме­те, и я, не сове­туя нико­му верить всем им на сло­во, не думаю, одна­ко же, что­бы было спра­вед­ли­во и бла­го­ра­зум­но отвер­гать поло­жи­тель­но все это, как неле­пость, не удо­сто­ве­рив­шись в том из мно­го­крат­но­го опыта.

К чис­лу сим­па­ти­че­ских при­ве­сок при­над­ле­жат, как упо­мя­ну­то, ладан­ки, в кои заши­ва­ют, для охра­не­ния от уро­ки, пор­чи, ладан и дру­гие вещи и сна­до­бья, ино­гда наго­во­рен­ные бумаж­ки и проч. Туда же заши­ва­ют так назы­ва­е­мую при­род­ную сороч­ку мла­ден­цев, родив­ших­ся в рубаш­ке. Слу­чай­ное обсто­я­тель­ство это, заклю­ча­ю­ще­е­ся в том, что пле­на или кожа яйца, по кре­по­сти сво­ей, ино­гда не про­ры­ва­ет­ся во вре­мя родов, а выхо­дит цель­ная, содер­жа в себе ребен­ка, почи­та­ет­ся осо­бен­ным сча­сти­ем и пред­зна­ме­ну­ет ново­рож­ден­но­му вся­ко­го рода бла­го­по­лу­чия. Смыс­лу в этом конеч­но нет и быть не может; не менее того, от это­го пове­рья про­изо­шла и пого­вор­ка о счаст­ли­вом чело­ве­ке: он родил­ся в сорочке.

XII. Приметы

В древ­ней руко­пис­ной кни­ге “Ико­но­пись”, может быть частию пере­ве­ден­ной с гре­че­ско­го, или поза­им­ство­ван­ной у гре­ков, встав­ле­ны тут и там, меж­ду опи­са­ни­я­ми поста­нов­ки, поло­же­ния и одеж­ды, любо­пыт­ные замет­ки о тай­нах живо­пи­си, вро­де сле­ду­ю­щих: “Под­зо­ло­той про­бел крас­ки тво­рить на яйцо, а яйцо бы све­жее было, жел­ток с бел­ком вме­сте сбить гораз­до, да тут заки­нуть соли, ино крас­ка некор­чит­ца, на зубу креп­ка. И пер­вое раз­бить, про­це­дить сквозь плат.”

“Вна­ча­ле тереть мяг­ко со оли­фою вох­ры, в кото­рой при­ме­шать шестую часть сури­ку. И истер­ши вло­жить в сосуд мед­ной и варить на огне и при­ба­вить малу часть ски­пи­да­ру, чтоб раза 3 или 4 вски­па­ло квер­ху, потом про­пу­сти сквозь тре­пи­цы, что­бы не было copy, а как будет варит­ца, то хотя при­ба­вить смо­лы ело­вой чистой пропускной.”

“Тра­ва на реке на бере­гу рас­тет пря­мо в воду. Цвет у нее желт, и цвет от нее отщи­пать да ссу­шить. Да каме­ди поло­жить и ента­рю при­ба­вить да сте­реть все вме­сте и месить на прес­ном моло­ке. Пиши, что хошь, будет золото.”

“Взять яйцо све­жее от кури­цы моло­душ­ки и выпу­сти из него белок чистой и поло­жи в жел­ток рту­ти и запе­ча­тать серою ело­вою и поло­жить под кури­цу, кото­рая б по три цып­лен­ка выси­жи­ва­ла, и выпа­рая взять яйцо из-под кури­цы и сме­шать спич­кою чистою и будет яко золо­то и пиши на чем хочешь, пером или кистью.”

Обра­тим­ся теперь ко вто­ро­му раз­ря­ду пове­рий, изоб­ре­тен­ных пер­во­на­чаль­но для того, что­бы застра­щать чело­ве­ка, заста­вить, мало­го и глу­по­го, околь­ным путем, делать то, чего напря­мик добить­ся от него было бы несрав­нен­но труд­нее. Эти пове­рья каж­дый маль­чиш­ка затвер­жи­ва­ет с тятей и мамой, пови­ну­ет­ся им без­от­вет­но и сле­ду­ет им без­от­чет­но. Напри­мер: не сорить, не ронять ни одной крош­ки хле­ба, ина­че будет голод и неуро­жай; дру­ги­ми сло­ва­ми: хлеб дорог, бере­ги его и ува­жай его, как нуж­ней­ший нам Божий дар. Если кто за обе­дом, не доев сво­е­го лом­тя хле­ба, возь­мет­ся за дру­гой, или отло­мит кусок от дру­го­го, то кто-нибудь из близ­ких ого­ло­да­ет или будет тер­петь нуж­ду. Это, как пове­рье, глу­по; но как пра­ви­ло житей­ское, хоро­шо и полез­но. Не макать хле­ба в соль­ни­цу, пото­му что крош­ки туда пада­ют и соль, вещь покуп­ная у мужи­ка, засо­рит­ся, не класть испе­че­ный, осо­бен­но горя­чий хлеб на гор­буш­ку, пото­му что она тогда лег­ко отста­ет и хлеб в про­ме­жут­ке этом лег­ко плес­не­ве­ет; кто ест хлеб с пле­се­нью, будет хоро­шо пла­вать; дру­ги­ми сло­ва­ми: не при­хот­ни­чай­те, дети, ешь­те спод­ряд хлеб, каков ни есть. Скор­лу­пу от выеден­ных яиц долж­но давить на мел­кие части, ина­че, если она попа­дет на воду, то русал­ки постро­ят себе из нее кораб­лик и будут пла­вать, на зло и смех кре­ще­ным людям; а если скор­лу­па оста­нет­ся на дво­ре и в ней нако­пит­ся дож­де­вая вода, да соро­ка напьет­ся, то у того, кто выки­нул скор­лу­пу, будет лихо­рад­ка. Сущ­ность дела, веро­ят­но, та, что скор­лу­па, выки­ну­тая цели­ком, пова­жи­ва­ет собак тас­кать яйца и даже учит кур и уток накле­вы­вать и выпи­вать их. Кто, не раз­би­рая постов, есть ско­ром­ное, у того будет рябая неве­ста; почи­тая боль­шим гре­хом не соблю­дать постов, ста­ри­ки выду­ма­ли остраст­ку эту для лег­ко­мыс­лен­ных ребят. Малень­ким ребя­тиш­кам гово­рят так­же в пост, что молоч­ко уле­те­ло на берез­ку, и ука­зы­ва­ют на пер­во­го весе­лень­ко­го воро­бья. Муха во щи зале­те­ла — сча­стье, при­ду­ма­но, конеч­но, для успо­ко­е­ния брюзг­ли­вых и при­хот­ли­вых. Есть и читать в одно и то же вре­мя не годит­ся; память про­гло­тишь; и вра­чи наши дают то же настав­ле­ние, под­креп­ляя его толь­ко более дель­ны­ми дово­да­ми. Сви­стать в ком­на­тах почи­та­ет­ся или гре­хом, или дур­ным пред­зна­ме­но­ва­ни­ем; веро­ят­но пото­му, что в жилом покое, где люди есть, не вся­ко­му при­я­тен свист шалу­на, кото­рый этим мно­гим доса­жда­ет; что­бы застра­щать его, гово­рят, что от это­го дом пусте­ет. Пове­рье моря­ков, что в тихую пого­ду мож­но насви­сты­вать ветер, кото­рый от сви­ста мало-пома­лу све­же­ет, долж­но отне­сти к тому, что в без­вет­рие от ску­ки и нетер­пе­ния моря­кам нече­го делать, и надо чем-нибудь поза­ба­вить­ся. Порож­ней колы­бе­ли не качать, а то дитя жить не будет; этим уни­ма­ют стар­ших балов­ней, от кото­рых и без того в тес­ной избе неку­да девать­ся. Ново­рож­ден­ную долж­но купать в белом белье, что­бы бела была и неж­на. Это недур­но при­ду­ма­но, для того, что­бы заста­вить неопрят­ную мать или мам­ку не мыть ребен­ка в гряз­ном белье, от кото­ро­го и вода вся дела­ет­ся гряз­ною; хотя мно­гие это­го не пони­ма­ют. Через порог не здо­ро­вать­ся; поссо­ришь­ся, либо дети немые будут. Невеж­ли­вость здо­ро­ва­нья через порог, не дав гостю вой­ти, про­тив­на рус­ско­му хле­бо­соль­ству; поче­му и при­ду­ма­ли остраст­ку. Нехо­ро­шо воз­вра­щать­ся, идучи от людей из дому, когда уже совсем собрал­ся, одел­ся, про­стил­ся и ушел, пото­му что это по-пусто­му тре­во­жить хозя­ев; а если что забу­дешь и воро­тишь­ся, то зна­чит ско­ро опять сви­деть­ся. Не застав­ляй при­ши­вать пуго­ви­цы на себе, или заши­вать пла­тье, кото­рое наде­то; при­шьют тебе память. Это явно выдум­ка хозя­ек наших, кото­рым весь­ма нелов­ко чинить пла­тье на нетер­пе­ли­вом супру­ге, если он не хочет раз­деть­ся и еще торо­пит. Кто сви­щет в ключ, заня­тие не для всех слу­ша­те­лей при­ят­ное, тот про­сви­щет память, поза­бу­дет, где что поло­жил. Кто сидя от без­де­лья нога­ми бол­та­ет, тот чер­та кача­ет; этим про­сто отуча­ют от дур­ной при­выч­ки. Ребен­ка до шести недель нико­му не пока­зы­вать, т. е., не рас­кры­вать и не выно­сить; ребен­ка до году не стричь, и при­том стричь в вели­кий чет­вер­ток, раз в год! и мно­гие вра­чи сове­ту­ют то же, пола­гая, что стричь ребен­ка долж­но толь­ко на вес­ну, а не когда попа­ло. Бере­мен­ной не велят заго­тов­лять белья для мла­ден­ца, а то он жить не будет [общее и повсе­мест­ное пове­рье, что встреч­ный пред­мет, осо­бен­но непри­ят­ный, име­ет вли­я­ние на роды бере­мен­ной жен­щи­ны и даже на наруж­ность ребен­ка, суще­ству­ет так­же в Рос­сии и при­том во всех сосло­ви­ях]. Это зна­чит: так как ей рабо­тать и шить тяже­ло, то ей обя­за­ны помо­гать дру­гие, а кто помо­га­ет обши­вать неве­сту, тот помо­ло­де­ет — и это при­ду­ма­но с доб­рым рас­че­том. Кто, выстриг­шись, кинет куда-нибудь воло­са, у того голо­ва будет болеть; долж­но собрать их в кучу, свер­теть и заткнуть под стреху или в тын, подаль­ше: это, при неопрят­но­сти кре­стьян наших, недур­ное пра­ви­ло; ина­че, может быть, по всей избе и по дво­ру валя­лись бы кучи обстри­жен­ных волос. Впро­чем, о пове­рьях, каса­тель­но соот­но­ше­ний раз­ных частиц, взя­тых от пло­ти нашей, к живо­му телу и об осно­ван­ных на этом чарах, — было гово­ре­но выше. Коли домо­вой завьет у лоша­ди по-сво­е­му гри­ву, то не тро­гать ее, а то он рас­сер­дит­ся и испор­тит лошадь: прав­да, кос­мы в гри­ве — это болезнь, род кол­ту­на, и если их остричь, то лошадь все­гда почти захво­ра­ет. Поря­доч­ным людям греш­но купать­ся после Ильи­на дня (20-го июля); а после Ива­на пост­но­го (29-го авгу­ста) греш­но уже вся­ко­му, даже и сорван­цу; пото­му что в кон­це июля вода дрог­нет, как гово­рит­ся, и зацве­та­ет; а в кон­це авгу­ста она холод­на и ребя­тиш­ки, набе­гав­шись напе­ред, лег­ко про­сту­жа­ют­ся. Ябло­ки греш­но есть до Спа­са, а оре­хи преж­де Воз­дви­же­нья; это осно­ва­но на том, что до сих сро­ков ябло­ки и оре­хи ред­ко вызре­ва­ют и что ребя­ти­шек труд­но удер­жать от незре­ло­го, нездо­ро­во­го лаком­ства, если не настра­щать их и не уве­рить, что это греш­но. Сло­во греш­но, в народ­ном пре­да­нии, отве­ча­ет извест­но­му табу ост­ро­ви­тян Южно­го оке­а­на и заклю­ча­ет в себе поня­тие о стро­гом запре­ще­нии, не вхо­дя в смысл, зна­че­ние и при­чи­ны его. Если кто бьет домаш­них сво­их лучи­ной, как ино­гда при­вык­ли делать злые ста­ру­хи, тот сам иссох­нет как лучи­на; недур­но, если бы все это­му свя­то вери­ли. Кто в боль­шой празд­ник про­спит заут­ре­ню, того купа­ют, бро­са­ют с раз­ма­ху в воду, или обли­ва­ют — обы­чай ста­рин­ный, запре­щен­ный даже осо­бым ука­зом 1721 года апре­ля 17-го. Вдо­ва не долж­на быть в церк­ви, когда вен­ча­ют; пото­му что в такое вре­мя вдо­ва напо­ми­на­ет моло­дым непри­ят­ное и тем нару­ша­ет общее весе­лье. Клю­чей не класть куда попа­ло на стол, ина­че вый­дет ссо­ра в доме, а класть их все­гда на опре­де­лен­ное место, в сто­роне. Это пове­рье уди­ви­тель­но полез­но и спра­вед­ли­во: как толь­ко хозяй­ка ста­нет рас­ки­ды­вать клю­чи по сто­лам, куда попа­ло, то непре­мен­но вслед за тем ста­нет искать их, обви­нять и подо­зре­вать дру­гих, и вый­дет брань и ссо­ра. Пере­би­ра­ясь на новое жилье, в ста­ром не поки­дать copy, тря­пья, череп­ков и проч. Во-пер­вых, это-де подаст повод обви­нять вас в кол­дов­стве, а во-вто­рых, и вас мож­но над этим изу­ро­чить. В сущ­но­сти же, полез­ное пове­рье это велит вся­ко­му, выби­ра­ясь из дому, выме­тать хоть сколь­ко-нибудь жилье, где дове­дет­ся вслед за тем жить дру­го­му. Коро­ва с подой­ни­ком про­да­ет­ся, а лошадь с недо­узд­ком: это долж­на быть выдум­ка деше­вых поку­па­те­лей и хозяй­ствен­ных ско­пи­до­мок, и дело вошло в обы­чай; про­дав­цу, взяв день­ги, мож­но при­дать к ско­тине такую без­дел­ку, при­том и необ­хо­ди­мую при самой покуп­ке, а поку­па­те­лю все годит­ся, как Оси­пу Хле­ста­ко­ва. Не долж­но спра­ши­вать хозяй­ку, сколь­ко у нее дой­ных коров, сколь­ко кур несет­ся, сколь­ко насе­док; это зна­чит, кажет­ся: не заботь­ся о чужом хозяй­стве. С клад­би­ща, с похо­рон, ни к кому не заез­жать; при­ве­зешь смерть в дом; или же, воз­вра­тив­шись, при­ло­жить ладо­ни три­жды к печи: это не есть пове­рье про­сто­лю­ди­на, а изоб­ре­те­ние наших ста­ру­шек, кото­рые боят­ся смер­ти и не любят об ней вспо­ми­нать. Покой­ни­ка долж­но как мож­но ско­рее снять с посте­ли и поло­жить на стол; душа его мучит­ся за каж­дое перыш­ко в перине и подуш­ке; это крайне дур­ное, бес­че­ло­веч­ное пове­рье, кото­рое при­чи­ною тому, что у нас весь­ма неред­ко чело­ве­ка еще зажи­во стас­ки­ва­ют с посте­ли и тор­мо­шат на все лады, так­же при­ду­ма­но досуж­ли­вы­ми вещу­нья­ми, коим вез­де и до все­го дело и кото­рые не могут дождать­ся часу, где до них дой­дет оче­редь рас­по­ря­жать­ся. В неко­то­рых местах бес­смыс­лен­ная и наг­лая услуж­ли­вость их дохо­дит до того, что они стас­ки­ва­ют уми­ра­ю­ще­го с одра смер­ти и торо­пят­ся обмыть и одеть его, поку­да он еще не остыл, может быть, поку­да он еще дышит. Пер­во­на­чаль­но все обы­чаи, отно­ся­щи­е­ся к этой тороп­ли­во­сти, воз­ник­ли, веро­ят­но, от жела­ния кон­чить, как мож­но ско­рее, печаль­ные обря­ды и дать оси­ро­тев­шим покой; но это упо­тре­би­ли во зло, самым непро­сти­тель­ным, бес­че­ло­веч­ным обра­зом. Пове­рье, что у греш­ни­ка анге­лы душу сквозь реб­ра выни­ма­ют, что­бы она толь­ко и доста­лась сатане, при­над­ле­жит к чис­лу вымыс­лов поэ­ти­че­ских и так­же к чис­лу суе­вер­ных остра­сток; подроб­ный рас­сказ о том, как это дела­ет­ся, может быть удер­жит мно­гих от дур­но­го поступка.

Если гости уйдут домой, после обе­да или ужи­на, преж­де, чем ска­терть сня­та со сто­ла, то жени­хи отка­жут­ся от хозяй­ских невест; у нас гово­рят, вме­сто это­го, про­сто: невеж­ли­во бежать от сто­ла, как от коры­та, и это выхо­дит на то же. Какое-то есте­ствен­ное при­ли­чие тре­бу­ет поси­деть, побла­го­да­рить хозяй­ку, дать ей вре­мя упра­вить­ся немно­го с хозяй­ством и не при­ни­мать тако­го вида, буд­то при­шел с тем толь­ко, чтоб наку­шать­ся и уйти. Раз­бить посу­ду, стек­ло во вре­мя како­го-нибудь пира или празд­не­ства, сва­дьбы, кре­стин и пр., хоро­шая при­ме­та. Без сомне­ния, это хоро­шее пове­рье сочи­не­но для того, что­бы раз­би­тая рюм­ка или ста­кан не нару­ши­ли спо­кой­ствия и удо­воль­ствия хозяй­ки, а с тем вме­сте не лиши­ли бы гостей весе­ло­го рас­по­ло­же­ния. Кто змею убьет, тому про­ща­ет­ся 40 гре­хов. Это поощ­ре­ние, конеч­но, изоб­ре­те­но баба­ми, кото­рые боят­ся змей. Кто 40 покой­ни­ков про­во­дит, тому отпус­ка­ет­ся три тяж­кие гре­ха; выдум­ка охот­ниц до кутей­ных пиру­шек. Не годит­ся про­щать­ся и ухо­дить, если у хозяй­ки не допи­та чаш­ка чаю, и точ­но, не годит­ся, мож­но обо­ждать, поку­да она ее допьет. Бабе греш­но резать или колоть пти­цу, а чет­ве­ро­но­гое живот­ное и подав­но; это дол­жен делать муж­чи­на. В этих пове­рьях обы­чай, при­ли­чие, вза­им­ные пра­ви­ла житей­ской веж­ли­во­сти соеди­ня­ют­ся в суе­ве­рии; оно застав­ля­ет народ испол­нять то, что дру­ги­ми спо­со­ба­ми труд­но было бы заве­сти. В послед­нем по мере мы видим отго­вор­ку или оправ­да­ние жен­щин, коих чув­ство про­ти­вит­ся нане­се­нию смерт­но­го уда­ра, или у коих рука не под­ни­ма­ет­ся на утку или курицу.

Обра­тим­ся к тре­тье­му раз­ря­ду пове­рьев, к таким, кои в сущ­но­сти сво­ей осно­ва­ны на опы­те, на заме­ча­ни­ях, но кото­рые при всем том к каж­до­му част­но­му слу­чаю при­ме­не­ны быть не могут, пото­му что в них есть толь­ко общий смысл. Сюда отно­сят­ся заме­ча­ния о Пого­де, об уро­жае, или так назы­ва­е­мый кален­дарь зем­ле­дель­ца. Зима без трех под­зим­ков не живет. Через 6 недель после пер­во­го сне­га с моро­зом, ста­но­вит­ся зима; в день Бла­го­ве­ще­ния и Свет­ло­го Хри­сто­ва Вос­кре­се­ния быва­ет оди­на­ко­вая пого­да; в день Алек­сея Божье­го чело­ве­ка, 17-го мар­та, раз­вер­за­ют­ся все под­зем­ные источ­ни­ки; в день Пре­по­ло­ве­ния, и в день Казан­ския Бого­ма­те­ри, 22 октяб­ря, все­гда идет дождь: в день Илии Про­ро­ка все­гда быва­ет гром — а к это­му уже досу­жие тол­ко­ва­те­ли при­бав­ля­ют: а если не будет гро­ма, то в этот год кого-нибудь убьет гро­зою или зажжет дом. Реки вскры­ва­ют­ся, когда дня быва­ет 14 часов, это пове­рье со сред­ней Вол­ги, и там оно под­хо­дит доволь­но близ­ко к истине. Если беляк-заяц рано беле­ет, и когда зай­цы с осе­ни жир­ны, когда хомяк тас­ка­ет рано боль­шие запа­сы, — то будет вне­зап­ная и холод­ная зима. Если пче­лы рано заку­по­ри­ва­ют­ся, то будет ран­няя и стро­гая зима, и наобо­рот: когда они заво­дят в дру­гой раз дет­ку, то будет про­дол­жи­тель­ная и теп­лая осень. Не знаю, до какой сте­пе­ни все эти при­ме­ты вер­ны, но нель­зя утвер­ждать, что­бы у живот­ных не было како­го-то, для нас вовсе непо­нят­но­го, пред­чув­ствия отно­си­тель­но пого­ды. Извест­но, напри­мер, вся­ко­му, что ско­ти­на глу­хо мычит перед дождем и бурей, дышит и роет зем­лю; соба­ка ску­ча­ет и ест тра­ву; пету­хи кри­чат вза­пус­ки с лягуш­ка­ми; воро­бьи и утки купа­ют­ся в пыли, на сухой зем­ле; гал­ки с кри­ком взды­ма­ют­ся высо­ко, роя­ми; ласточ­ка ширя­ет низ­ко; на море мор­ская свин­ка игра­ет, бур­ная пти­ца явля­ет­ся вне­зап­но и сколь­зит по вол­нам; на этом и осно­ва­ны живые баро­мет­ры; зеле­ная лягуш­ка, пияви­ца, рыба вьюн, пред­ве­ща­ют доволь­но вер­но пого­ду, если дер­жать их в склян­ке с водою. Неред­ко чело­век пред­чув­ству­ет вед­ро и нена­стье: мозо­ли болят, паль­цы горят, ломо­та появ­ля­ет­ся в ране­ных или уши­бен­ных чле­нах и проч. Есть люди, кои без­от­чет­но, по како­му-то тем­но­му, но вер­но­му чув­ству, уга­ды­ва­ют бли­зость кош­ки, как бы она не спря­та­лась. Если солн­це крас­но захо­дит, то на дру­гой день будет вет­ре­но; если пасолн­ца явля­ет­ся, то это на мороз. Перед нена­стьем табак льнет к кры­ше таба­кер­ки, как заме­ча­ют табач­ни­ки; перед вед­ром крыш­ка осла­бе­ва­ет. Гор­нич­ные наши зна­ют, что после дождя и перед вет­ром подуш­ки и пери­ны дела­ют­ся, как они гово­рят, лег­че, выше взду­ва­ют­ся. Таким обра­зом, рас­смат­ри­вая соб­ствен­но пове­рья, осно­ван­ные на пра­виль­ных заме­ча­ни­ях, но не все­гда вер­но при­ме­ня­е­мые, мы неволь­но опять воз­вра­ти­лись к пове­рьям сочув­ствен­ным или сим­па­ти­че­ским, как мы и впе­ред ого­во­ри­лись, ска­зав, что все при­ня­тые нами раз­ря­ды неза­мет­но друг в дру­га пере­хо­дят. Если лучи­на тре­щит, когда горит, и мечет искры, то будет нена­стье. Это доволь­но вер­но; зна­чит, лучи­на отсы­ре­ла более обык­но­вен­но­го и воз­дух вооб­ще сыр. Если кош­ка спит, под­вер­нув голо­ву под брю­хо, то это зимой на мороз, а летом к нена­стью. Сюда же при­над­ле­жат пове­рья и при­ме­ты отно­си­тель­но ожи­да­е­мо­го уро­жая, и меж­ду ними есть такие, кои достой­ны вся­ко­го вни­ма­ния; напри­мер: кре­стья­нин заме­ча­ет, как колос зацве­та­ет: сни­зу, со сре­ди­ны, или свер­ху; чем ниже, тем дешев­ле будет хлеб, а чем выше, тем доро­же. Дру­ги­ми сло­ва­ми: здо­ро­вый и обиль­ный колос все­гда дол­жен зацве­тать сни­зу; тогда мож­но наде­ять­ся уро­жая, если град не побьет и червь не поест, и тогда хлеб будет дешев; а чем выше колос зацве­та­ет, тем менее он даст, пото­му что пле­вел­ки ниже цве­та все­гда быва­ют пусты и не дают зер­на, и, ста­ло быть, тем доро­же будет хлеб. Зим­няя опо­ка на дере­вьях обе­ща­ет, как гово­рят, хоро­ший уро­жай на хлеб; уро­жай на оре­хи обе­ща­ет обиль­ную жат­ву хле­ба на гря­ду­щий год, по край­ней мере заме­че­но, что силь­ный уро­жай на оре­хи и на хлеб нико­гда не быва­ет вме­сте; что кро­ме того нико­гда не быва­ет боль­шо­го уро­жая на оре­хи два года сря­ду; ста­ло быть, при оби­лии в оре­хах, их на сле­ду­ю­щий год не будет, а веро­ят­но будет уро­жай на хлеб. Когда ряби­на силь­но цве­тет, то будет, гово­рят, уро­жай на овес; мно­го ягод на рябине пред­ве­ща­ет стро­гую зиму, может быть, если пред­по­ло­жить, что при­ро­да заго­тов­ля­ет на этот слу­чай корм для пти­цы. Посе­му и заго­тов­ля­ют тогда рябин­ный квас, сла­би­тель­ный и про­хла­ди­тель­ный, пред­ска­зы­вая на зиму вос­па­ли­тель­ные болез­ни, нераз­луч­ные со стро­гою зимою. Если день Бого­яв­ле­ния (янва­ря 6) теп­лый, то хлеб будет тем­ный, т. е. густой; если ночь звез­ди­стая, то будет мно­го ягод; а если, во вре­мя посе­ва, у жуков под брю­хом мно­го яичек (вшей), то будет уро­жай; если они на перед­них лап­ках, то долж­но сеять ранее, если на сред­них, то позд­нее, а если на зад­них, то еще поз­же. Послед­ние при­ме­ты, веро­ят­но, одна толь­ко шут­ка. На сре­до­крест­ной неде­ле вели­ко­го поста, пост пре­лом­ля­ет­ся попо­лам, пекут кре­сты, а ребя­ти­шек покры­ва­ют реше­том или кад­кой и бьют свер­ху пал­кой, чтоб слы­ша­ли и пом­ни­ли, как пост пере­ло­мил­ся попо­лам. Судя по ценам в день Ксе­нии полу­зим­ни­цы или полу­х­леб­ни­цы (янв. 24), заклю­ча­ют об уро­жае и о ценах на хлеб во весь пред­сто­я­щий год. С это­го дня оста­ет­ся ждать ново­го хле­ба столь­ко же вре­ме­ни, сколь­ко ели ста­рый. Фев­раль — широ­кие доро­ги — 4‑го мар­та Гера­си­ма Гре­чев­ни­ка. В день 40-ка муче­ни­ков, 9‑го мар­та, при­ле­та­ют соро­ки и жаво­рон­ки, поче­му и пекут 40 жаво­рон­ков. Мар­та 17-го, Алек­сия Божье­го чело­ве­ка: Алек­сея с гор пото­ки, с гор вода, а рыба со ста­ну, т. е., рыба тро­га­ет­ся с зимо­вья и трет­ся под бере­га­ми. Мар­та 19-го Хри­сан­фа и Дарий; Дарий, жел­тые про­ру­би, зама­рай про­ру­би; Мар­та 25-го, Бла­го­ве­ще­ние, если мороз, то будет мно­го огур­цов. Апре­ля 1‑го, Марии Еги­пет­ской, зажги сне­га, или заиг­рай-овраж­ки. Апре­ля 3‑го ап. Иро­ди­о­на: уставь или заставь соху, пора пахать под овес; когда заква­ка­ют лягуш­ки, то пора сеять овес; когда появят­ся кры­ла­тые муравьи, сеют хлеб. Овес сеять хоть в воду, да в пору; а рожь, обо­жди часок, да посей в песок. В вели­кий чет­вер­ток мороз, так и под кустом овес; а озимь в засе­ку не кла­дут, т. е., не верь всхо­дам с осе­ни. Сне­гу мно­го, хле­ба мно­го, гово­рит народ. Апре­ля 16-го, Ири­ны раз­рой бере­га. Апре­ля 25-го, Вели­ко­му­че­ни­ка Геор­гия выго­ня­ют ско­ти­ну. Если дождь, то в этот год скот хоро­шо пой­дет. Геор­гий везет кор­му в торо­ках, а Нико­ла (9 мая) возом. Мая 5‑го, Ири­ны рас­сад­ни­цы: сеют капу­сту. Это же вре­мя счи­та­ет­ся вет­ре­ным и пото­му удоб­ным для палов, для выжи­га­ния полей, пото­му что пал, для без­опас­но­сти, все­гда пус­ка­ет­ся по вет­ру туда, где не опас­но. Мая 13-го, муч. Гли­ке­рии, Луке­рья-комар­ни­ца, появ­ля­ют­ся кома­ры. Мая 14-го Иси­до­ра, садят огур­цы. Мая 18-го, семи дев: веют пер­вый лен. Мая 21-го Кон­стан­ти­на и Еле­ны: ран­ний лен и позд­няя пше­ни­ца. Мая 29-го, Фео­до­сии воло­ся­ни­цы: рожь коло­сит­ся. Мая 31-го, Ере­мия повесь-сете­во: т. е., кон­чай посев. Июня 13-го, Аку­ли­ны гре­чуш­ни­цы: сеют гре­чи­ху. 1‑го июля, Казан­ския Бого­ма­те­ри, луч­ший день для сбо­ра касма­хи или черв­ца, кото­рый буд­то соби­ра­ет­ся изо всей окруж­но­сти под один куст; кто най­дет его, най­дет мно­го вдруг. Июня 20, Про­ро­ка Илии: если дождь, то будет мало пожа­ров; все­гда быва­ет гром и где-нибудь уби­ва­ет чело­ве­ка. В иных местах гово­рят еще, что в этот день дана воля всем гадам и лютым зве­рям, а пото­му и нель­зя выго­нять ско­ти­ну в поле. Иные верят так­же, что в день Рож­де­ства Хри­сто­ва ско­ти­ну не долж­но выпус­кать из хле­вов. В Сте­фа­нов день поят лоша­дей через сереб­ро. Авгу­ста 1‑го, про­ис­хож­де­ние св. Древ: пер­вый Спас; мож­но есть ябло­ки. Авгу­ста 13-го, Фло­ра и Лав­ра, кон­чай посев ржи. Авгу­ста 23, св. Луп­па, моро­зом овес лупит; пер­вые утрен­ни­ки. Без воды зима не ста­нет; дожди, потом сле­ду­ют под­зим­ки, а там моро­зы, кото­рые раз­де­ля­ют­ся на Николь­ские, рож­де­ствен­ские, кре­щен­ские, афа­на­сьев­ские, стре­тен­ские, и нако­нец мар­тов­ские замо­роз­ки. Отте­пе­ли долж­ны быть: михай­лов­ские, 3‑го нояб­ря; вве­ден­ские, 21-го нояб­ря и проч. Авгу­ста 29-го, Иоан­на Пред­те­чи: не варят щей, пото­му что кочан капу­сты напо­ми­на­ет усе­чен­ную голо­ву. Сен­тяб­ря 1‑го, бабье лето, нача­ло жен­ским сель­ским рабо­там; сен­тяб­ря 14-го Воз­дви­же­ние, каф­тан с шубой сдви­нул­ся. Октяб­ря 22-го, Парас­ке­вии-льня­ни­цы; пора мять лен. Нояб­ря 26-го, Его­рий с мостом, а Нико­ла с гвоз­дем, декаб­ря 6‑го. О зим­нем пути гово­рят: либо неде­ли не доедешь до Бла­го­ве­ще­нья, либо неде­лю пере­едешь. Пер­вый проч­ный, посто­ян­ный снег выпа­да­ет ночью, а ден­ной схо­дит; это доволь­но вер­но. 12-го декаб­ря, солн­це пово­ро­ти­лось на лето, а зима на мороз. Если в день Рож­де­ства Хри­сто­ва мно­го инею, опо­ки на дере­вьях, то будет уро­жай на хлеб. В день Нау­ма, 1‑го декаб­ря, в Мало­рос­сии отда­ют детей в шко­лу, пола­гая, что они тогда более ума наберутся.

В южной Руси частью те же, частью и дру­гие пове­рья, о пого­де, уро­жае и проч., и в осо­бен­но­сти заме­ча­ет­ся игра слов или созву­чий пода­ю­щих повод к пове­рью; наприм., 23-го июня, Иоан­на Пред­те­чи, сме­ши­ва­ют с Кре­сти­те­лем и с Купа­лою язы­че­ским и назы­ва­ют день Ива­на-Купа­лы; Пан­те­лей­мо­на (27-го июня) назы­ва­ют Палий и боят­ся в этот день гро­зы; празд­ну­ют, мая 11, обнов­ле­ние Царя­гра­да, ина­че хлеб выбьет гра­дом; июня 24, Бори­са и Гле­ба, назы­ва­ют барыш день, и празд­ну­ют его для полу­че­ния во весь год бары­шей; если июля 19, в день Мак­ри­ны, ясно, то осень будет сухая, а если мок­ро, так ненаст­ная. 26- го янва­ря, Ксе­нии полу­х­леб­ни­цы или полу­зим­ни­цы, заме­ча­ют цены на хлеб: если под­ня­лись, будет дорог, если нет, то наобо­рот. Фев­ра­ля 9‑го, в день Сре­те­ния Гос­под­ня, лето встре­ча­ет­ся с зимою; коли снег метет через доро­гу, то будет позд­няя вес­на, а коли не метет, то ран­няя, и проч.

К сему же и частью к преды­ду­ще­му раз­ря­ду при­над­ле­жат и сле­ду­ю­щие пове­рья, не отно­ся­щи­е­ся до кален­да­ря зем­ле­дель­ца: если выки­нет из тру­бы, то долж­но опу­стить в нее живо­го гуся: рас­пу­стив в испу­ге кры­лья, гусь, при этом паде­нии, может ино­гда пога­сить пла­мя. Извест­ные пят­ныш­ки на лице, вро­де вес­ну­шек, появ­ля­ю­щи­е­ся вре­мен­но у жен­щин, назы­ва­ют мете­жа­ми, и гово­рят, что вне­зап­ное появ­ле­ние их есть вер­ный при­знак бере­мен­но­сти. В этом пове­рье есть исти­на; но она отнюдь не без­услов­на. Теля­ти­ну есть счи­та­ют гре­хом; веро­ят­но,- это про­изо­шло от хозяй­ских рас­сче­тов: во-пер­вых, дере­вен­ские коро­вы пере­ста­ют доить­ся без телят; во-вто­рых же, не рас­чет съесть телен­ка, из кото­ро­го через 2–3 года вый­дет пол­но­рос­лая ско­ти­на. Кро­ме того, почи­та­ют гре­хом есть голу­бей, как свя­щен­ную пти­цу; не едят зай­цев и всех вооб­ще сле­по­рож­ден­ных живот­ных и одно­ко­пыт­ча­тых, т. е., с нераз­дво­ен­ны­ми копы­та­ми, веро­ят­но, на осно­ва­нии Вет­хо­го Заве­та. Угря не едят, не при­зна­вая его рыбой; а как, по посло­ви­це, в поле и жук мясо, то раз­ре­ша­ют есть угря, когда в семи горо­дах нель­зя будет най­ти рыбы. Сома не едят, пото­му что сом чер­тов конь; рыба эта жир­на, не вкус­на и не здо­ро­ва, кро­ме пле­са, кото­рый идет в пирог. Раков не вез­де едят; ураль­ские каза­ки назы­ва­ют их водя­ны­ми сверч­ка­ми и выки­ды­ва­ют из сетей. Зато во мно­гих местах про­сто­лю­ди­ны не брез­гу­ют гра­ча­ми, гал­ка­ми и воро­на­ми; но сорок нигде не едят; а по уве­ре­нию быва­лых людей, в неко­то­рых местах Рос­сии запе­ка­ют в пиро­ги поле­вых мышей, под назва­ни­ем жит­нич­ков. Очень умно, если это дела­ет­ся; но я нигде тол­ком не мог о том доспроситься.

Ямщик, если вы нани­ма­е­те его на про­тяж­ных, ни за что не пове­зет бары­ню с кош­кой, уве­рял, что от кош­ки лоша­ди худе­ют; от таба­ку, напро­тив, по уве­ре­нию извоз­чи­ков, лоша­ди добре­ют, и пото­му табак для них кладь желан­ная. Извоз­чи­ки, с кои­ми ряди­лись для отво­за из Ром­на шер­сти и таба­ку, за про­воз послед­не­го дела­ли малень­кую уступ­ку. Если верить дру­го­му пове­рью, что чепрак из бар­со­вой кожи вре­ден для лоша­ди, то мож­но допу­стить так­же одно­род­ное вли­я­ние кош­ки; я гово­рю толь­ко, что подоб­ное дело сбы­точ­но, хотя и совсем веро­ят­но. Так напри­мер, извест­ное вли­я­ние кош­ки же на змею весь­ма заме­ча­тель­но: змея не боит­ся самой злой соба­ки, напро­тив, самая злая и сме­лая соба­ка силь­но пуга­ет­ся змей; но лишь толь­ко подой­дет к ней кош­ка, как змея мгно­вен­но свер­ты­ва­ет­ся в клу­бок и, схо­ро­нив голо­ву, лежит не смея дох­нуть, не бежит, не защи­ща­ет­ся, и кош­ка сме­ло ее гры­зет. Индюш­ки так­же закле­вы­ва­ют змей, пре­сле­дуя их с остер­ве­не­ни­ем; овцы пожи­ра­ют ядо­ви­тых таран­ту­лов, от уку­ше­ния коих дру­гие живот­ные уми­ра­ют, по край­ней мере, дол­го хворают.

Суе­ве­рие, буд­то у ско­пы ядо­ви­тые ког­ти, веро­ят­но, вышло про­сто из того, что ско­па доволь­но стран­ная пти­ца, соеди­ня­ю­щая в себе свой­ства хищ­ных и водя­ных птиц; она пита­ет­ся рыбой, хва­тая ее не клю­вом, а когтями.

Выше гово­ри­ли мы об остат­ках язы­че­ства; хри­сти­ан­ство вытес­ни­ло их из обла­сти веры, и они нашли при­ют в пове­рьях или суевериях.

Нель­зя не отне­сти сюда всех суе­вер­ных обря­дов, соеди­нен­ных у про­сто­лю­ди­нов с обря­да­ми веры; их мно­го; все пере­счи­тать труд­но. Обра­ща­ют­ся, напри­мер, в извест­ных слу­ча­ях, с молит­вою исклю­чи­тель­но к тому или дру­го­му св. угод­ни­ку, пола­гая, что тогда молит­ва будет луч­ше услы­ша­на; молят­ся от сле­по­ты — Казан­ской Бого­ма­те­ри; от глаз­ных болей — Мине Егип­тя­ни­ну, Лав­рен­тию Архи­ди­а­ко­ну, Логи­ну сот­ни­ку; от болез­ней вооб­ще, Бого­ро­ди­це Всех Скор­бя­щих; от голов­ной боли — Иоан­ну Пред­те­че; от зуб­ной боли св. Анти­пию; от лихо­рад­ки — св. Марою, так­же Фоти­нии или Васи­лию Ново­му; от гры­жи, — Арте­мию; от бес­ча­дия, — Рома­ну чудо­твор­цу, так­же св. Ипа­тию; от труд­ных родов: — Бого­ро­ди­це Фео­до­ров­ской или св. Ека­те­рине, если муж воз­не­на­ви­дит жену — св. Гурию, Само­ну и Ави­ве; о согла­сии супру­гов — св. Еван­ге­ли­стам; о здра­вии мла­ден­цев — Бого­ро­ди­це Тих­вин­ской, Симео­ну Бого­при­им­цу; от родим­ца — св. Ники­те; от оспы, Коно­ну Саврий­ско­му; о про­свя­ще­нии разу­ма на гра­мо­ту — Коз­ме и Деми­а­ну; на икон­ное писа­ние: Иоан­ну Бого­сло­ву; о сохра­не­нии от смер­ти без пока­я­ния, — св. Пал­сию; об изгна­нии лука­вых духов — св. Нифон­ту, или Маро­фу; о сохра­не­нии цело­муд­рия — Мар­ти­ми­а­ну, Иоан­ну мно­го­страд., Мои­сею Угри­ну, Фина­и­де; от запоя — Вони­фа­тию, так­же Мои­сею Мури­ну; от гро­зы — Бого­ро­ди­це Неопа­ли­мой Купи­ны, так­же Ники­те Нов­го­род­ско­му; о вед­рен­ной пого­де — св. Илии; от пото­па и беды на войне и на море — св. Нико­лаю Чудо­твор­цу; от скот­ско­го паде­жа — св. Медо­сту, так­же Вла­сию; от кон­ско­го паде­жа — св. Фло­ру и Лав­ру; о сохра­не­нии ско­та от зве­ря — св. Геор­гию; он же защит­ник девиц и покро­ви­тель сель­ских работ; об овцах, св. Мамон­ту, или св. Ана­ста­сии; о сви­ньях, — св. Васи­лию Вели­ко­му; о пче­лах — св. Зоси­ме и Сав­ва­тию; о курах — св. Коз­ме и Деми­а­ну, или св. Сер­гию; о гусях — св. муч. Ники­те; о рыбо­лов­стве — св. Ап. Пет­ру; о доб­ром сне и гре­зах — девя­ти муче­ни­кам; от вора и обид­чи­ка, Иоан­ну Вои­ну; о обре­те­нии покра­жи и бежав­ших рабах — Фео­до­ру Тиро­ну; о укро­ще­нии гне­ва чело­ве­ка — Прор. Дави­ду; от оча­ро­ва­ния — св. Кипри­а­ну и Усти­нии, — и проч.

Мно­гие из при­над­ле­жа­щих сюда пове­рьев до того тес­но свя­за­ны с народ­ною поэ­зи­ею, что насто­я­щий их источ­ник не все­гда может быть ука­зан, осо­бен­но при малых све­де­ни­ях наших о дохри­сти­ан­ском рус­ском мире, в суще­стве сво­ем так­же поэ­ти­че­ском. Сюда при­над­ле­жат обы­чаи, пове­рья и обря­ды в раз­лич­ные празд­ни­ки, столь подроб­но опи­сан­ные г. Сне­ги­ре­вым. Наприм., игры и обряд на Ива­на Купа­ла, коля­до­ва­нье на Рож­де­ство, щед­ро­ва­нье на Новый год, семик и проч. Сюда же при­над­ле­жит пове­рье, что в пят­ни­цу греш­но рабо­тать, а наши суб­бот­ни­ки, или рус­ские жиды, шаба­шат в суб­бо­ту; так­же обы­чай опа­хи­вать в пол­ночь дерев­ню, впря­гая девок в соху, что­бы изба­вить­ся от мора, от скот­ско­го паде­жа, бабы и дев­ки едут, вер­хом на поме­лах и лопа­тах, и уби­ва­ют до смер­ти первую попав­шу­ю­ся навстре­чу живую тварь; это неисто­вые вак­ха­на­лии, шабаш ведьм, где в преж­ние вре­ме­на неред­ко слу­ча­лись убий­ства, для избав­ле­ния око­лот­ка от чумы. Вме­сто того зали­ва­ют так­же в одну ночь во всей деревне огонь, а там раз­но­сят по всем дво­рам дре­вес­ный или живой огонь, добы­тый тре­ни­ем; для него устра­и­ва­ют род дере­вян­но­го точи­ла, кото­рое после хра­нят в тай­ном месте. Этим же огнем под­жи­га­ют раз­ло­жен­ное в раз­ных местах куре­во. Это сред­ство извест­но по всей южной и восточ­ной гра­ни­це Рос­сии, начи­ная с Чер­но­го моря до Китая. Есть еще иное сред­ство от паде­жа на скот: долж­но согнать с вече­ра вне­зап­но весь скот на один двор и обста­вить его стро­го кара­у­лом; с рас­све­том хозя­е­ва долж­ны сами раз­би­рать ско­ти­ну, каж­дый свой, выпус­кая ее осто­рож­но по одной из огра­ды; оста­нет­ся одна коро­ва лиш­няя, ничья: это-то и есть самая моро­вая, или коро­вья смерть, и ее долж­но взва­лить на полен­ни­цу и сжечь живьем. Эти пове­рья посте­пен­но пере­хо­дят к поэ­ти­че­ским вымыс­лам, в коих вид­на игра вооб­ра­же­ния, или дух вре­ме­ни, или про­сто ино­ска­за­ние и народ­ная поэ­зия, при­ни­ма­е­мая ныне неред­ко в пря­мом, насущ­ном смыс­ле за налич­ную моне­ту. Напри­мер: в бла­го­ве­ще­нье пти­ца гнез­да не вьет; если же она завьет гнез­до или про­спит заут­ре­ню, то у нее на вре­мя оты­ма­ют­ся кры­лья и она дела­ет­ся пешею. К послед­не­му пове­рью, веро­ят­но, пода­ли повод под­ли­ни, пти­ца, у коей пра­виль­ные перья выли­ня­ли и кото­рую тогда мож­но ловить рука­ми. В день 40-ка муче­ни­ков, 9‑го мар­та, когда пекут жаво­рон­ков, уве­ряя, что они непре­мен­но в этот день при­ле­та­ют, гово­рят так­же, что соро­ка поло­жи­ла уже 40 пало­чек в гнез­до свое. В южной Рос­сии, ласточ­ка есть пред­ста­ви­тель­ни­ца чисто­ты хри­сти­ан­ской; воро­бей же, напро­тив, пред­ста­ви­тель жидов­ства. К пове­рью, что пти­ца в бла­го­ве­ще­нье не вьет гнез­да, при­со­во­куп­ля­ют: кро­ме ока­ян­но­го воро­бья, кото­рый не зна­ет празд­ни­ка. В день Бла­го­ве­ще­нья и в Свет­лое Вос­кре­се­нье, меж­ду заут­ре­ней и ран­ней обед­ней, сол­ныш­ко от радо­сти игра­ет, в чем нетруд­но убе­дить кого угод­но, заста­вив его смот­реть пря­мо на солн­це, оно заиг­ра­ет в гла­зах. В Пет­ров день, 29-го июня, солн­це игра­ет раду­гой на вос­хо­де, то выка­зы­ва­ет­ся, то опять пря­чет­ся; в ночь Иоан­на Кре­сти­те­ля, на 6‑е янва­ря, вода в про­ру­би игра­ет и пле­щет. Если кури­ца сне­сет яйцо в Бла­го­ве­ще­нье и его под­су­нуть насед­ке, то непре­мен­но вый­дет урод. Во все вре­мя меж­ду рож­де­ством и мас­ле­ной, где целый ряд празд­ни­ков, греш­но прясть. Если дев­ка или баба шьет, рабо­та­ет в заго­ве­нье, или по празд­ни­кам, то у нее будут заусе­ни­цы и ног­то­ед. Кто в ночь роди­тель­ской суб­бо­ты, после трех­днев­но­го поста, при­дет с молит­вой на погост, тот уви­дит там тени тех, кому суж­де­но уме­реть в тече­ние года. Пове­рье это при­над­ле­жит южной Рос­сии и Укра­ине. Есть мно­го пре­да­ний о том, что испы­та­ли и виде­ли на том све­те обми­рав­шие и очнув­ши­е­ся впо­след­ствии люди: страш­ные для суе­ве­ров рас­ска­зы эти обык­но­вен­но окан­чи­ва­ют­ся тем, что трех слов нель­зя ска­зать, нель­зя выго­во­рить; это было им запре­ще­но и язык оты­ма­ет­ся при вся­кой к тому попыт­ке; а этих-де трех сло­вах и заклю­ча­ет­ся все глав­ное и суще­ствен­ное. На Укра­ине каж­дый чело­век, отго­вев, поку­па­ет вязан­ку буб­ли­ков (баран­ков) и делит ее со все­ми при­я­те­ля­ми, что­бы уви­деть­ся с ними на том све­те. При пер­вом уда­ре коло­ко­ла, во вре­мя бла­го­ве­ста, мужик не пере­кре­сти­ти­ся; за вто­рым пере­кре­стит­ся, за тре­тьим покло­нит­ся. Коли звез­да пада­ет, то это ангел за душой усоп­ше­го поле­тел; а если успе­ешь, не дав угас­нуть этой искор­ке, поже­лать чего-нибудь, то оно испол­нит­ся; анге­лы на этом пере­ле­те нико­му ни в чем не отка­зы­ва­ют. Остриг­ши ног­ти, соби­рать обрез­ки в одно место; на том све­те при­дет­ся по кру­той горе лезть и ног­ти при­го­дят­ся. Это пове­рье при­над­ле­жит рас­коль­ни­кам. Для той же при­чи­ны не велят бить кошек; они тогда снаб­дят из друж­бы сво­и­ми ког­тя­ми. Когда уби­ра­ют под венец неве­сту, то почет­ная, счаст­ли­вая супру­га долж­на ей вдеть серь­ги; тогда моло­дая будет счаст­ли­ва. Исста­ри води­лось, что брат неве­стин или дру­гой маль­чик дол­жен в про­дол­же­ние девиш­ни­ка укла­ды­вать жени­хо­вы подар­ки, на дому у жени­ха, кото­рый при­во­зит их неве­сте; маль­чик же дол­жен обуть неве­сту под венец, под­вя­зать ей под­вяз­ку и про­дать жени­ху косу ее; моло­дая, в знак покор­но­сти, разу­ва­ет моло­до­го, у кото­ро­го в сапо­гах плеть и день­ги; уда­рив жену слег­ка, он ее награж­да­ет. У кре­стьян, ново­брач­ных укла­ды­ва­ют не в жилой избе, а пустой кле­ти или дру­гом месте; сте­лют постель из сно­пов, и кла­дут имен­но 21 сноп; дарят мла­ден­ца на зубок, дарят и родиль­ни­цу, под­кла­ды­вая тай­ком день­ги под подуш­ку. Во вре­мя вен­ца кто пер­вый из ново­брач­ных сту­пит на под­но­жие, тот будет власт­во­вать; у кого све­ча длин­нее оста­ет­ся, или у чьих дру­жек, тот долее про­жи­вет; если венец, для облег­че­ния не наде­ва­ют на голо­ву неве­сты, то народ счи­та­ет такой брак недей­стви­тель­ным, неза­кон­ным, и пред­ска­зы­ва­ет беду; если же над голо­вою уро­нят венец, то и подав­но. Моло­дых ино­гда осы­па­ют день­га­ми, хме­лем и хле­бом; впро­чем, боль­шая часть сих и мно­же­ство дру­гих, сюда отно­ся­щих­ся, обы­ча­ев, не при­над­ле­жат соб­ствен­но к пове­рьям, а имен­но к обы­ча­ям и к чис­лу празд­неств. В иных местах кла­дут под порог замок, в то вре­мя, когда моло­дые идут к вен­цу, и лишь толь­ко они пере­шаг­нут порог, как вещие ста­ру­хи берут замок, запи­ра­ют его и хра­нят, а ключ заки­ды­ва­ют в реку; от это­го моло­дые будут жить хоро­шо. Если баба заспит мла­ден­ца, то он, по народ­но­му пове­рью, дела­ет­ся обо­рот­нем, или по край­ней мере не будет при­нят в чис­ло пра­вед­ни­ков. Кро­ме того, мать долж­на идти на пока­я­ние и сто­ять 3 ночи в церк­ви, очер­тив­шись кру­гом; в первую ночь бесы будут толь­ко драз­нить и казать ей мла­ден­ца; во вто­рую будут его мучить и при­гла­шать ее, что­бы она вышла из кру­га и взя­ла его; в тре­тью заму­чат его в гла­зах мате­ри до смер­ти, а сами исче­за­ют с пер­вы­ми пету­ха­ми, поки­нув труп. Мать долж­на выне­сти все это; если же она пере­шаг­нет завет­ный круг, то сама сги­нет. В ста­ри­ну роди­те­ли ино­гда скры­ва­ли крест­ное имя дитя­ти, его назы­вая вовсе иным, в уве­рен­но­сти, что чело­ве­ка нель­зя испор­тить, изу­ро­чить, не зная име­ни его. Есть изред­ка так­же обы­чай, осо­бен­но когда дети не дол­го­веч­ны, что­бы вслед за наро­див­шим­ся мла­ден­цем вый­ти на ули­цу, дать ребен­ку имя пер­во­го встреч­но­го чело­ве­ка и даже звать это­го чело­ве­ка в кумо­вья. В про­ще­ный день (вос­кре­се­нье, перед чистым поне­дель­ни­ком) дарят друг дру­га кули­чом, или огром­ным пря­ни­ком (фигу­ра), с сол­да­ти­ка­ми или надол­ба­ми по кра­ям и с чаш­кой посре­дине; такой же пря­ник везут моло­дые, на дру­гой день бра­ка, к роди­те­лям, кото­рые им кла­дут день­ги или подар­ки на пря­ник. Если смо­чит поезд сва­деб­ный, то это сча­стье, как и вооб­ще дождь озна­ча­ет бла­го­дать, оби­лие. Усоп­ших мла­ден­цев непре­мен­но под­по­я­сы­вать: во-пер­вых, для того, что­бы их на том све­те по пер­во­му взгля­ду мож­но было рас­по­знать от татар­чат и жиде­нят; во-вто­рых, что­бы малют­кам, гуляя по вер­то­гра­дам небес­ным, мож­но было соби­рать за пазу­ху вино­град. Если ребе­нок уми­ра­ет, то подать его нищен­ке Хри­ста ради в окно; коли та, ниче­го не зная, при­мет его, помо­лит­ся и поса­дит под избой, то будет жив. Затме­ния, как извест­но, пред­зна­ме­ну­ют, в гла­зах наро­да, бед­ствия, чему вери­ли невеж­ды почти во все вре­ме­на и во всех зем­лях. Явле­ния эти весь­ма при­но­рав­ли­ва­лись к собы­ти­ям насто­я­щим, буду­щим или про­шед­шим и по необы­чай­но­сти сво­ей все­гда пора­жа­ли умы наро­да и настра­и­ва­ли их на ожи­да­ние чудес или бедствий.

У рас­коль­ни­ков есть мно­го стран­ных пове­рьев, неред­ко порож­де­ния доволь­но дико­го, необуз­дан­но­го вооб­ра­же­ния, кои ино­гда осно­ва­ны на без­гра­мот­ной игре слов: кто пьет чай, отча­и­ва­ет­ся от Бога; кто пьет кофе, нала­га­ет ков на Хри­ста; хмель и табак про­из­рос­ли на моги­ле зна­ме­ни­той блуд­ни­цы, — хмель из голо­вы, а табак из чре­ва. На этом осно­ва­нии веро­ят­но хмель счи­та­ет­ся у них бла­го­род­нее таба­ка, мно­гие рас­коль­ни­ки не чуж­да­ют­ся его, тогда как таба­ку все они не тер­пят, назы­вая его смер­тель­ным гре­хом. Рас­коль­ни­ки в осо­бен­но­сти насто­я­тель­но тре­бу­ют, что­бы остри­жен­ные ног­ти класть с ними вме­сте в гроб, и даже носят обрез­ки эти в перст­нях. Зем­ля, по народ­но­му пове­рью, лежит на трех рыбах, китах или даже на четы­рех; но один из них умер, отче­го и после­до­ва­ли потоп и дру­гие пере­во­ро­ты; когда же пере­мрут они все, то после­ду­ет пре­став­ле­ние све­та. Меж­ду тем, когда киты эти, отле­жав бока, начи­на­ют оправ­лять­ся да повер­ты­вать­ся, то быва­ет трус, зем­ле­тря­се­ние. Иные, напро­тив того, утвер­жда­ют, что свет сто­ит на трех сло­нах. Преж­де нас жили на све­те воло­ты, вели­ка­ны, после нас будут пыжи­ки, т. е. кар­лы. Народ­ное пове­рье воло­там назна­ча­ет место житель­ства в воло­год­ской сто­роне; веро­ят­но это­му пода­ло повод одно толь­ко сход­ство зву­ков. Народ ожи­да­ет пре­став­ле­ния све­та непре­мен­но в одну из вели­ких суб­бот, перед Тро­и­цей. Если по тор­ной доро­ге поды­ма­ет­ся стол­бо­вой вихрь, то это чер­то­ва сва­дьба, ведь­ма с сата­ной вен­ча­ет­ся, или, по край­ней мере, возит­ся; а пото­му, если кинуть в вихорь этот нож, то он будет в кро­ви. Чума лета­ет уткой, а голо­ва и хвост у нее зме­и­ные. Не садить­ся по 13-ти чело­век за стол и не пода­вать дру­го­му соли; эти два пове­рья, как вся­ко­му извест­но, напо­ми­на­ют изме­ну Иуды. Не дарить ни ножа, ни нож­ниц, не при­ни­мать булав­ки, раз­ве уко­лоть слег­ка пере­да­те­ля, или отдать грош, т. е. купить вещи эти. Взяв от сосе­да при­вив­ку пло­до­вую, или отво­док, так­же долж­но поло­жить око­ло дере­ва копе­еч­ку, что­бы вет­ка хоро­шо при­ня­лась. Моло­дых супру­гов сажа­ют на мох­на­тую шубу, в озна­ме­но­ва­ние при­воль­ной жиз­ни; велят так­же стричь ребен­ка на шубе: богат будет; когда ребе­нок впер­вые пой­дет, то черк­нут ножом по зем­ле меж­ду ног, что и назы­ва­ет­ся пере­ре­зать путы. Если у ребен­ка дол­го зубы не режут­ся, то про­ко­лоть чер­но­му пету­ху гре­бе­шок, костя­ным или дере­вян­ным греб­нем, и кро­вью пома­зать дес­ны. Это пове­рье, при­над­ле­жа отча­сти к раз­ря­ду сим­па­ти­че­ских средств, конеч­но, при­ду­ма­но для того, что­бы успо­ко­ить встре­во­жен­ную мать, при таких обсто­я­тель­ствах, где чело­ве­че­ская помощь невоз­мож­на. Сове­ту­ют так­же наде­вать ребен­ку оже­ре­лье из рачьих жер­но­ви­нок, носить фиал­ко­вый корень и проч. Пожар от гро­зы зали­вать пар­ным моло­ком от чер­ной коро­вы. Коли чер­ная коро­ва све­че­ра впе­ре­ди ста­да идет на село, то день будет ненаст­ный, коли белая, ясный. Коли коро­ва пере­ста­нет доить­ся, то кто-нибудь из счаст­ли­вых в семье, обык­но­вен­но девуш­ка или ребе­нок, долж­ны выку­пить ее у хозяй­ки или у коров­ни­цы, за грош; коро­ва назы­ва­ет­ся с того вре­ме­ни соб­ствен­но­стью поку­па­те­ля и будет опять доить­ся. Коли коро­ва доит­ся с кро­вью, что меж­ду про­чим слу­ча­ет­ся-де отто­го, когда под брю­хом у нее про­ле­тит невзна­чай ласточ­ка, то подо­ить ее сквозь обру­чаль­ное колеч­ко хозяй­ки; ласточ­ка же про­ле­та­ет под коро­вой в нака­за­ние за то, когда кто разо­рит у нее гнез­до. Что­бы пре­ду­пре­дить пор­чу сва­дьбы от недоб­ро­го кудес­ни­ка, кото­рый-де не толь­ко сде­ла­ет, что кони не пой­дут со дво­ра, но, пожа­луй, обо­ро­тит и гостей и моло­дых в вол­ков, все гости и поез­жане опо­я­сы­ва­ют­ся, сверх руба­хи, вяза­ным, а не пле­те­ным, пояс­ком, в кото­ром тьма узел­ков. Кол­дун ниче­го не может сде­лать, не раз­вя­зав спер­ва всех узел­ков, или не сняв с чело­ве­ка такой поя­сок. Кре­стьяне рас­ска­зы­ва­ют, что такие обо­рот­ни, т. е., вол­ки, быв­шие когда-то сва­деб­ны­ми гостя­ми, попа­да­ют­ся; если подоб­но­го зве­ря убьешь, то на нем, к край­не­му удив­ле­нию всех кре­ще­ных людей, най­дешь под шку­рой крас­ную руба­ху, — но толь­ко без опо­яс­ки! Так доро­го мож­но попла­тить­ся ино­гда за неболь­шую оплош­ность! Есть пове­рье, что ворон купа­ет дете­ны­шей сво­их в вели­кий чет­вер­ток, и при­но­сит для это­го воду в гнез­до свое в выеден­ном яйце. Ворон, воро­на, грач, сыч, сова, филин, пугач, ино­гда так­же соро­ка и кукуш­ка, — почи­та­ют­ся зло­ве­щи­ми пти­ца­ми, и при­том не толь­ко у нас, но почти повсю­ду. Если ворон и филин кри­чат, сидя на кров­ле, то в доме быть покой­ни­ку. Ноч­ные пти­цы полу­чи­ли про­зва­ние зло­ве­щих, конеч­но, за дикий, непри­ят­ный крик, кото­рый, сре­ди глу­хой ночи, ино­гда чрез­вы­чай­но непри­я­тен; так наприм., пугач, боль­шой лес­ной филин, завы­ва­ет точ­но как чело­век, зову­щий отча­ян­но на помощь; а ино­гда, как ребе­нок; ино­гда хохо­чет, сто­нет или ржет. Нет сомне­ния, что пуга­чу надоб­но при­нять на свой счет боль­шую часть того, что рас­ска­зы­ва­ют о лешем. Суе­ве­ры носят при себе ког­ти фили­на, что­бы отвра­тить от себя зло. Ворон, воро­на, соро­ка, грач, веро­ят­но, попа­ли в этот раз­ряд, как полу­хищ­ные, жад­ные к пада­ли и до нестер­пи­мо­сти крик­ли­вые, вещу­ньи. Ино­гда зага­ды­ва­ют, сколь­ко лет кому жить, и счи­та­ют, сколь­ко раз кукуш­ка кукук­нет. Отче­го вооб­ще пти­ца, зале­тев­шая неча­ян­но в покои, осо­бен­но воро­бей, пред­зна­ме­ну­ет бед­ствие, смерть в доме и проч., это­го объ­яс­нить не уме­ем; но птич­ка, зале­тев­шая в чистом поле пря­мо в руки, а рав­но и гнез­до, сви­тое где-нибудь в доме, быва­ет, как дума­ют, к доб­ру. Не велят бра­нить пой­ман­но­го сома, хотя это для рыба­ков не наход­ка, стра­щая тем, что водя­ной черт за такую брань ото­мстит. Ласточ­ку, голу­бя, пига­ли­цу и синич­ку, по мне­нию наро­да, бить греш­но, за это быва­ет падеж на скот. Есть еще пове­рье, что если соба­ки ночью воют или когда они роют норы, то будет в доме покой­ник. Мно­го раз уве­ря­ли тут и там люди, что соба­ки, лоша­ди или дру­гая домаш­няя ско­ти­на пред­чув­ство­ва­ли, преду­га­ды­ва­ли смерть хозя­и­на, и что живот­ные пока­зы­ва­ли это воем, мыча­ньем, ржа­ньем, ноч­ным топо­том, необы­чай­ною пуг­ли­во­стью, стра­хом и проч. Там, где подоб­ное пред­чув­ствие отно­сит­ся до вне­зап­ной, насиль­ствен­ной, смер­ти, оно во вся­ком слу­чае необъ­яс­ни­мо, а пото­му уже слиш­ком неве­ро­ят­но; но нель­зя оспа­ри­вать воз­мож­но­сти того, что­бы какое-либо живот­ное не мог­ло чув­ство­вать, не знаю каким чутьем или чув­ством, неви­ди­мой для нас пере­ме­ны, про­ис­шед­шей с таким чело­ве­ком, кото­рый по состо­я­нию сво­е­го здо­ро­вья не может про­жить более извест­но­го и весь­ма корот­ко­го сро­ка, кото­рый обре­чен уже тле­нью, носит в себе ничем не уто­ли­мый заро­дыш смер­ти, и поэто­му само­му, может быть, в испа­рине сво­ей, или Бог весть как и где, пред­став­ля­ет для неко­то­ро­го рода живот­ных нечто осо­бен­ное и непри­ят­ное. Я не утвер­ждаю все­го это­го; я толь­ко не отвер­гаю такую воз­мож­ность. Опыт­ные вра­чи, фельд­ше­ра, сидел­ки и хожал­ки видят ино­гда по пер­во­му взгля­ду на боль­но­го, что его спа­сти нель­зя. Иные утвер­жда­ют даже, что слы­шут это чутьем, по испа­рине; поче­му же дру­гое суще­ство, или живот­ное, не может видеть или слы­шать то же самое, но толь­ко еще горазд ранее, может быть, нака­нуне, или даже несколь­ки­ми дня­ми преж­де нас? Как объ­яс­нить себе чутье, кото­рое без­оши­боч­но ука­зы­ва­ет соба­ке, что на таком-то месте про­бе­жал заяц, при­чем соба­ка еще зна­ет, до какой сте­пе­ни след этот свеж, и что все­го муд­ре­нее, в какую сто­ро­ну заяц про­бе­жал, взад или вперед?

Есть чисто шуточ­ные пове­рья, или луч­ше ска­зать, про­сто, шут­ки, в кои одна­ко же иные свя­то верят; наприм., когда сто­ят жесто­кие моро­зы, то долж­но с вече­ра насчи­тать 12 лысых, поимен­но, назвав послед­ним само­го лысо­го, у кото­ро­го голо­ва как ладонь, от бро­вей до затыл­ка: на нем мороз лоп­нет. Когда в бане моют бар­чон­ка, то при­го­ва­ри­ва­ют: Шла баба из-за морья, нес­ла кузов здо­ро­вья; тому, сему кусо­чек, тебе весь кузо­во­чек; а когда ока­чи­ва­ют водой: С гого­ля (гуся) вода, с тебя худо­ба; вода б кни­зу, а сам бы ты квер­ху; соро­ке б тонеть, а тебе бы тол­стеть, и проч. Девиц умы­ва­ют с сереб­ра, чтоб была девуш­ка бела и бога­та; это назы­ва­ет­ся умыть­ся водой, в кото­рую, при пер­вой весен­ней гро­зе, бро­ше­на сереб­ря­ная лож­ка. Чтоб быть белой и чистой, девуш­ки моют­ся так­же пер­вым сне­гом, с кров­ли бани. Если все девоч­ки родят­ся, то в этот год вой­ны не будет; если ребе­нок напе­ред ста­нет гово­рить папа, а так­же если мла­де­нец родил­ся с косич­кой, то вслед за ним родит­ся сын; а если заго­во­рит мама, то дочь. Сидеть меж­ду двух сестер или бра­тьев, зна­чит вско­ре женить­ся, или замуж вый­ти. Пра­вая ладонь чешет­ся — отда­вать день­ги, левая — полу­чать; локоть чешет­ся — на новом месте спать; пере­но­сье чешет­ся — о мерт­вом слы­шать; кто щекот­лив, тот и рев­нив; за пер­вым веш­ним гро­мом выбе­жать умыть­ся дож­де­вой водой, с золо­тым коль­цом на паль­це, или ухва­тить­ся за кар­ман, в кото­ром день­ги, что дела­ют так­же, уви­дав моло­дой месяц, и ска­зать, при день­гах! — богат будешь. Если зер­ка­ло под­нять над голо­вой, так, чтоб в нем отра­зил­ся моло­дой месяц, то уви­дишь столь­ко лун, сколь­ко луне дней. Эта шут­ка осно­ва­на на том, что при таком кос­вен­ном отра­же­нии месяц в зер­ка­ле точ­но дво­ит и, пожа­луй, ино­гда семе­рит. Если воло­сок из рес­ниц выва­лит­ся, поло­жить его за пазу­ху, будет пода­рок. У кого ред­кие зубы, не будет дол­го жить. Если забыв­шись ляжешь спать в одном чул­ке, то при­е­дет тот, кого ждешь. Если булав­ку на полу уви­дишь к себе голов­кой, то это хоро­шо, а к себе остри­ем, худо. Если бро­ви свер­бят, будешь гля­деть на пот­ных лоша­дей, т. е., при­ни­мать гостя; выщерб­лен­ные день­ги обе­ща­ют при­быль, и поэто­му их долж­но хра­нить в кошель­ке. Когда у детей пада­ют зубы, то велят стать тылом к печи, заки­нуть зуб через себя и ска­зать: мыш­ка, мыш­ка! на тебе костя­ной зуб, а мне дай желез­ный; или: на тебе репя­ной зуб, а мне костя­ной. Смеш­ное и глу­пое пове­рье, что ико­та есть бесе­да души с небом веро­ят­но так­же было сна­ча­ла неумест­ной шут­кой; кому ика­ет­ся лег­ко, того доб­ром поми­на­ют, а при тяже­лой ико­те, за гла­за бра­нят. Когда лошадь доро­гой рас­пря­жет­ся, то что-нибудь дома нездо­ро­во, либо жена изме­ни­ла, если сам хозя­ин в доро­ге. Если мышь попор­тит часть све­же­го това­ра, то куп­цы уте­ша­ют­ся тем, что товар от это­го ско­ро и хоро­шо с рук пой­дет. Если кто в бесе­де скре­стит неза­мет­но ноги, нога на ногу, то от это­го после­ду­ет все­об­щее мол­ча­ние. Если кто плю­нет себе на пла­тье, то это озна­ча­ет, что ско­ро будет обно­ва. В новый год долж­но надеть обнов­ку; тогда их мно­го будет в тече­ние года. Дру­гие тол­ку­ют, что плю­нуть на себя, зна­чит тер­петь напрас­ли­ну. Кто уще­мит пла­тье в две­рях, выхо­дя из дому, тому ско­ро в этот же дом воз­вра­тить­ся. Если из вязан­ки дров выва­лит­ся поле­но, то будут гости. Кто поперх­нет­ся в раз­го­во­ре, тот хотел соврать; кто поперх­нет­ся пер­вым глот­ком, к тому спе­шит обе­ден­ный гость. Обно­ву пред­ве­ща­ет и то, когда соба­ка, став перед кем, потя­нет­ся. Если уши горят, то заглаз­но над тобой изде­ва­ют­ся; если в ушах зве­нит, то зага­ды­ва­ют что-нибудь и спра­ши­ва­ют: в кото­ром ухе? когда отга­да­ют, то зага­дан­ное сбу­дет­ся. Если в бесе­де чих­нешь, то это под­креп­ля­ет исти­ну того, что гово­рит­ся. Кро­ме того, иные гово­рят, что чих­нуть в вос­кре­се­нье, зна­чит в гостях будешь; в поне­дель­ник, при­быль будет; во втор­ник — долж­ни­ки надо­едят; в сре­ду, ста­нут хва­лить; в чет­верг, будешь сер­дить­ся; в пяток, пись­ма или неча­ян­ная встре­ча; в суб­бо­ту, о покой­ни­ке слы­шать. Если у жен­щи­ны, при оде­ва­нии юбки, подол слу­чай­но загнет­ся, то пред­ска­зы­ва­ют ей роды. Если каша или пирог-баба поды­мет­ся из горш­ка и накло­нит­ся в печь, то к доб­ру; если же из печи, то к худу. Если куз­не­чик кует в доме, то иные уве­ря­ют, что он выжи­ва­ет из дому. Счаст­ли­вый сын похо­дит на мать, а счаст­ли­вая дочь на отца. Само­вар игра­ет, гостей зазы­ва­ет, кто мимо пой­дет, зай­дет. Невзна­чай све­чу пога­сить — неждан­ный гость. Була­воч­ка из наря­да моло­дой хра­нит­ся подру­га­ми и обе­ща­ет сча­стье, а девуш­ке ско­рое заму­же­ство. Све­ча гриб­ком наго­ре­ла — будет пись­мо, и с той сто­ро­ны, куда навис­ла. Если шут­ка эта не в свя­зи с пове­рья­ми о ведь­ме, то она про­сто при­ду­ма­на для поте­хи; но я знал поме­щиц, кои чита­ли Сю и Зан­да, а стро­го при­дер­жи­ва­лись поме­ла и кочер­ги. Кто неве­сел, с утра брюз­жит, встал левой ногой с посте­ли. Кто утрет лицо пер­вым яич­ком рябень­кой кури­цы, у того не будет вес­ну­шек. Руки горят — бить будешь; руки сты­нут — кто-нибудь тебя зло­сло­вит; если муж­чи­на бело­руч­ка, то неве­сте его не быть кра­са­ви­цей; наго­ре­ла све­ча — дол­го­но­сая неве­ста; кош­ка умы­ва­ет­ся, соро­ка у поро­га ска­чет, само­вар поет, поле­но дров из бере­ме­ни пова­лит­ся, неча­ян­но све­чу пога­сить, все это зна­чит: будут неждан­ные гости. Теп­лая или холод­ная лапа у кош­ки озна­ча­ет доб­рых или недоб­рых гостей. Чулок или рубаш­ку наизнан­ку надеть, поте­рять под­вяз­ку, остег­нуть­ся пугов­кой — пьян или бит будешь. Не стро­ить ново­го дома под ста­рость, не шить обно­вы, в осо­бен­но­сти белья, ина­че ско­ро умрешь; эти пове­рья, может быть, частью при­ду­ма­ны наслед­ни­ка­ми, что­бы удер­жать ста­ри­ков от без­рас­суд­но­го мотов­ства, а может быть, воз­ник­ли и отто­го, что, зате­вая житей­ское, ста­ри­ку и ста­руш­ке поне­во­ле при­хо­дит в голо­ву близ­кий конец их, а это, для мно­гих, вос­по­ми­на­ние непри­ят­ное. Кро­ме того, весь­ма неред­ко слу­ча­ет­ся, что, зате­яв под ста­рость обши­вать­ся и стро­ить­ся, чело­век уми­ра­ет, не покон­чив дела, и это в таких слу­ча­ях слу­жит под­твер­жде­ни­ем суе­ве­рью. Я знал в Москве ста­руш­ку, бога­тую вель­мо­жу про­шло­го века; она уже лет 20 не шила на себя белья, ни за что не согла­ша­лась к это­му, счи­та­ла вся­ко­го, кто ей о том гово­рит, смерт­ным вра­гом сво­им, и ходи­ла в таком белье, на кото­ром, кро­ме под­нов­ля­е­мых по вре­ме­нам запла­ток, не оста­ва­лось ров­но ничего.

XIII. Басни, притчи и сказки

Поэ­ти­че­ские пове­рья пере­хо­дят непо­сред­ствен­но в бас­ни, прит­чи или ино­ска­за­ния; не менее того, по неве­же­ству ино­гда при­ни­ма­ют­ся в пря­мом смыс­ле и мно­гие верят сле­по тому, что при­ду­ма­но было для одной заба­вы. К это­му чис­лу при­над­ле­жат: пове­рье о том, что мед­ве­ди были неко­гда людь­ми, к чему конеч­но пода­ла повод спо­соб­ность мед­ве­дя ходить на двух ногах и поступь его, всей плюс­ной, по-чело­ве­чьи; люди эти жили в лесу, ни с кем не зна­лись и были не хле­бо­соль­ны, не госте­при­им­ны. Одна­жды зашел к ним какой-то бла­го­че­сти­вый ста­рец, пост­ник и сухо­ядец, и посту­чав­шись тщет­но спод­ряд у всех ворот про­шел все село из края в край, отряс прах с ног сво­их и про­клял недоб­рых хозя­ев, велев им жить отныне в бер­ло­гах. Соба­ка, по такой же сказ­ке, так­же была чело­ве­ком; но обра­ще­на в пса за обжор­ли­вость свою. Пче­ла про­си­ла себе смер­то­нос­ное для чело­ве­ка жало; оно дано ей, но толь­ко с обрат­ным усло­ви­ем: оно смер­то­нос­но для нее же самой. Извест­ный древ­ний муд­рец, началь­ство­вав­ший все­ми живот­ны­ми, послал воро­ну, кото­рая слу­чи­лась у него на вестях, что­бы она при­ве­ла луч­ше­го пев­че­го: ста­ри­ку хоте­лось уснуть под слад­кие пес­ни. Но он уснул, не дождав­шись песен, и проснул­ся в испу­ге от страш­но­го кар­ка­нья; воро­на при­ве­ла ему целое гнез­до воро­нен­ков, изви­ня­ясь тем, что луч­ших пев­чих нель­зя было сыс­кать во всей под­не­бес­ной. Есть даже несколь­ко длин­ных и доволь­но склад­ных ска­зок, при­над­ле­жа­щих сюда же, как напр., сказ­ка о Геор­гии храб­ром и о вол­ке; Езо­по­ва бас­ня о куре и лисе, кото­рая извест­на едва ли не у всех наро­дов; рав­но и сказ­ка о Лисе Пат­ри­ке­евне, кото­рая моро­чит вол­ка, мед­ве­дя и мно­гих дру­гих живот­ных, про­мыш­ляя на их счет. Эта заме­ча­тель­ная сказ­ка, отыс­кан­ная в древ­них руко­пи­сях на фран­цуз­ском и немец­ком язы­ках, живет доныне в пре­да­ни­ях всех почти евро­пей­ских наро­дов и пере­ска­зы­ва­ет­ся меж­ду про­чим так­же у нас, на Руси и на Укра­ине, с неболь­ши­ми толь­ко отме­на­ми про­тив той, кото­рую обра­бо­тал Гете.

Есть пове­рье или рас­сказ о том, что озна­ча­ют види­мые на луне пят­на: туда поса­же­ны навсе­гда бра­то­убий­ца и жерт­ва его, в том самом поло­же­нии, как пре­ступ­ле­ние было совер­ше­но: и вооб­ра­же­ние наро­да видит на луне двух людей, из коих одни зака­лы­ва­ет дру­го­го вила­ми. Дру­гие уве­ря­ют, что это Каин и Авель.

О ласточ­ках гово­рят, что они чири­ка­ньем сво­им предо­сте­ре­га­ли Спа­си­те­ля от пре­сле­до­ва­те­лей Его, а воро­бьи про­да­ли Его, кри­ча: жив, жив, за что у воро­бьев ноги свя­за­ны неви­ди­мы­ми пута­ми и пти­ца эта не может пере­сту­пать, а толь­ко пры­гать. Есть так­же пре­да­ние, что ласточ­ки кра­ли у рим­лян гвоз­ди, кои­ми рас­пи­на­ли Хри­ста, а воро­бьи отыс­ки­ва­ли их и опять при­но­си­ли. Поэто­му ласто­чек, по народ­но­му мне­нию, греш­но бить или разо­рять их гнезда.

О гро­ме гово­рят, что это Илья про­рок ездит по небу в огнен­ной колес­ни­це, пора­жая стре­лою диа­во­ла, а тот пря­чет­ся за людей. Суе­ве­рие это под­твер­жда­ет­ся частью нахо­ди­мы­ми в пес­ча­ных местах гро­мо­вы­ми стре­ла­ми, похо­жи­ми с виду на мине­рал, извест­ный под назва­ни­ем чер­тов палец. Дело в том, что от уда­ра мол­нии в песок дей­стви­тель­но он сплав­ля­ет­ся, в виде суч­ко­ва­тых сосу­лек. Стре­лы эти меж­ду про­чим ока­чи­ва­ют­ся водой, коею поят боль­ных, от колотья.

Зер­ка­ло, как див­ная для про­сто­лю­ди­на вещь, пода­ло рас­коль­ни­кам повод к осо­бой сказ­ке: какой-то пустын­ник, не усто­яв про­ти­ву соблаз­на диа­во­ла, воз­меч­тал о себе столь неле­по, что взду­мал сва­тать­ся на какой-то цар­ской доче­ри. Царев­на, по деви­чьим при­чу­дам, отве­ча­ла: если он доста­нет мне ту вещь, кото­рую по все­му цар­ству не мог­ли най­ти, вещь, в кото­рую бы я мог­ла видеть себя чище чем в воде, то вый­ду за него. Пустын­ник пошел ста­рать­ся и наткнул­ся путем на порож­нюю избуш­ку, в кото­рой черт ото­звал­ся ему, ска­зав, что попал в руко­мой­ник, заперт и заго­во­рен в нем каким-то ста­ри­ком, и что готов отслу­жить какую угод­но служ­бу тому, кто его выпу­стит. Поря­див­шись с ним на ту затей­ли­вую вещь, кото­рую тре­бо­ва­ла царев­на, пустын­ник снял дере­вян­ный крест, кото­рым накрыт был гли­ня­ный вися­чий руко­мой­ник; черт выско­чил, встрях­нул­ся, сде­лал и подал ста­ри­ку зер­ка­ло, кото­рое этот отнес царевне. По сло­вам неко­то­рых, он женил­ся на ней, но был нака­зан тем, что видел всю­ду двой­ни­ка сво­е­го, кото­рый не давал ему ни днем, ни ночью покоя и заму­чил его до смер­ти; а по сло­вам дру­гих, ста­рик пока­ял­ся до сва­дьбы, сми­рил­ся и ушел навсе­гда опять в пусты­ню. По сей при­чине у рас­коль­ни­ков и поныне зер­ка­ло есть вещь запре­щен­ная, создан­ная дьяволом.

В местах, где есть мамон­то­вые кости, жите­ли не зна­ют и не могут постиг­нуть, что­бы это были остат­ки допо­топ­но­го живот­но­го; а пото­му и сло­жи­ли повесть о под­зем­ном слоне, кото­рый живет и роет­ся все­гда под зем­лей как крот, нико­гда не выхо­дит нару­жу, а толь­ко по смер­ти сво­ей слу­чай­но попа­да­ет­ся, пото­му что зем­ля изры­га­ет кости его. Пре­да­ние о воло­тах или вели­ка­нах и о нахо­ди­мых костях их, без вся­ко­го сомне­ния, так­же осно­ва­но на иско­па­е­мых костях раз­лич­ных животных.

Беда не по лесу ходит, по людям, а как пой­дет беда, рас­тво­ряй воро­та, нико­гда-де одной бедой не кон­чит­ся. Это пове­рье осно­ва­но на слу­чай­но­стях, слу­жив­ших пово­дом к изоб­ре­те­нию его. Но есть кро­ме того поэ­ти­че­ское пове­рье в бедо­ви­ков, несчаст­ных на все руки, или бедо­ку­ров; к чему бы такой чело­век ни при­кос­нул­ся, от это­го ожи­да­ют толь­ко худо­го; его жале­ют, его не хотят оби­деть, но всяк сам себе бли­же, и бед­ня­ка не менее того выпро­ва­жи­ва­ют за порог, если он куда зай­дет, не дер­жат в одной рабо­чей арте­ли, не дают нику­да при­ткнуть­ся, даже не сме­ют подать помо­щи, опа­са­ясь вре­да для себя и для дру­гих. Жал­кое заблуж­де­ние это так упор­но, что его ино­гда ничем нель­зя победить.

При­вя­зан­ность к пра­де­дов­ским обы­ча­ям, от коих так труд­но отстать наро­ду, и страсть рядить­ся и кра­со­вать­ся, пода­ва­ли в купе­че­ском сосло­вии нашем повод к забав­ным явле­ни­ям: так напр., куп­чи­ха, не усто­яв­шая про­ти­ву иску­ше­ния оде­вать­ся зажи­во в немец­кое пла­тье, успо­ка­и­ва­ла совесть свою заве­ща­ни­ем, что­бы ее похо­ро­ни­ли в рус­ском сарафане.

В чис­ле ска­зок о нечи­стом нахо­дим так­же опре­де­ле­ние раз­ли­чия меж­ду мно­ги­ми име­но­ва­ни­я­ми его: черт сму­ща­ет, бес под­стре­ка­ет, дья­вол нудит, сата­на тво­рит лжи­вые чуде­са, для соблазна.

Есть сказ­ка о бла­жен­ных ост­ро­вах Мака­ий­ских, где сыто­вые реки, кисель­ные бере­га, или молоч­ные реки, медо­вые бере­га; дев­ка вый­дет, одним кон­цом коро­мыс­ла уда­рит, гото­вый холст поде­нет; дру­гим зачерп­нет, нит­ки жем­чу­гу вытя­нет; сто­ит там и бере­за золо­тые сучья; и коро­ва, на одном рогу баня, на дру­гом котел; олень с фини­ко­вым дере­вом на лбу, и пти­ца сирин, ина­че рай­ская, перья непо­сти­жи­мой кра­со­ты, пение оба­я­тель­ное, лик чело­ве­че­ский, и пр.

Пове­рье о нераз­мен­ном или неиз­вод­ном руб­ле, кото­рый мож­но достать у нечи­сто­го, про­дав ему на пере­крест­ке в пол­ночь жаре­но­го в перьях гуса­ка, рас­ска­зы­ва­ет­ся раз­лич­ным обра­зом и при­над­ле­жит к тем же ска­зоч­ным вымыс­лам, при­ни­ма­е­мым тут и там за налич­ную моне­ту, и так­же рас­про­стра­не­но у раз­лич­ных наро­дов, напр., в Германии.

В чис­ле так назы­ва­е­мых лубоч­ных кар­тин, кото­рые ныне уже начи­на­ют делать­ся ред­ко­стью и без цен­зу­ры не печа­та­ют­ся, есть, кро­ме изоб­ра­же­ния помя­ну­то­го сири­на, извест­ная кос­мо­гра­фия, где рас­пи­са­ны все бас­но­слов­ные, ска­зоч­ные стра­ны, люди с песьи­ми голо­ва­ми, бла­жен­ные ост­ро­ва Мака­рий­ские и мно­го дру­гих чудес. Об этом листе была пом­нит­ся когда-то ста­тья в “Теле­гра­фе”. На дру­гом листе нахо­дим мы изоб­ра­же­ние людей див­ных или диких, най­ден­ных Алек­сан­дром Маке­дон­ским внут­ри гор Рифей­ских: это люди одно­но­гие, трех­ру­кие, одно­гла­зые, дву­но­сые и пр. Все они выхо­дят навстре­чу герою-побе­ди­те­лю, кое­му пред­ше­ству­ет пеший рат­ник в пол­ном вооружении.

Всем извест­но доволь­но зага­доч­ное явле­ние, что в Москве нет сорок; народ­ное пове­рье изгна­ло их за 40 верст из Моск­вы; но они есть гораз­до бли­же, хотя, сколь­ко мне извест­но, никто не видал, что­бы соро­ка зале­та­ла в самую Моск­ву. На это сло­же­но несколь­ко поэ­ти­че­ских ска­зок; Москва осно­ва­на на том месте, где убит боярин Куч­ка; его пре­да­ла соро­ка неумест­ным стре­ко­та­ньем сво­им, когда он спря­тал­ся под кустом; он ее про­клял уми­рая и соро­ки исчез­ли отту­да навсе­гда. Дру­гие гово­рят, что соро­ка унес­ла с окна послед­ний кусок сыра у одно­го стар­ца, угод­но­го небе­сам; он ее про­клял за это и изгнал из округа.

Тре­тьи ска­зы­ва­ют, и это пре­да­ние сохра­ни­лось в народ­ных пес­нях, что Марин­ка Мни­шек, будучи ведь­мой, пере­ки­ну­лась в соро­ку, когда при­шлось ей худо, и выле­те­ла из окна тере­ма сво­е­го; за это соро­ка была про­кля­та в то вре­мя и не сме­ет явить­ся в Москву.

Есть еще доволь­но слож­ное и ста­рин­ное пове­рье о васи­лис­ке, кото­рый родит­ся из пету­шье­го яйца. Заме­тив, что кури­ца ино­гда сду­ру силит­ся запеть пету­хом, люди из это­го заклю­чи­ли, что и петух может ино­гда при­ки­нуть­ся кури­цей и сне­сти яич­ко. Это яйцо круг­лень­кое, малень­кое, назы­ва­ет­ся спо­ры­шок, и в сущ­но­сти есть не иное что, как выно­сок кури­ный, т. е. урод­ли­вое яич­ко, как гово­рят, послед­нее, когда кури­ца пере­ста­ет нестись. Народ ино­гда утвер­жда­ет, не знаю по каким при­ме­там, что это яйцо пету­шье: что пету­хам во сто лет раз­ре­ше­но сне­сти одно толь­ко такое яйцо; а если дев­ка поно­сит его шесть недель под мыш­кой, то из него вылу­пит­ся васи­лиск. Об этом васи­лис­ке есть мно­же­ство рас­ска­зов: он дела­ет­ся обо­рот­нем, или соеди­ня­ет­ся с злым чело­ве­ком, с кол­ду­ном, и неви­ди­мо в нем живет; он вооб­ще испол­ня­ет все при­ка­за­ния маче­хи сво­ей, выно­сив­шей его под мыш­кой, при­но­сит ей золо­то, мстит за нее тем, на кого она зла, дает ей раз­ные вести и пр. Может быть, пове­рье или сказ­ка эта в свя­зи с пре­да­ни­я­ми о сожи­тель­стве жен­щин с нечи­стым духом, со зми­я­ми огнен­ны­ми, лету­чи­ми и дру­го­го раз­бо­ра. Ведь­ма, по мне­нию неко­то­рых, есть имен­но плод подоб­но­го супру­же­ства, а сказ­ка о Туга­рине Зме­е­ви­че и ей подоб­ные суть урод­ли­вые порож­де­ния раз­гу­ла народ­но­го вооб­ра­же­ния, настро­ен­но­го на этот лад. Кир­ша Дани­лов рас­ска­зы­ва­ет один из подоб­ных слу­ча­ев, о рож­де­нии Волх­ва Все­сла­ви­ча таки­ми сло­ва­ми: “По саду саду, по зеле­но­му, ходи­ла, гуля­ла Моло­да княж­на Мар­фа Все­сла­вич­на: Она с кам­ня ска­чи­ла на люта­го на змея — Обви­ва­ет­ся лютый змей око­ло чобо­та зелен-сара­фьян, Око­ло чулоч­ка шел­ко­ва, хобо­том бьет по белу стег­ну… А в ту пору княж­на понос понес­ла… А и на небе про­све­тил ясен месяц. А в Кие­ве родил­ся могуч-бога­тырь, Как бы моло­дой Волхв Все­сла­вье­вич: Подро­жа­ла мать-сыра зем­ля, Стряс­ло­ся слов­но цар­ство индей­ское, А и сине море вско­ле­ба­ло­ся Для ради рож­де­нья богатырского…”

У нас оста­лось еще пре­да­ние, в пого­вор­ке: обве­сти мерт­вою рукою. Суе­ве­рие гово­рит, что если сон­но­го обве­сти рукою мерт­ве­ца, то чело­век спит непро­буд­ным, мерт­вым сном. На этом осно­ва­нии, воры наши­ва­ли с собою руку мерт­ве­ца, и вло­мив­шись тихонь­ко в избу, усып­ля­ли этою рукою, по убеж­де­нию сво­е­му, тех, кого хоте­ли обо­красть. К сожа­ле­нию, даже и новей­шее суе­вер­ное мошен­ни­че­ство при­бе­га­ло изред­ка к это­му сред­ству, и воры раз­ры­ва­ли для это­го могилу.

Рус­ские литей­щи­ки, соби­ра­ясь отлить какую-нибудь зна­чи­тель­ную вещь, напр., коло­кол, ста­ра­ют­ся отвлечь вни­ма­ние празд­ной и докуч­ли­вой тол­пы от сво­ей рабо­ты какою-нибудь ново­стью, выдум­кой или вестью, кото­рую мол­ва пус­ка­ет по горо­ду. Масте­ра уве­ре­ны, что отлив­ка от это­го луч­ше уда­ет­ся и в коло­ко­ле не будет пузырей.

Таким же точ­но обра­зом тща­тель­но скры­ва­ют день и час родов, отвле­кая ино­гда вни­ма­ние сосе­дей каки­ми-нибудь сказ­ка­ми и застав­ляя даже домаш­них отлу­чить­ся на это вре­мя, под про­из­воль­но при­ду­ман­ны­ми пред­ло­га­ми. Этот обы­чай впро­чем поле­зен, пото­му что вся­кий лиш­ний чело­век при подоб­ном деле поме­ха. По той же при­чине родиль­ниц уво­дят тай­ком в баню, что­бы избе­жать в тес­ном доме помех и сви­де­те­лей; но топить в это вре­мя баню и душить роже­ни­цу на пол­ке, в страш­ном жаре, есть обы­чай неве­же­ствен­ный и вредный.

XIV. Привидения

Все пове­рья о при­ви­де­ни­ях, мерт­ве­цах и вооб­ще о вза­им­ных сно­ше­ни­ях двух миров, види­мо­го и незри­мо­го, веще­ствен­но­го и духов­но­го, состав­ля­ют сме­шан­ный ряд пре­да­ний и рас­ска­зов, при­над­ле­жа­щих, может быть, ко всем видам при­ня­то­го нами раз­де­ле­ния пове­рий. Эта ста­тья до того обшир­на, что из нее мож­но бы соста­вить десят­ки томов; поста­ра­ем­ся объ­яс­нить­ся на несколь­ких страничках.

Под сло­вом виде­ние разу­ме­ем мы такое явле­ние, такой види­мый пред­мет, кото­рый пред­стал гла­зам нашим необык­но­вен­ным, сверхъ­есте­ствен­ным обра­зом, т. е. необъ­яс­ни­мым, по извест­ным нам досе­ле зако­нам при­ро­ды. Под­ра­зу­ме­ва­ет­ся, что чело­век видит явив­ше­е­ся не во сне, а наяву; что сверх того, виде­ние это, по край­но­сти, боль­шею частью не веще­ствен­но, неося­за­е­мо для рук, хотя и види­мо для глаз; сло­вом, что оно зани­ма­ет какую-то неопре­де­лен­ную сре­ди­ну меж­ду плот­ским и бес­плот­ным миром. Виде­ния эти боль­шею частию осно­ва­ны на явле­нии тени или духа, как выра­жа­ют­ся, т. е. чело­ве­ка, уже ото­шед­ше­го в веч­ность и сно­ва при­няв­ше­го плот­ский, види­мый образ, и в этом-то смыс­ле виде­ние полу­ча­ет более точ­ное, опре­де­ли­тель­ное назва­ние при­ви­де­ния. Впро­чем, есть и виде­ния дру­го­го рода, бес­ко­неч­но раз­но­об­раз­ные, как самое вооб­ра­же­ние человека.

Ум, разум и рас­су­док наш реши­тель­но про­ти­вят­ся тому, что­бы допу­стить воз­мож­ность или сбы­точ­ность виде­ний. Част­но­го, таин­ствен­но­го сви­де­тель­ства неболь­шо­го чис­ла людей слиш­ком недо­ста­точ­но для изна­си­ло­ва­ния наше­го здра­во­го ума и для вынуж­де­ния из нас веры, вопре­ки убеж­де­нию; мы слиш­ком хоро­шо зна­ем, что чув­ства наши и вооб­ра­же­ние несрав­нен­но лег­че и чаще под­вер­га­ют­ся обма­ну, чем здра­вый смысл наш и рас­су­док. В деле тако­го рода, конеч­но, вер­нее видеть и не верить, чем верить не видав­ши. Мы не сме­ем утвер­ждать, что­бы душа наша ни под каки­ми усло­ви­я­ми не мог­ла вой­ти в духов­ные свя­зи с бес­пло­тым миром, не сме­ем пото­му, что у нас нет к тому доста­точ­ных дока­за­тельств. Но спро­сим, могут ли сно­ше­ния эти сопро­вож­дать­ся при­зна­ка­ми веще­ствен­ны­ми? Каким обра­зом душа, коей брен­ная плоть несо­мнен­но дав­но уже истле­ла, может облечь­ся сно­ва в ту же плоть, уни­что­жен­ную все­веч­ны­ми зако­на­ми при­ро­ды? А каким же обра­зом плот­ское око наше может при­нять впе­чат­ле­ние от чего-либо не веще­ствен­но­го, т. е. для него не суще­ству­ю­ще­го? Если допу­стить даже, что душа может быть при­ве­де­на осо­бы­ми обсто­я­тель­ства­ми в вос­тор­жен­ное состо­я­ние, в коем дела­ет­ся неза­ви­си­мою от пяти чувств и пре­вы­ше вре­ме­ни и про­стран­ства, что она в ясно­ви­де­нии сво­ем созер­ца­ет в насто­я­щем и про­шед­шее и буду­щее, то все-таки этим еще не будет раз­ре­ше­на загад­ка: каким обра­зом явля­ю­щий­ся нам дух может вызвать из пра­ха истлев­шую плоть свою, или облечь­ся в ее подобие?

С дру­гой сто­ро­ны, мы видим, что чув­ства наши бес­пре­стан­но под­вер­га­ют­ся обма­нам. Напри­мер: не слы­шим ли мы ино­гда вне­зап­но звук, звон, свист, даже имя свое, меж­ду тем как все око­ло нас тихо, спо­кой­но и никто не звал нас и не сви­стал? Не видим ли мы ино­гда, под дре­му, или впотьмах наяву, или забыв­шись и креп­ко заду­мав­шись, такие пред­ме­ты, каких око­ло нас нет? Это про­ис­хо­дит от дво­я­ких при­чин: какая-нибудь при­чи­на про­из­ве­ла вол­не­ние, пере­во­рот в кро­ви нашей, от кото­ро­го после­до­ва­ли на нер­вы зре­ния или слу­ха впе­чат­ле­ния, сход­ные с дей­стви­ем зри­мо­го пред­ме­та или слы­ши­мо­го зву­ка; тогда орган слу­ха или зре­ния пере­да­ет впе­чат­ле­ние это в общее чув­стви­ли­ще, и сие послед­нее быва­ет обма­ну­то. В этом слу­чае дей­ствие осно­ва­но на веще­ствен­ной, плот­ской поло­вине наше­го суще­ства; но может быть и про­тив­ный слу­чай: вооб­ра­же­ние с такою живо­стью и убеж­де­ни­ем пред­ста­вит себе какой-либо звук или пред­мет, что впе­чат­ле­ния идут обрат­ным поряд­ком из обще­го чув­стви­ли­ща и до самых ору­дий чувств, про­из­во­дят там те же пере­ме­ны, как и явле­ния дей­стви­тель­ные, и мы опять-таки быва­ем обмануты.

Что сила воли и вооб­ра­же­ния про­из­во­дит в нас веще­ствен­ные пере­ме­ны, это дока­зать не муд­ре­но, пото­му что мы видим это бес­пре­стан­но и на каж­дом шагу: вспом­ни­те толь­ко мни­мо­боль­ных; кро­ме того, каж­дый из нас в состо­я­нии силою вооб­ра­же­ния зна­чи­тель­но уча­стить бие­ние серд­ца, если настро­ить себя умыш­лен­но, вооб­ра­зив живо радость, гнев, бес­по­кой­ство и пр. Так­же лег­ко играть зени­цей сво­ей, рас­ши­ряя и сужи­вая ее по про­из­во­лу, если, гля­дя на один и тот же пред­мет, вооб­ра­жать попе­ре­мен­но, что напря­га­ешь зре­ние для рас­смот­ре­ния в подроб­но­сти само­го близ­ко­го предмета.

Бес­спор­но, что вооб­ра­же­ние наше силь­но участ­ву­ет во всех виде­ни­ях. Вот поче­му люди нер­ви­че­ские, или не при­вык­шие обуз­ды­вать сво­е­го вооб­ра­же­ния более дель­ным направ­ле­ни­ем, склон­ны к виде­ни­ям. Вот поче­му мрак, или полу­свет, опу­ты­вая зре­ние наше непро­бо­да­е­мы­ми тене­та­ми, быва­ют все­гдаш­ни­ми спут­ни­ка­ми виде­ний. Ноч­ная тиши­на, где каж­дый малей­ший шорох раз­да­ет­ся ина­че и гром­че неже­ли днем; покой и сон, потем­ки, сумер­ки, оди­но­че­ство, настро­ен­ное вооб­ра­же­ние, непри­ят­ное и непри­выч­ное поло­же­ние чело­ве­ка, вре­мен­но лишен­но­го одно­го из глав­ней­ших чувств сво­их, зре­ния; нако­нец сле­ду­ю­щий за напря­же­ни­я­ми тела и духа при­лив кро­ви к моз­гу и к самым ору­ди­ям зре­ния, все это в сово­куп­но­сти оли­це­тво­ря­ет перед нами без­лич­ное и неоду­шев­лен­ное, пере­но­сит кар­ти­ны вооб­ра­же­ния в окру­жа­ю­щую нас туман­ную суще­ствен­ность. В дру­гих слу­ча­ях мы обра­ща­ем гре­зы в виде­ния; душа не рас­по­зна­ет, при живо­сти впе­чат­ле­ния, минув­ше­го от насто­я­ще­го и так­же быва­ет обма­ну­та. Это в осо­бен­но­сти часто встре­ча­ет­ся у детей, преж­де чем они науча­ют­ся раз­ли­чать сон от дей­стви­тель­но­сти; а как и взрос­лые весь­ма часто в том или дру­гом отно­ше­нии похо­дят на детей, то и они неред­ко под­да­ют­ся тому же обману.

Если виде­ния, при­ви­де­ния, духи во пло­ти тени, при­зра­ки, живые мерт­ве­цы и пр. воз­мож­ны, то мно­гие из нас дали бы доро­го за то, что­бы уви­деть их и созер­цать спо­кой­ным духом. Людей, кои посто­ян­но видят раз­ные виде­ния или при­зра­ки, назы­ва­ют духо­вид­ца­ми. Есть осо­бый род виде­ний по ска­за­нию оче­вид­цев, это двой­ни­ки, т. е., чело­век видит само­го себя, и тут народ­ное пове­рье наше о домо­вом, кото­рый-де ино­гда оде­ва­ет­ся в хозяй­ское пла­тье, садит­ся на его место и пр., сов­па­да­ет с рас­про­стра­нен­ным по всей Евро­пе, осо­бен­но север­ной, пове­рьем о двой­ни­ке. Ино­гда видят его так­же дру­гие люди, но обык­но­вен­но видишь его толь­ко сам; для про­чих он неви­дим­ка. Если двой­ни­ка заста­нешь у себя в ком­на­те, или вооб­ще, если он пред­ше­ству­ет чело­ве­ку, идет напе­ред, то это озна­ча­ет близ­кую кон­чи­ну; если же двой­ник идет сле­дом за хозя­и­ном, то обык­но­вен­но наме­рен толь­ко предо­сте­речь его. Есть люди, кои, по их уве­ре­нию, почти бес­пре­стан­но видят сво­е­го двой­ни­ка, и уже к это­му при­вык­ли. Этот непо­нят­ный для нас обман чувств чаще встре­ча­ет­ся меж­ду людь­ми сред­них и выс­ших сосло­вий, чем в про­стом народе.

Зага­доч­ная вещь, в цар­стве виде­ний, это веще­ствен­ные при­зра­ки, сопро­вож­да­ю­щие, по уве­ре­нию мно­гих, такие явле­ния. Сюда при­над­ле­жат, напри­мер, тре­щи­ны, кои ста­рая, сухая дере­вян­ная утварь дает вне­зап­но, в пред­ве­ща­ние бед­ствия, осо­бен­но смер­ти, или соб­ствен­но в то мгно­ве­ние, когда явля­ет­ся при­зрак. В тре­щи­ны эти, как в пред­ве­ща­ние беды, верят почти все наро­ды, и лег­ко было бы набрать целые томы росказ­ней о подоб­ных про­ис­ше­стви­ях. Веро­ят­нее все­го, одна­ко же, что вне­зап­ная и неожи­дан­ная тре­щи­на, ино­гда сре­ди тихой и спо­кой­ной ночи, пода­ет соб­ствен­но повод к тем росказ­ням, кои сочи­ня­ют­ся бес­со­зна­тель­но раз­го­ря­чен­ным вооб­ра­же­ни­ем. Допу­стив воз­мож­ность пред­чув­ствия в живот­ных, в том смыс­ле, как это было объ­яс­не­но выше, мы одна­ко же до край­но­сти затруд­ня­ем­ся най­ти какую-либо связь меж­ду усы­ха­ю­щим от пого­ды сту­лом или шка­фом и дол­го­тою дней его хозя­и­на. Недав­но еще я видел рази­тель­ный при­мер такой слу­чай­но­сти: ста­рин­ная мебель про­шлых веков, про­сто­яв столь­ко вре­ме­ни спо­кой­но, вне­зап­но и без вся­кой види­мой при­чи­ны, нача­ла лопать­ся с ужас­ным трес­ком. Без вся­ко­го сомне­ния, воз­душ­ные пере­ме­ны были при­чи­ной это­му явле­нию, и если бы наблю­дать за сим вни­ма­тель­но, то веро­ят­но это мог­ло бы слу­жить ука­за­ни­я­ми метео­ро­ло­ги­че­ски­ми, име­ю­щи­ми одну толь­ко общую и отда­лен­ную связь с дол­го­ле­ти­ем чело­ве­че­ско­го рода.

Я видел одна­жды милое, желан­ное виде­ние, кото­рое не ста­ну бли­же опи­сы­вать, видел очень ясно, и не менее того, не толь­ко теперь, но даже и в то самое вре­мя очень хоро­шо пони­мал, как это ста­лось, и не думал искать тут ниче­го сверхъ­есте­ствен­но­го. Вооб­ра­же­ние до того живо пред­ста­ви­ло себе зна­ко­мый лик, что бес­со­зна­тель­но оли­це­тво­ри­ло его посред­ством обрат­но­го дей­ствия на чув­ства, и очи узре­ли сна­ру­жи то, что изва­я­лось на глу­бине души…

Я еще два раза в жиз­ни сво­ей видел заме­ча­тель­ные при­ви­де­ния, и оба слу­чая сто­ят того, что­бы их пере­ска­зать. Они пояс­нят несколь­ко то, что ска­зал я об этом пред­ме­те вооб­ще, то есть, что долж­но вся­кую вещь десять раз при­ме­рять и один раз отрезать!

Будучи еще сту­ден­том, я жил в выш­ке или чер­да­ке, где печь сто­я­ла посре­ди ком­на­ты, у про­хо­див­шей тут из ниж­не­го жилья тру­бы. Кро­вать моя была в углу, насу­про­тив двух неболь­ших окон, а у печ­ки сто­ял пол­ный остов чело­ве­че­ский — так, что даже и в тем­ную ночь я мог видеть в посте­ли очерк это­го осто­ва, осо­бен­но про­тив окна, на кото­ром не было ни ста­вень, ни даже зана­вес­ки. Про­сы­па­юсь одна­жды за пол­ночь, во вре­мя жесто­кой осен­ней бури; дождь и ветер хле­щут в окна и вся кров­ля тре­щит; ветер, попав вид­но где-нибудь в глу­хой пере­улок, завы­ва­ет по-вол­чьи. Темь такая, что окна едва толь­ко отли­ча­ют­ся от глу­хой сте­ны. Я стал при­слу­ши­вать­ся, где завы­ва­ет так жесто­ко ветер, в тру­бе ли, или в сенях, и услы­шал с чрез­вы­чай­ным изум­ле­ни­ем совсем иное: бой маят­ни­ка от стен­ных часов, коих у меня не было и нико­гда не быва­ло. При­слу­ши­ва­юсь, про­ти­раю гла­за и уши, при­встаю, одно и то же; кру­гом все тем­но, холод­но, сыро, буря хле­щет в окно, а где-то в ком­на­те, по направ­ле­нию к печи, мер­но ходит маят­ник. Оду­мав­шись хоро­шень­ко и сооб­ра­зив, я встал и начал под­хо­дить на слух, мед­лен­но, шаг за шагом, к тому месту, где ходит маят­ник. В про­дол­же­ние это­го пере­пу­тья, корот­ко­го по рас­сто­я­нию, но дол­го­го, если не по вре­ме­ни, то по напря­же­нию чувств, я еще поло­жи­тель­ное убе­дил­ся в том, что слы­шу не во сне, а наяву, что маят­ник ходит. Мер­но, звон­ко, ров­но, хотя у меня стен­ных часов нет. При едва толь­ко замет­ном суме­реч­ном отли­ве про­тив окон, ощу­пью и на слух, дошел я до самой печи и сто­ял еще в боль­шем недо­уме­нии, носом к носу с костя­ком сво­им, кое­го очерк мут­но обо­зна­чил­ся про­тив белой печи. Что тут делать и как быть? Маят­ник явным обра­зом ходит в ске­ле­те; из него отда­ва­лись мер­ные уда­ры, но дви­же­ния не замет­но ника­ко­го. Бли­же, бли­же носом к лицу его, что­бы рас­смот­реть впотьмах такое диво, как остов мой, с кем я дав­но уже жил в такой тес­ной друж­бе, вне­зап­но плю­нул мне в лицо… Неволь­но отшат­нув­шись, я обтер­ся рукою и удо­сто­ве­рил­ся, что все это было не вооб­ра­же­ние, а суще­ствен­ность: брыз­ги, раз­ле­тев­ши­е­ся по лицу, были точ­но мок­рые. Этим сле­до­ва­ло бы кон­чить иссле­до­ва­ния и я попро­сил бы вас пере­уве­рить меня, что я ошиб­ся, что все это было не то, и не так! Я сто­ял, все еще сло­жа руки перед посто­ян­ным това­ри­щем, пялил гла­за и при­слу­ши­вал­ся к мер­ным уда­рам маят­ни­ка, кото­рый одна­ко же вбли­зи сту­чал несколь­ко глу­ше; но поду­мав еще немно­го и не видя ни зги, я без­от­чет­но про­тя­нул руку и погла­дил череп по лысине: тогда я вздох­нул и улыб­нул­ся, все объ­яс­ни­лось. В кров­ле и потол­ке, под­ле тру­бы или печи, сде­ла­лась неболь­шая течь кап­ля по кап­ле, на лысую, костя­ную, пустую и звон­кую голо­ву мое­го немо­го товарища!

Дру­гой слу­чай состо­ял в следующем:

Сидя вече­ром в кру­гу това­ри­щей, я ска­зал, как при­шлось к сло­ву, что робость и пуг­ли­вость не одно и то же: пер­вое может быть осно­ва­но на опа­се­нии, посе­ля­е­мом в нас здра­вым рас­суд­ком; вто­рое, напро­тив, есть склон­ность к стра­ху без­от­чет­но­му, а пото­му ино­гда и без­рас­суд­но­му; что, может быть, я ино­гда робок, но не пуг­лив, и не могу робеть, стра­шить­ся, или опа­сать­ся чего-нибудь, если опа­се­ние это не оправ­ды­ва­ет­ся моим рас­суд­ком. “Ну, ты в мерт­ве­цов веришь?” Верю в мерт­вых. “А в живых?” Нет, не верю. “Ста­ло быть, и ни боишь­ся их?” И не боюсь; впро­чем, если бы я и верил в мерт­ве­цов по-тво­е­му, то, и тогда еще не вижу, для чего их боять­ся. “А пой­дешь ли ты в пол­ночь на клад­би­ще?” Пожа­луй, пой­ду. “Нет, не пой­дешь!” “Нет, пой­ду!” За спо­ром дело ста­ло, и реше­но было, что­бы мне идти, как про­бьет пол­ночь, одно­му на клад­би­ще, отстро­гнуть щепоч­ку от кре­ста и при­не­сти ее, и зав­тра всем вме­сте идти и при­ме­рить щепоч­ку, для повер­ки дела.

Ночь была тем­ная, до клад­би­ща вер­сты две, доро­га под конец едва замет­ная; я сбил­ся немно­го и не счел за нуж­ное отыс­ки­вать тор­ную доро­гу, а пошел зна­ко­мым путем впе­ре­вал, по направ­ле­нию, где про­тив неба тем­не­ла едва замет­но клад­би­щен­ская цер­ковь. При­хо­жу ко рву, окру­жа­ю­ще­му клад­би­ще, пере­ска­ки­ваю его; ножи­чек у меня в руках и я хочу уже отстро­гнуть щепоч­ку от пер­во­го пошат­нув­ше­го­ся в сто­ро­ну кре­ста, но мне пока­за­лось, что зав­тра осме­ют меня, ска­жут: рад, что добрал­ся, небось, не про­шел даль­ше! — и я стал подви­гать­ся ощу­пью впе­ред, спо­ты­ка­ясь меж­ду могил, ям, кустов, кам­ней и раз­ру­шен­ных памят­ни­ков. В это вре­мя, пом­ню, роди­лось во мне дво­я­кое опа­се­ние, уско­рив­шее, при таких обсто­я­тель­ствах, бие­ние серд­ца и дыха­ние: пер­вое, что­бы това­ри­щи не взду­ма­ли под­шу­тить надо мною и не сде­ла­ли какой-нибудь глу­по­сти; вто­рое, что­бы какой-нибудь сто­рож не при­нял меня за вора и не взду­мал бы, выско­чив вне­зап­но сбо­ку, преж­де все­го поко­ло­тить меня поряд­ком, что­бы, может быть, потом уже, за вто­рым при­е­мом, допро­сить, кто я и зачем при­шел. Пер­вое опа­се­ние устра­ни­лось одна­ко же тем, что сидев­шие со мною това­ри­щи не мог­ли опе­ре­дить меня на этом пути, а вто­рое тем, что сто­ро­жа конеч­но теперь все спят и мне толь­ко не долж­но шуметь. Во вся­ком слу­чае, я, скре­пив серд­це, дал себе сло­во быть спо­кой­ным, рас­су­ди­тель­ным и хлад­но­кров­ным, не пугать­ся, что бы ни слу­чи­лось. Глу­пое серд­це про­дол­жа­ло сту­чать вслух, хотя, пра­во, не знаю о чем и по что. Вдруг я слы­шу под­зем­ный глу­хой стук, уда­ра два, три сря­ду. Я оста­но­вил­ся: через несколь­ко секунд повто­ри­лось то же, потом еще раз, а потом раз­дал­ся сла­бый под­зем­ный стон или вздох. Все это, сколь­ко я мог заклю­чить, пола­га­ясь на слух свой, про­ис­хо­ди­ло в самом близ­ком рас­сто­я­нии от меня и при­том имен­но “под зем­лей”. После несколь­ких секунд мол­ча­ния и несколь­ких шагов моих впе­ред, повто­ри­лось опять то же; но под­зем­ные уда­ры были звуч­нее и до того силь­ны, что мне пока­за­лось, буд­то зем­ля подо мною дрог­ну­ла; стон, доволь­но внят­ный, исхо­дил из зем­ли и бес­спор­но от мерт­ве­ца. Если бы я кон­чил похож­де­ние свое на этой точ­ке, то уже и это­го было бы доволь­но, и я бы конеч­но поныне мог бы вам толь­ко божить­ся по сове­сти, что все это точ­но свя­тая исти­на и дей­стви­тель­но так со мною слу­чи­лось… но дело зашло еще даль­ше: я опять подви­нул­ся несколь­ко шагов впе­ред, по тому направ­ле­нию, отку­да звук до меня дохо­дил, при­слу­ши­вал­ся и все подви­гал­ся ощу­пью впе­ред, вне­зап­но стук этот очу­тил­ся почти подо мною, у самых ног; что-то охну­ло, закаш­ля­ло; зем­ля вскры­лась и рас­сту­пи­лась; меня обда­ло, обсы­па­ло зем­лей, и мерт­вец в белом саване мед­лен­но потя­нул­ся из моги­лы, пря­мо пере­до мной, никак не далее двух шагов… Кон­чим на этом; при­ми­те от меня совест­ли­вое уве­ре­ние, что все это слу­чи­лось точ­но таким обра­зом как я опи­сы­ваю, и ска­жи­те после это­го, есть ли при­ви­де­ния и живые мерт­ве­цы, или их нет?

Я оста­но­вил­ся и гля­дел во все гла­за на мерт­ве­ца, у кото­ро­го в руках уви­дел я, несмот­ря на потем­ки, заступ. Я не думал и не мог бежать, а сто­ял, рас­те­ряв­шись и не зная, что имен­но делать. Пом­ню, что я хотел заве­сти раз­го­вор с покой­ни­ком, но по незна­ком­ству с ним не знал, с чего начать, что­бы не ска­зать ему какой-нибудь глу­по­сти. К сча­стью, он вывел меня из это­го тягост­но­го поло­же­ния, спро­сив сам пер­вый: “Кто такой ходит тут, зачем?” Эти сло­ва воз­вра­ти­ли мне память и объ­яс­ни­ли вдруг все. — Да я, любез­ный, не попа­ду на доро­гу, сбил­ся, от бере­га, где и кана­вы не заме­тил, и не знаю, куда вый­ти. — “А вот сюда сту­пай­те, вот!” — Да ты что же тут дела­ешь? “Извест­но что, копа­ем моги­лу.” — Для чего же ночью? “А когда же боль­ше? Как с вече­ра зака­жут, что­бы к утру гото­ва была, так когда же копать ее, как не ночью?”

Вот все, что я по соб­ствен­но­му опы­ту могу ска­зать об этом пред­ме­те. Я бы мог рас­ска­зать еще кучу подоб­ных при­клю­че­ний, наприм., как один офи­цер искро­шил в ночи саб­лей, вме­сто при­ви­де­ния, белый кани­фас­ный халат свой, висев­ший на гвоз­де, на кото­рый наде­та была еще и шап­ка; как при­ви­де­ния ходят за любов­ны­ми при­клю­че­ни­я­ми, или про­сто на какой-нибудь про­мы­сел, поль­зу­ясь робо­стью хозя­и­на; но все это извест­но и при­том конеч­но ниче­го не дока­зы­ва­ет; надоб­но каж­до­му предо­ста­вить веру в соб­ствен­ное свое убеж­де­ние, кото­рое одна­ко же тогда толь­ко может иметь место, когда оно осно­ва­но на соб­ствен­ном, без­оши­боч­ном опы­те и когда опыт этот, как в при­ви­ден­ных мною слу­ча­ях, дове­ден до конца.

Недав­но еще рас­ска­зы­ва­ли мне, поста­вив и сви­де­те­лей, сле­ду­ю­щее: хозя­ин, про­ха­жи­ва­ясь в сумер­ки в зале, услы­шал и уви­дел в окно, что на дво­ре при­ка­ти­ла каре­та чет­вер­ней. Он загля­нул в гости­ную и ска­зал жене: при­го­товь­ся при­нять гостей: кто-то при­е­хал. Но как вес оста­ва­лось по-преж­не­му тихо и спо­кой­но и никто не вхо­дил, то хозя­ин выгля­нул в перед­нюю: покой­ная бабуш­ка его сто­я­ла там у две­рей, но исчез­ла в ту же мину­ту; пол под нею трес­нул, а каре­та пока­ти­ла со дво­ра, по направ­ле­нию к клад­би­щу. Иные при­бав­ля­ли еще к это­му, что посто­рон­ние люди виде­ли, как каре­та исчез­ла в самой огра­де пого­ста. Что при­ка­же­те сде­лать из тако­го рас­ска­за? Если бабуш­ка мог­ла воро­тить­ся с того све­та, то где и как успе­ла она собрать всю упряжь свою, каре­ту, лоша­дей и куче­ров, кото­рые, конеч­но, не были ею взя­ты с собою на тот свет? Не коро­че ли пред­по­ло­жить, что доб­рый хозя­ин, внук или сын, заду­мал­ся о бабуш­ке, кото­рой с недав­не­го вре­ме­ни не ста­ло в доме, и что он уви­дел ее не плот­ски­ми гла­за­ми сво­и­ми, а оком души?

О двой­ни­ках, пред­ве­ща­ю­щих кон­чи­ну, гово­рят почти всю­ду и во всех зем­лях. Извест­но, что гор­ным шот­ланд­цам при­пи­сы­ва­ют спо­соб­ность видеть двой­ни­ков в выс­шей сте­пе­ни. Если объ­яс­нить явле­ние это язы­ком маг­не­ти­зе­ров, то явле­ние двой­ни­ка зна­чит, что душа наша полу­чи­ла воз­мож­ность, как бы отде­лив­шись от тела, созер­цать его вне себя, со сто­ро­ны. Это доволь­но тем­но, и хотя и несколь­ко понят­нее, чем явле­ние покойников.

Может быть, неко­то­рые чита­те­ли слы­ша­ли, что рас­ска­зы­ва­ют мно­гие из совре­мен­ни­ков наших, как оче­вид­цы, о смер­ти доволь­но извест­но­го в кру­гу сво­ем чело­ве­ка. Он был началь­ник учеб­но­го заве­де­ния; дети в хоро­ший зим­ний день, кажет­ся, в сочель­ник перед Рож­де­ством, бега­ли по саду, где лежал глу­бо­кий снег и были рас­чи­ще­ны толь­ко три дорож­ки, в виде П. Несколь­ко моло­дых людей сиде­ли на ска­мье и, уви­дав под­хо­дя­ще­го к ним со сто­ро­ны зда­ния началь­ни­ка, при­вста­ли; он про­шел, но не успе­ли они огля­нуть­ся, как уви­де­ли его вто­рич­но, иду­ще­го тем же путем, по тому же направ­ле­нию, тем же мер­ным шагом и точ­но в таком же поло­же­нии. С край­ним изум­ле­ни­ем они сно­ва ему покло­ни­лись; он поздо­ро­вал­ся с ними и обо­шел кру­гом доро­жек. Двой­ни­ки так быст­ро про­шли один за дру­гим, что не было ника­кой воз­мож­но­сти допу­стить, буд­то ста­рик сде­лал круг и обо­шел вто­рич­но. Дети изум­ля­лись и пере­шеп­ты­ва­лись весь день; что про­ис­хо­ди­ло в душе ста­ри­ка, нико­му не извест­но; но он на дру­гой же день в каком-то при­пад­ке лишил себя жиз­ни. Слу­чай этот весь­ма заме­ча­те­лен тем, что несколь­ко посто­рон­них сви­де­те­лей еди­но­глас­но утвер­жда­ют ска­зан­ное нами и убеж­де­ны в том, что сами виде­ли двой­ни­ка. При таких обсто­я­тель­ствах оста­ет­ся толь­ко пожать пле­ча­ми и предо­ста­вить дело на совесть каждого.

XV. Клады

Сюда же, к это­му же раз­ря­ду поэ­зии народ­ной и игры вооб­ра­же­ния при­над­ле­жит целый ряд ска­зок и пове­рьев о цве­те папо­рот­ни­ка, кото­рый-де цве­тет ночью на Ива­нов день. Этот небы­ва­лый цвет (папо­рот­ник тай­ни­ко­вое, бес­цвет­ное рас­те­ние) почи­та­ет­ся клю­чом кол­дов­ства и вол­шеб­ной силы, в осо­бен­но­сти же для отыс­ка­ния кла­дов: где толь­ко зацве­тет папо­рот­ник в пол­ночь крас­ным огнем, там лежит клад; а кто сорвет цвет папо­рот­ни­ка, тот добыл ключ для подъ­ема вся­ко­го кла­да, кото­рый без это­го ред­ко кому дается.

Пред­мет этот, о кла­дах, богат пове­рья­ми вся­ко­го рода. С суе­ве­ри­я­ми о кла­дах свя­зы­ва­ет­ся и мно­го ска­зок и пре­да­ний; у каж­до­го края свой герой или раз­бой­ник преж­них лет, кое­му при­пи­сы­ва­ют­ся все нахо­ди­мые и иско­мые кла­ды. В восточ­ных губер­ни­ях кла­ды при­над­ле­жат Пуга­че­ву, на Вол­ге — Стень­ке Рази­ну, на Укра­ине — Гар­ку­ше, в сред­ней Рос­сии — Куде­я­ру и проч. Клад вооб­ще не вся­ко­му дает­ся; хозя­ин кла­да, по смер­ти сво­ей, бро­дит тихо вокруг и бере­жет его сто­ро­го и чут­ко: либо вовсе не най­дешь, либо и най­дешь, да не возь­мешь, не даст­ся в руки; не поды­мешь по тяже­сти; обми­ра­ешь, как тро­нешь, ров­но кто тебе руки и ноги пере­бьет; кру­жишь на этом месте и не вый­дешь, ров­но леший обо­шел, поко­ле не поло­жишь клад опять на место; или, если клад под зем­лей, в под­ва­ле, глу­бо­кой яме, то взяв­ший его не выле­зет никак, перед тобою зем­ля смы­ка­ет­ся, желез­ные две­ри с запо­ра­ми затво­ря­ют­ся; либо выско­чит отку­да ни возь­мись неви­дим­ка, схва­тит и дер­жит на месте, поку­да не выпу­стишь из рук кла­да; либо нава­лит­ся на пле­чо ров­но гора, так что и язы­ка не повер­нуть; либо ноги под­ко­сят­ся, либо ста­нут, упрут­ся, слов­но при­рос­ли к зем­ле; или, если и возь­мешь клад и уне­сешь, то сколь­ко ни носишь его домой, берешь золо­то, а при­не­сешь череп­ки; или же, нако­нец, возь­мешь, да и сам не рад; вся семья спод­ряд вымрет. Все это отто­го, что клад кла­дет­ся со свин­цом или с заро­ком, что клад быва­ет все­гда почти запо­вед­ный и дает­ся тому толь­ко, кто испол­нит зарок; избав­ля­ет же от этой обя­зан­но­сти толь­ко цвет папо­рот­ни­ка или раз­рыв — прыг­нун — ска­кун — пла­кун — или срыг — тра­ва, желез­няк или коче­дыж­ник; папо­рот­ни­ку и пла­ку­ну пови­ну­ют­ся все духи, а пры­гун лома­ет зам­ки и запо­ры, побеж­дая вся­кое пре­пят­ствие. Ино­гда клад бро­дит не толь­ко све­чой, огонь­ком, но даже каким-нибудь живот­ным или чело­ве­ком; если, дога­дав­шись, уда­рить его наот­машь и ска­зать; аминь, аминь, рас­сы­пь­ся, то перед тобою очу­тит­ся кубыш­ка с день­га­ми. Во вре­мя выем­ки кла­да все­гда при­клю­ча­ют­ся раз­ные стра­сти, и чер­ти пуга­ют и тер­за­ют иска­те­ля, брать взай­мы у кла­да ино­гда мож­но, если он даст, но к сро­ку при­не­си, ина­че постиг­нет беда боль­шая. Мож­но так­же менять день­ги у кла­да и при этом даже ино­гда обсчи­ты­вать его, поло­жив то же чис­ло монет, мень­шей ценности.

У нас почти всю­ду есть мно­го рас­ска­зов и пре­да­ний о кла­дах, а Сара­тов­ская губер­ния, где волж­ские воль­ни­цы зары­ва­ли когда-то свои награб­лен­ные богат­ства, едва ли не бога­че про­чих подоб­ны­ми вос­по­ми­на­ни­я­ми. Мы упо­мя­ну­ли, что клад кла­дет­ся “со слов­цом” или “по заве­ту:” это зна­чит, что кто его зары­ва­ет, тот дол­жен во все вре­мя при­чи­ты­вать вслух, какой зарок на него кла­дет: напр., семи­днев­ный пост, а затем рыть голы­ми рука­ми на моло­дой месяц; или на раз­рыв-тра­ву и проч. Один чело­век зары­вал клад, при­го­ва­ри­вая: “натри голо­вы моло­дец­ких”; ста­ло быть, клад не даст­ся нико­му, если не покло­нит­ся ему тре­мя голо­ва­ми моло­дец­ки­ми; а дру­гой бро­дя­га, сидя слу­чай­но тут же в дуп­ле, под­слу­шал его и пере­го­ва­ри­вал каж­дый раз: “на три кола оси­но­вых”. Клад слу­ша­ет­ся все­гда послед­не­го заго­во­ра; посе­му, когда хозя­ин ушел, а под­си­дев­ший его выру­бил три оси­но­вые кола и покло­нил­ся ими кла­ду, то и взял его пре­спо­кой­но. Есть так­же заго­во­ры, во всем похо­жие на про­чие заго­во­ры. как для уклад­ки кла­да, так и для раз­вяз­ки его.

В одном месте Рязан­ской губер­нии, где искон­ное пове­рье иска­ло кла­дов, уве­ряя, что цело­валь­ник рязан­ский встре­тил зем­ля­ка в Сиби­ри, в ссыл­ке, и узнал от него тай­ну несколь­ких кла­дов, полу­чив и запись с при­ме­та­ми, где они лежат, люди с седы­ми боро­да­ми рас­ска­зы­ва­ли вот что: “Я рубил в лесу жер­ди, при­вя­зав лошадь к дере­ву; вдруг вижу под дере­вом высы­пан из зем­ли и уже порос тра­вой и мохом крест; я вспом­нил, что это была одна из при­мет, и выхва­тил топор, что­бы натю­кать на дере­вьях заруб­ки; вдруг как поне­сет моя лошадь, сорвав­шись, как загре­мит, я за ней, за ней, а она даль­ше, даль­ше, затих­ла и про­па­ла; я воро­тил­ся, а она сто­ит при­вя­зан­ная, где была, а места того, где высы­пан крест, не нашел, хоть сто раз был опять в лесу да искал нароч­но.” Дру­гой рас­ска­зы­вал так: “И я по дро­ва ездил, да нашел на зна­ко­мом месте, где сто раз бывал и ниче­го не видел, погреб: яма в пол­че­ло­ве­ка, в пояс, а на дне устла­на нака­том, кото­рый уже порос тра­вой и мхом, да кой-где дос­ка про­гни­ла, про­ва­ли­лась. Поду­мав немно­го и огля­нув­шись, да спо­знав­шись еще раз на месте, я спу­стил­ся в яму; толь­ко что я было при­пал, да стал загля­ды­вать в про­ва­лы, как меня хва­тит кто-то вдоль спи­ны хво­ро­сти­ной, так я наси­лу выско­чил да бежать, а он все за мной до самой доро­ги! Я на дру­гой день пока­зы­вал хозяй­ке сво­ей сине­ви­цы на спине.”

Тре­тье­му рязан­цу посчаст­ли­ви­лось луч­ше: он без боль­ших хло­пот у себя дома под углом нашел съе­ден­ный ржав­чи­ной чугун­чик, в коем было с при­горш­ню сереб­ря­ных монет. Их купил г. Надеж­дин, а опи­сал г. Гри­го­рьев, в Одес­се; это были заме­ча­тель­ные араб­ские моне­ты IX-XI века.

Весь­ма неред­ко клад слу­жит защи­тою для скры­тия важ­ных пре­ступ­ле­ний. В одной из под­мос­ков­ных губер­ний у поме­щи­ка был доволь­но пло­хой, в хозяй­ствен­ном отно­ше­нии, кре­стья­нин, один из таких, кому ниче­го не дает­ся: хлеб у него все­гда хуже, чем у про­чих; коли волк заре­жет телят, либо порвет жере­бен­ка, так, вер­но, у него же; сло­вом, и скот не дер­жит­ся, и сча­стья нет, и ничем не раз­жи­вет­ся. По это­му пово­ду, поме­щик поса­дил его в посто­я­лый двор, или в двор­ни­ки, для поправ­ки хозяй­ства. Впро­чем, это был мужик смир­ный, трез­вый, и худа ника­ко­го за ним не слы­хать было.

Вско­ре он точ­но попра­вил­ся, и даже слиш­ком ско­ро. Он упла­тил дол­ги, купил ско­та, стал щего­лять, наря­жать жену в шелк и проч. Поме­щи­ку это пока­за­лось подо­зри­тель­но, и, после стро­гих допро­сов, на осно­ва­нии раз­нес­ших­ся слу­хов, двор­ник при­знал­ся, что ему дал­ся клад: “Я вышел ночью, услы­хав про­ез­жих извоз­чи­ков, и уви­дал за овра­гом, по ту сто­ро­ну ручья, в лесу неболь­шой свет. Я спу­стил­ся, подо­шел тихонь­ко и вижу, что два чело­ве­ка с фона­рем делят меж собою клад. Уви­дав меня неча­ян­но, они было хоте­ли бежать, после хоте­ли убить меня, а, нако­нец, поде­ли­лись со мною, отсы­пав мне пол­ную шап­ку цел­ко­вых, с тем, что­бы я нико­му ни сло­ва не гово­рил.” Все это, конеч­но, мно­го похо­ди­ло на сказ­ку, тем более, что мужик сби­вал­ся и не мог дать тол­ком отчет, когда заста­ви­ли его пока­зать на месте, где имен­но вырыт клад; но дру­гих подо­зре­ний не было, мол­ва уве­ря­ла, что двор­ник раз­жил­ся от кла­да, сам он сознал­ся в том же, и дело было оставлено.

К осе­ни барин хотел пере­стро­ить посто­я­лый двор, кото­рый был плох и, в осо­бен­но­сти, тесен и неопря­тен, но двор­ник под раз­ны­ми пред­ло­га­ми отго­ва­ри­вал бари­на, да и впе­ред, когда об этом захо­ди­ла речь, убеж­дал его не тро­гать дво­ра, каков он есть. “Что мне, гово­рил он, в гос­по­дах — я гос­под не люб­лю пус­кать; за ними толь­ко хло­пот мно­го, а выго­ды нет ника­кой: ста­кан­чик сли­вок возь­мут, да раз десять воды горя­чей поста­вить велят, да целую поло­ви­ну и зай­мут; я, бла­го­да­ря Бога, раз­жил­ся от извоз­чи­ков, кото­рые берут овес да сено; а с них будет и этой избы; им где ни сва­лить­ся, толь­ко бы лошадь накормить.”

Удер­жи­вая таки­ми улов­ка­ми бари­на от пере­строй­ки дво­ра, мужик через год или два умер. Весь око­ло­док знал, что он раз­бо­га­тел от кла­да, и во вся­кой деревне рас­ска­зы­ва­ли по-сво­е­му, как это слу­чи­лось; но барин при­сту­пил к пере­строй­ке избы и совсем неожи­дан­но нашел клад дру­го­го рода: под печью, едва при­кры­тые зем­лей, лежа­ли два чело­ве­че­ские осто­ва с про­лом­лен­ны­ми черепами.

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки