Может ли верить современный человек

Может ли верить современный человек

(1 голос5.0 из 5)

Про­по­ведь мит­ро­по­ли­та Анто­ния Сурож­ско­го: “Тема сего­дняш­ней про­по­ве­ди име­ет две сто­ро­ны. На постав­лен­ный вопрос мож­но сра­зу дать про­стой ответ: «Да, совре­мен­ный чело­век — чело­век веру­ю­щий». Он верит в самые необы­чай­ные вещи, в нашем запад­ном мире он при­ни­ма­ет на веру что угод­но, толь­ко не тра­ди­ци­он­ные веро­ва­ния сво­ей страны…”

Справ­ка: АНТОНИЙ, мит­ро­по­лит Сурож­ский (в миру Андрей Бори­со­вич Блум), (1914 — †2003) родил­ся в Лозанне, в семье сотруд­ни­ка рос­сий­ской дипло­ма­ти­че­ской служ­бы. Окон­чил био­ло­ги­че­ский и меди­цин­ский факуль­те­ты Сор­бон­ны. В юно­сти бла­го­да­ря лич­но­му откро­ве­нию при­шел ко Хри­сту, и в 1939 году, перед ухо­дом на фронт хирур­гом фран­цуз­ской армии, тай­но при­нес мона­ше­ские обе­ты. Во вре­мя немец­кой окку­па­ции — врач в анти­фа­шист­ском под­по­лье. После вой­ны про­дол­жал меди­цин­скую прак­ти­ку до 1948 года, когда был руко­по­ло­жен в свя­щен­ный сан и направ­лен на пас­тыр­ское слу­же­ние в Англию. В 1962 году в каче­стве архи­епи­ско­па назна­чен на вновь обра­зо­ван­ную на Бри­тан­ских ост­ро­вах Сурож­скую епар­хию, в 1966 году воз­ве­ден в сан митрополита.

Вла­ды­ка нико­гда ниче­го не писал сам: все издан­ное печа­та­ет­ся по маг­ни­то­фон­ным запи­сям и сохра­ня­ет зву­ча­ние живо­го слова.

Тема сего­дняш­ней про­по­ве­ди име­ет две сто­ро­ны. На постав­лен­ный вопрос мож­но сра­зу дать про­стой ответ: «Да, совре­мен­ный чело­век — чело­век веру­ю­щий». Он верит в самые необы­чай­ные вещи, в нашем запад­ном мире он при­ни­ма­ет на веру что угод­но, толь­ко не тра­ди­ци­он­ные веро­ва­ния сво­ей стра­ны. Лег­ко­ве­рия сего­дня несрав­ни­мо боль­ше, чем лет пять­де­сят назад, — я не беру даль­ше, пото­му что при­бли­зи­тель­но такой пери­од сам пом­ню сознательно.

Люди с науч­ным обра­зо­ва­ни­ем и доволь­но зре­лые умом гото­вы верить в одно, но отме­та­ют как невоз­мож­ное дру­гое. Я пом­ню кни­гу, напи­сан­ную чело­ве­ком, перед кото­рым пре­кло­ня­юсь с боль­шим ува­же­ни­ем, о его опы­те жиз­ни в Гима­ла­ях, в Тибе­те. Где-то во вступ­ле­нии он гово­рит, что ему при­шлось отка­зать­ся от хри­сти­ан­ства, из-за того что оно пол­но самых неве­ро­ят­ных утвер­жде­ний. И сра­зу затем со страст­ной убеж­ден­но­стью рас­ска­зы­ва­ет о тибет­ском подвиж­ни­ке, кото­рый мог летать, когда ни поже­ла­ет. Я не гово­рю, что подвиж­ник не может летать, но если верить, что чело­век спо­со­бен летать, то тем более мож­но мно­гое при­нять в хри­сти­ан­стве, что пред­став­ля­ет мень­шие про­бле­мы с точ­ки зре­ния нау­ки и более при­ем­ле­мо для чело­ве­че­ско­го разу­ма. Не думаю, что оскорб­лю кого-нибудь, если ска­жу, что рас­про­стра­не­ние веры в такие явле­ния, как лета­ю­щие тарел­ки, гада­ние, аст­ро­ло­гия и т. п., пора­зи­тель­но воз­рос­ло за послед­ние деся­ти­ле­тия. И тем не менее люди, гото­вые верить во все пере­чис­лен­ное, гово­рят, что верить хри­сти­ан­ству невоз­мож­но. Пом­ню, один чело­век ска­зал мне, что невоз­мож­но при­нять на веру Вос­кре­се­ние Хри­ста — хотя в Вопло­ще­ние он верил. И когда я заме­тил, что гораз­до лег­че пове­рить, что Бог, став­ший чело­ве­ком, вос­стал из мерт­вых, чем пове­рить, что Бог, став­ший чело­ве­ком, мог уме­реть, он посмот­рел на меня с изум­ле­ни­ем и ска­зал: «Я нико­гда не заду­мы­вал­ся над этим в таком плане!».

Эта довер­чи­вость, спо­соб­ность при­ни­мать новые, пол­ные таин­ствен­но­сти пред­став­ле­ния, бла­го­да­ря чему начи­на­ешь при­над­ле­жать груп­пе или дви­же­нию исклю­чи­тель­ных «посвя­щен­ных», пора­зи­тель­на. И мне ино­гда сда­ет­ся, что пере­жи­ва­ние соб­ствен­ной исклю­чи­тель­но­сти и осо­бо­го поло­же­ния, в кото­ром ока­зы­ва­ешь­ся, когда при­над­ле­жишь к тако­му дви­же­нию, отча­сти спо­соб­ству­ет тому, что люди спо­соб­ны при­нять на веру некие утвер­жде­ния. Ведь очень заман­чи­во при­над­ле­жать узко­му кру­гу, пусть даже есть подоб­ные тебе выда­ю­щи­е­ся лич­но­сти, — лишь бы их было не слиш­ком мно­го и ваша исклю­чи­тель­ность была бы вполне очевидна.

Я стал­ки­вал­ся с подоб­ным отно­ше­ни­ем к Пра­во­слав­ной Церк­ви. Я отка­зал­ся при­нять в пра­во­сла­вие нема­ло людей, отка­зал им про­сто пото­му, что, коп­нув немно­го, обна­ру­жил, что Пра­во­слав­ная Цер­ковь пред­став­ля­лась им экзо­ти­кой, при­над­ле­жать ей было бы так чуд­нó, вызы­ва­ло бы к ним инте­рес, ста­ви­ло их особ­ня­ком в жиз­ни. Тако­го рода про­бле­мы быва­ют у людей двух сор­тов: одним тре­бу­ет­ся любой ценой не выде­лять­ся из боль­шин­ства и быть одной из бле­ю­щих овец в воз­мож­но более мно­го­чис­лен­ном ста­де, дру­гим тре­бу­ет­ся выбрать что-то экс­тра­ва­гант­ное или исклю­чи­тель­ное, что­бы ока­зать­ся на пье­де­ста­ле. Но очень труд­но при­нять что-то совер­шен­но про­стое, что кажет­ся обык­но­вен­ным, посколь­ку люди жили этим две тыся­чи лет, или пять тысяч, или десять тысяч лет.

Так что я убеж­ден, что совре­мен­ный чело­век верит так, как люди XVIII или XIX века не счи­та­ли воз­мож­ным верить, он готов про­гло­тить что угод­но, лишь бы оно отда­ва­ло новиз­ной и вызы­ва­ло вол­ну­ю­щие пере­жи­ва­ния соб­ствен­ной исклю­чи­тель­но­сти, необы­чай­но­сти. Я сей­час нико­го не обли­чаю, но высту­паю про­тив того, что люди не в силах рас­стать­ся с чем-то непри­выч­ным про­сто по той при­чине, что оно новое и вол­ну­ет их. Это поверх­ност­ный и мало­убе­ди­тель­ный подход.

Теперь отло­жим этот аспект вопро­са и обра­тим­ся к спо­соб­но­сти или неспо­соб­но­сти людей верить тому, что про­воз­гла­ша­ет хри­сти­ан­ство. Поче­му труд­но верить и поче­му я думаю, что мож­но быть сколь­ко-то обра­зо­ван­ным и здра­во­мыс­ля­щим чело­ве­ком (каким счи­таю себя), и тем не менее — веру­ю­щим? В первую оче­редь мне кажет­ся, что одна из при­чин, поче­му людям наше­го вре­ме­ни пред­став­ля­ет­ся труд­ным быть веру­ю­щим, в том, что язык хри­сти­ан­ства посте­пен­но закос­нел, поте­рял силу, ясность, в него ста­ли вкла­ды­вать неве­до­мые ему преж­де смыс­лы. Так что в конеч­ном ито­ге хри­сти­ан­ское уче­ние сде­ла­лось отча­ян­но без­жиз­нен­ным, и не оста­лось ника­ко­го осно­ва­ния, ника­ко­го побуж­де­ния верить тому, в чем прак­ти­че­ски не оста­лось ника­ко­го содер­жа­ния. Когда Вопло­ще­ние сво­дит­ся на уро­вень мифа или сим­во­ла, когда о Вос­кре­се­нии гово­рит­ся, что, конеч­но же, это не было телес­ное вос­кре­се­ние Хри­ста, а какое-то духов­ное собы­тие в серд­цах Его уче­ни­ков, когда все пере­во­дит­ся во вне­исто­ри­че­ский план, в обра­зы, то Еван­ге­лие пре­вра­ща­ет­ся в оче­ред­ную вол­шеб­ную сказ­ку. Я могу при­ве­сти вол­шеб­ные сказ­ки, гораз­до более зани­ма­тель­ные, чем Еван­ге­лие, если мы ищем раз­вле­че­ния, а не уче­ния, кото­рое спо­соб­но офор­мить жизнь. Поэто­му я счи­таю, что Цер­ковь долж­на очень серьез­но заду­мать­ся, что же она долж­на воз­ве­щать людям.

Еван­ге­лие — стро­гий доку­мент, Еван­ге­лие бес­по­щад­но и выра­жа­ет­ся совер­шен­но опре­де­лен­но, его нель­зя пере­ска­зы­вать, раз­бав­лять и при­спо­саб­ли­вать к уров­ню соб­ствен­но­го пони­ма­ния или вку­са. Еван­ге­лие про­воз­гла­ша­ет нечто, что пре­вос­хо­дит нас, оно дано для того, что­бы рас­ши­рить наш ум, рас­ши­рить наше серд­це (порой до нестер­пи­мых пре­де­лов), пере­стро­ить нашу жизнь, дать нам миро­воз­зре­ние пря­мо-таки обрат­ное при­выч­но­му нам, и все это нам не очень-то хочет­ся при­нять. И посколь­ку Запад в целом еще не нашел муже­ства заявить, что все это бес­смыс­лен­но, и отбро­сить Еван­ге­лие, мно­гие нахо­дят спо­со­бы «забол­тать» то, что слиш­ком труд­но, непо­силь­но, и создать «при­ру­чен­ное» Еван­ге­лие. Но беда в том, что если в ста­кан с вином доба­вить слиш­ком мно­го воды, это будет вода, под­кра­шен­ная вином, и она не про­из­ве­дет в вас того дей­ствия, какое мог бы вызвать ста­кан вина. Если в Еван­ге­лии нет ниче­го, кро­ме нра­во­учи­тель­но­го рас­ска­за о доволь­но мало­успеш­ном моло­дом про­ро­ке, кото­рый пло­хо кон­чил свою жизнь на кре­сте, то сто­ит ли дей­стви­тель­но ему сле­до­вать? Апо­стол Павел дав­но уже ска­зал, что ника­кой воин не будет готов к бит­ве, если не раз­даст­ся ясный при­зыв тру­бы (1 Кор 14:8). Кто из нас готов бро­сить­ся в бой ради все­го-то вол­шеб­ной сказки?

Вто­рое: хри­сти­ан­ство в ран­ние дни пред­по­ла­га­ло дис­ци­пли­ну жиз­ни, кото­рая пере­стра­и­ва­ла ум и волю, направ­ля­ла их к Богу. Когда я гово­рю о дис­ци­плине, я не имею в виду армей­скую мушт­ру или обще­при­ня­тые нор­мы пове­де­ния. Дис­ци­пли­на, от латин­ско­го discipulus, уче­ник, — это состо­я­ние уче­ни­ка, того, кто выбрал себе учи­те­ля, настав­ни­ка и готов учить­ся от него любой ценой. И суть того, что у тебя есть учи­тель, в том, что ты встре­тил­ся с умом боль­шим, чем твой, серд­цем более глу­бо­ким, чем твое, волей боль­шей, чем твоя, с обра­зом жиз­ни, кото­ро­му сто­ит после­до­вать. Но это может доро­го нам обойтись.

Бон­хеф­фер напи­сал кни­гу, кото­рая назы­ва­ет­ся «Цена уче­ни­че­ства», и когда поду­ма­ешь о том, как он жил, и осо­бен­но как умер, то пони­ма­ешь, что уче­ни­че­ство может доро­го обой­тись, — это испы­та­ние муже­ства, вели­чия души. И церк­ви как орга­ни­за­ции не зани­ма­ют­ся боль­ше вос­пи­та­ни­ем людей в духов­ной жиз­ни, в серд­це, в уме, и воле, и в дей­ствии, так же, как по обра­зу, кото­рый дает апо­стол Павел, тре­ни­ру­ют бегу­на перед сорев­но­ва­ни­ем (1Кор.9:24–27). Тре­ни­ров­ка ума — непре­мен­ное усло­вие уче­ни­че­ства в обла­сти нау­ки или искус­ства. Но мы не ста­вим себя в поло­же­ние уче­ни­ка по отно­ше­нию к Еван­ге­лию, нас очень мало чему учат и спра­ши­ва­ют с нас очень мало. Мож­но быть хри­сти­а­ни­ном очень заде­ше­во: счи­та­ет­ся, что доста­точ­но заявить, что ты готов при­нять несколь­ко утвер­жде­ний отно­си­тель­но Бога, чело­ве­ка, гре­ха, спа­се­ния, Церк­ви, — и все. Нет, это­го недо­ста­точ­но. Исти­ну Еван­ге­лия нель­зя пред­ста­вить как ряд пунк­тов, при­ем­ле­мых для всех, кто хочет счи­тать­ся хри­сти­а­ни­ном. Это образ жиз­ни, и к тому же нелег­кий. Еван­ге­лие бес­по­щад­но, и сло­ва Хри­сто­вы жесто­ки, хотя пре­ис­пол­не­ны люб­ви, пото­му что любовь бес­по­щад­на, любовь нико­гда не согла­ша­ет­ся на компромисс.

Закон мож­но обой­ти. Есть рус­ская пого­вор­ка, что закон — как лужа: малень­кую мож­но пере­шаг­нуть, боль­шую мож­но обой­ти. Не то с любо­вью, в люб­ви нет ниче­го тако­го, что мож­но обой­ти. Она пре­дель­но тре­бо­ва­тель­на, ей нет гра­ниц, и вот чем страш­но Еван­ге­лие. Мож­но выпол­нить до кон­ца вет­хо­за­вет­ный Закон, но невоз­мож­но до кон­ца испол­нить закон люб­ви. Пото­му что вет­хо­за­вет­ный Закон состо­ит из пра­вил, но если нас при­зва­ла любовь, что озна­ча­ет — жить для дру­гих, забыть себя и толь­ко в этом най­ти пол­но­ту жиз­ни, это­му гра­ниц не будет. В этом — вто­рая про­бле­ма, кото­рой церк­ви долж­ны смот­реть в лицо.

Я уже несколь­ко раз упо­тре­бил выра­же­ние «церк­ви», и, навер­ное, мно­гие из вас дума­ют: «Да дей­стви­тель­но, как было бы хоро­шо, что­бы эти вот в чер­ных рясах или офи­ци­аль­но ответ­ствен­ные за цер­ковь люди сде­ла­ли в этом направ­ле­нии что-нибудь разум­ное, — так слав­но было бы стать веру­ю­щим». Но беда в том, что Цер­ковь — это не ваш насто­я­тель, не я, не еще кто-то в рясе. Цер­ковь — это мы с вами вме­сте. Одна­жды меня при­гла­си­ли на кон­фе­рен­цию, куда не было допу­ще­но духо­вен­ство, и меня пред­ста­ви­ли как «миря­ни­на в духов­ном сане». Точ­но так же вы — свя­щен­ни­ки в чине мирян, и вы не може­те уйти от соб­ствен­ной ответ­ствен­но­сти за иска­же­ние Еван­ге­лия и веры или за отсут­ствие духа уче­ни­че­ства, обви­няя нас в том, что мы — пло­хие руко­во­ди­те­ли. Нет тако­го поста­нов­ле­ния, что руко­во­дить дол­жен член кли­ра. Дело свя­щен­ни­ка — совер­шать бого­слу­же­ние и таин­ства. Но зна­ние Бога не дает­ся через руко­по­ло­же­ние, а здесь речь идет о том, что­бы знать Бога.

В этом еще одна при­чи­на, поче­му хри­сти­ан­ство поте­ря­ло при­вле­ка­тель­ность и поче­му мно­гим труд­но верить. Счи­та­ет­ся, что за две тыся­чи лет хри­сти­ан­ство мало что изме­ни­ло в мире. Я думаю, что это или откро­вен­ная ложь, или гру­бая ошиб­ка. Хри­сти­ан­ство изме­ни­ло мир корен­ным обра­зом. До Хри­ста не было поня­тия того, что чело­ве­че­ская лич­ность име­ет абсо­лют­ную цен­ность. В гре­че­ском мире, в Рим­ской импе­рии были сво­бод­ные люди, власть иму­щие, кото­рые име­ли пра­во счи­тать­ся лич­но­стью, и был чело­ве­че­ский скот, не обла­дав­ший лич­ной цен­но­стью, каж­дую особь мож­но было заме­нить дру­гой. Для удоб­ства им дава­лись име­на, но и толь­ко. Поня­тие, что самый ничтож­ный чело­век име­ет такую же цен­ность, как самый выс­ший в гла­зах людей, при­шло с уче­ни­ем Хри­ста, с про­воз­гла­ше­ни­ем того, что имен­но так Бог отно­сит­ся к каж­до­му из нас, ко всем людям. Одно­го это­го доволь­но, что­бы пока­зать изме­не­ние в чело­ве­че­стве, до того неве­до­мое. Прав­да и то, что гораз­до боль­ше­го мож­но было бы достичь, если бы хри­сти­ане, жив­шие преж­де нас, были луч­ши­ми хри­сти­а­на­ми, чем мы. Про­бле­ма в том, что они были не луч­ше нас, и не нам, таким, какие мы есть, обви­нять дру­гих в том, что они не испол­ни­ли сво­е­го дол­га. Если подой­ти к делу серьез­но, мож­но было бы за одно поко­ле­ние вос­ста­но­вить рав­но­ве­сие. Апо­сто­лов было две­на­дцать чело­век, через пол­го­да их после­до­ва­те­лей было несколь­ко сотен, и они пере­вер­ну­ли весь мир, пото­му что про­по­ве­до­ва­ли нечто вполне опре­де­лен­ное. Они про­воз­гла­ша­ли веру в чело­ве­ка и веру в Бога, они про­воз­гла­ша­ли новую жизнь и запла­ти­ли за это ценой соб­ствен­ной жиз­ни. Если бы мы реши­лись на это, наш хри­сти­ан­ский мир мог бы назвать­ся хри­сти­ан­ским с совер­шен­но новым зна­че­ни­ем это­го слова.

И еще. Мож­но ли быть веру­ю­щим в мире нау­ки, тех­ни­ки, совре­мен­ной мыс­ли? Когда мы гово­рим о вере, мы почти неиз­беж­но дума­ем о рели­ги­оз­ной вере. Если взять Посла­ние к Евре­ям, там в нача­ле 11‑й гла­вы мы нахо­дим опре­де­ле­ние веры: уве­рен­ность в неви­ди­мом (Евр.11:1). Есть некая уве­рен­ность, и пред­мет этой уве­рен­но­сти неви­дим. Вера начи­на­ет­ся там, где уда­ре­ние на сло­ве «уве­рен­ность», а пред­мет ее неви­дим. Но раз­ве это не каса­ет­ся под­хо­да ко все­му в жиз­ни, не толь­ко к Богу и вещам духов­ным? Ни один уче­ный не пустил­ся бы ни в какие иссле­до­ва­ния, если не был бы уве­рен, что за види­мым, за гра­нью види­мо­го есть область неви­ди­мо­го, кото­рая под­ле­жит иссле­до­ва­нию, откры­тию. Мы видим пред­ме­ты, физик изу­ча­ет при­ро­ду мате­рии, химик изу­ча­ет хими­че­скую при­ро­ду все­го того, чем мы посто­ян­но поль­зу­ем­ся. Вся­кое иссле­до­ва­ние мате­ри­аль­но­го, види­мо­го мира, в кото­ром мы живем, воз­мож­но пред­при­нять толь­ко бла­го­да­ря уве­рен­но­сти, что види­мое откры­ва­ет нам то, что сокры­то за этим зри­мым слоем.

Вы, может, воз­ра­зи­те, что это отно­сит­ся толь­ко к науч­но­му под­хо­ду. Но опыт, душев­ная рабо­та, кото­рую мы назы­ва­ем верой, гораз­до более уни­вер­саль­ное явле­ние. Когда я встре­чаю чело­ве­ка лицом к лицу, я вижу чело­ве­че­ские чер­ты, одеж­ду, при­сут­ствие — и толь­ко, но с кем-то мне хочет­ся общать­ся, какие-то лица при­вле­ка­ют мое вни­ма­ние, с кем-то мне хочет­ся позна­ко­мить­ся бли­же. Поче­му? Пото­му что я знаю не толь­ко из опы­та всех про­шед­ших преж­де меня сто­ле­тий, но из соб­ствен­но­го опы­та и инту­и­ции, что это лицо гово­рит мне о том, что за ним есть нечто, с чем сто­ит позна­ко­мить­ся бли­же. Чело­ве­че­ское лицо, чело­ве­че­ское пове­де­ние, мане­ры чело­ве­ка, звук его голо­са подоб­ны вит­ра­жу, окну из цвет­но­го стек­ла, оно явля­ет мне, что за ним есть жизнь и сто­ит иссле­до­вать, что за ним сто­ит. Но это тоже акт веры. Объ­ек­тив­но гово­ря, все, что я вижу в каж­дом из вас, — это овал лица, в цен­тре его — нос, рот, гла­за и пару ушей, образ могут допол­нять или не допол­нять воло­сы. Если это все, что мож­но видеть, у меня нет ни жела­ния, ни побуж­де­ния подру­жить­ся с кем-то, пото­му что все мы вза­и­мо­за­ме­ня­е­мы, все оди­на­ко­вы на вид. Но что-то сия­ет за лицом, и актом веры я всту­паю во вза­и­мо­от­но­ше­ние со стан­дарт­ным набо­ром внеш­них черт, как я его опи­сал. Я уви­дел в нем боль­ше, чем гово­рит внешность.

Так что вера — душев­ный труд, кото­рый затра­ги­ва­ет все и вся в нашей жиз­ни. Если при­ме­нить это к нашей вере в Бога, то вера — совер­шен­но не при­чу­да или безу­мие, недо­стой­ные обра­зо­ван­но­го или умно­го чело­ве­ка. Если вы так счи­та­е­те, вы долж­ны так­же отка­зать­ся от любой дру­гой фор­мы иссле­до­ва­ния неви­ди­мо­го. Кро­ме того, строй неви­ди­мо­го явля­ет­ся для меня вызо­вом самим сво­им при­сут­стви­ем. Какой вызов обра­ща­ет ко мне неви­ди­мый мир Божий? Как он дохо­дит до меня? Это суще­ствен­ный для нас вопрос. Если мы при­вык­ли мыс­лить науч­ны­ми кате­го­ри­я­ми, мы не можем исклю­чить воз­мож­ность, что суще­ству­ет иной мир, менее доступ­ный для вос­при­я­тия, чем тот, кото­рый под­па­да­ет под извест­ные нам науч­ные кате­го­рии. Мы встре­ча­ем­ся с этим неви­ди­мым миром непо­сред­ствен­но или посред­ством чего-то. Мы встре­ча­ем­ся с ним непо­сред­ствен­но дра­ма­ти­че­ским обра­зом через людей или через пере­жи­ва­ния, как, напри­мер, Павел на пути в Дамаск (Деян.9). Мы порой встре­ча­ем­ся с этим же пере­жи­ва­ни­ем менее ярко, но совер­шен­но несо­мнен­но, на молит­ве. Нас охва­ты­ва­ет чув­ство при­сут­ствия Божия в самые неожи­дан­ные момен­ты жиз­ни, ино­гда на при­ро­де или в любой дру­гой момент, в любой ситуации.

Вот каки­ми путя­ми при­сут­ствие Божие может быть дове­де­но до нас, лишь бы мы были настро­е­ны на опыт­ное иссле­до­ва­ние и доста­точ­но чест­ны, что­бы смот­реть на вещи целост­но, были гото­вы ска­зать себе: я сей­час встре­чусь с неве­до­мым, како­во бы оно ни было. Для нача­ла я при­му сви­де­тель­ство дру­гих людей, всмот­рюсь в жизнь дру­гих… Тогда вы обна­ру­жи­те, подоб­но тому как это быва­ет с физи­ком, хими­ком или био­ло­гом, что перед вами рас­кры­ва­ет­ся мир неве­до­мо­го, кото­рый в каком-то смыс­ле оста­ет­ся неви­ди­мым, но с кото­рым вы може­те общать­ся и делать в нем откры­тия. Этот мир охва­ты­ва­ет нас подоб­но тому, как теп­ло охва­ты­ва­ет про­мерз­шее тело, как жизнь вли­ва­ет­ся в статую.

Про­по­ведь в уни­вер­си­тет­ском храме

Great St. Mary, Кем­бридж, 5 мар­та 1978 года.

Пере­вод с англий­ско­го Еле­ны Май­да­но­вич. Пер­вая пуб­ли­ка­ция: Кон­ти­нент, 2003, № 117.

Анто­ний Мит­ро­по­лит Сурожский

Источ­ник: жур­нал “Фома”

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

1 Комментарий

  • Екатерина, 20.09.2017

    Очень полез­ная инфар­ма­ция спа­си­ба вам что вы дела­е­те желаю вам боль­ше участников.

    Ответить »
Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки