Откуда произошли современные суеверия?

Откуда произошли современные суеверия?

(1 голос5.0 из 5)

С раз­ви­ти­ем обще­ствен­но­го созна­ния, идей гло­ба­ли­за­ции и кос­мо­по­ли­тиз­ма, все новы­ми дости­же­ни­я­ми науч­но-тех­ни­че­ско­го про­грес­са и, в целом, про­грес­са циви­ли­за­ции, совре­мен­ный соци­ум, тем не менее, все упор­нее сохра­ня­ет и очер­чи­ва­ет тра­ди­ци­он­ный этни­че­ский модус в сфе­ре суе­ве­рий и предрассудков.

Как пра­ви­ло, сте­пень удер­жа­ния их в совре­мен­ном мас­со­вом созна­нии наи­бо­лее оче­вид­но свя­за­на с исто­ри­че­ски­ми и мен­таль­ны­ми про­цес­са­ми есте­ствен­но­го «ста­ре­ния» мифа дан­ной этни­че­ской груп­пы или, напро­тив, рез­ко­го, часто насиль­ствен­но­го, пере­хо­да дан­но­го соци­у­ма к сле­ду­ю­ще­му эта­пу исто­ри­че­ско­го, идео­ло­ги­че­ско­го, поли­ти­че­ско­го и рели­ги­оз­но­го развития.

Сла­вян­скую мифо­ло­гию чаще все­го ана­ли­зи­ру­ют и харак­те­ри­зу­ют имен­но как мифо­ло­гию обще­ства вто­ро­го типа, то есть как мифо­ло­гию пре­рвав­шу­ю­ся, не достиг­шую выс­шей точ­ки сво­е­го раз­ви­тия и, зна­чит, не соста­рив­шу­ю­ся есте­ствен­ным обра­зом, не пре­одо­лен­ную в сла­вян­ской мен­таль­но­сти, пси­хо­ло­гии, мас­со­вом созна­нии и кол­лек­тив­ном бессознательном.

Наи­бо­лее опре­де­лен­но такую ситу­а­цию обо­зна­ча­ет тер­мин П.Н. Милю­ко­ва «двое­ве­рие», а наи­бо­лее точ­но, на наш взгляд, его при­ме­ни­ли к иссле­до­ва­нию совре­мен­но­го состо­я­ния сла­вян­ской мен­таль­но­сти Д.С. Лиха­чев и С.С. Аве­рин­цев. В их рабо­тах идея двое­ве­рия про­ана­ли­зи­ро­ва­на не как тай­ное идо­ло­по­клон­ство после при­ня­тия хри­сти­ан­ства, а преж­де все­го как мифо­ло­ги­че­ские пред­став­ле­ния, ушед­шие, «спу­стив­ши­е­ся» в низо­вые сфе­ры быто­во­го, обы­ден­но­го созна­ния. Имен­но быт как наи­бо­лее кон­сер­ва­тив­ная, тра­ди­ци­он­ная и даже кос­ная сре­да обще­ствен­но­го устро­е­ния сохра­нил на про­тя­же­нии вот уже более тыся­чи лет основ­ные сла­вян­ские мифо­ло­ге­мы и мифо­ло­ги­че­ские струк­ту­ры в виде суе­ве­рий. При этом, веро­ят­нее все­го, сте­пень устой­чи­во­сти, уко­ре­нен­но­сти в этни­че­ском мас­со­вом созна­нии, а зна­чит, и сте­пень сохран­но­сти суе­вер­ных пред­став­ле­ний свя­за­на с тем пери­о­дом, содер­жа­тель­ным эта­пом раз­ви­тия мифо­ло­ги­че­ской систе­мы, в рам­ках кото­ро­го сфор­ми­ро­ва­лись дан­ные пред­став­ле­ния, позд­нее пере­ро­див­ши­е­ся в суеверия.

5_002Тер­мин «суе­ве­рие» пред­став­ля­ет­ся нам наи­бо­лее ней­траль­ным, удоб­ным для избе­жа­ния оце­ноч­ных кон­но­та­ций, кото­рые содер­жит поня­тие «пред­рас­су­док» или клас­си­фи­ка­ция В.И. Даля («истин­ные суе­ве­рия и лож­ные пред­рас­суд­ки»); а так­же наи­бо­лее объ­ем­ным, соеди­ня­ю­щим в себе и более узкие поня­тия, типа «при­ме­ты», «гада­ния», «вера в кол­дов­ство и порчи».

В наши зада­чи не вхо­дит оце­ни­ва­ние суе­ве­рий с точ­ки зре­ния какой-либо рели­ги­оз­ной систе­мы. Нам пред­став­ля­ет­ся логич­ной и акту­аль­ной попыт­ка систе­ма­ти­за­ции совре­мен­ных суе­ве­рий с точ­ки зре­ния их искон­ной мифо­ло­ги­че­ской уко­ре­нен­но­сти. Это тем более инте­рес­но, что в совре­мен­ном функ­ци­о­ни­ро­ва­нии суе­ве­рий, на наш взгляд, вполне «рабо­та­ет» прин­цип их гене­зи­са, опре­де­лен­ный К. Леви-Строс­сом как прин­цип бри­ко­ла­жа. Иссле­до­ва­нию это­го фено­ме­на и будет посвя­ще­на дан­ная работа.

Из опре­де­лен­ных в иссле­до­ва­ни­ях Э. Тай­ло­ра, Дж. Дж. Фрэ­зе­ра, В. Топо­ро­ва, К. Леви-Строс­са, А.Ф. Лосе­ва, Л. Леви-Брю­ля, М. Элиа­де основ­ных содер­жа­тель­ных эта­пов раз­ви­тия мифа в целом, как типа мыш­ле­ния и миро­вос­при­я­тия, наи­бо­лее важ­ны­ми явля­ют­ся отож­деств­ле­ние, тоте­мизм, фети­шизм, ани­мизм, пер­со­ни­фи­ка­ция и антро­по­мор­физм. Неко­то­рые иссле­до­ва­те­ли выде­ля­ют отдель­ный этап магиз­ма в раз­ви­тии мифо­ло­ги­че­ско­го созна­ния. Нам пред­став­ля­ет­ся боле спра­вед­ли­вым пони­ма­ние магиз­ма как необ­хо­ди­мой состав­ля­ю­щей куль­то­во-риту­аль­ной прак­ти­ки, начи­на­ю­ще­го­ся уже с эта­па тоте­миз­ма, и сопро­вож­да­ю­ще­го все пере­чис­лен­ные периоды.

По-види­мо­му, при­ня­тие хри­сти­ан­ства заста­ло сла­вян­скую мифо­ло­гию в эта­пе раз­ви­той ани­ми­сти­че­ской пер­со­ни­фи­ка­ции. Этим, веро­ят­но, и объ­яс­ня­ет­ся такая раз­ви­тая и объ­ем­ная низ­шая демо­но­ло­гия сла­вян при толь­ко начав­ших оформ­лять­ся к 8–9 векам пан­тео­нах (Збруч­ский идол, Нов­го­род­ское капи­ще Яще­ра, пан­те­он Вла­ди­ми­ра). При этом пра­сла­вян­ские боги чаще все­го так и не при­об­ре­та­ют стро­го антро­по­морф­но­го вида и образа.

Воз­мож­но, здесь кро­ет­ся одна из при­чин устой­чи­во­сти суе­ве­рий в кол­лек­тив­ном бес­со­зна­тель­ном сла­вян. Мифо­ло­ги­че­ские пред­став­ле­ния сла­вян к 10 веку не достиг­ли, так ска­зать, сво­ей кри­ти­че­ской точ­ки, они нахо­ди­лись еще в ста­дии абсо­лют­ной дове­ри­тель­но­сти и не вызы­ва­ли изнут­ри вопро­сов и про­блем, раз­ла­га­ю­щих цель­ность мифо­ло­ги­че­ско­го миро­вос­при­я­тия (одним из таких суще­ствен­ней­ших вопро­сов гра­ни­цы мифо­ло­ги­че­ско­го созна­ния М.К. Мамар­да­шви­ли счи­тал, напри­мер, зарож­де­ние в созна­нии древ­не­го чело­ве­ка вопро­са, с акта зада­ва­ния кото­ро­го «дати­ру­ет­ся рож­де­ние фило­со­фии и мыс­ли – не мифа, не риту­а­ла, а мыс­ли. Вопрос сле­ду­ю­щий: поче­му в мире есть нечто, а не ниче­го?») [ 1, с.73 ] . Кро­ме того, сла­вян­ская мифо­ло­гия, не достиг­нув ста­дии раз­ви­то­го антро­по­мор­физ­ма, и прак­ти­куя, ско­рее, син­кре­ти­че­ские (риту­аль­ные, изоб­ра­зи­тель­ные, хорео­гра­фи­че­ские и др.), чем сло­вес­ные фор­мы мифа, тем самым избе­жа­ла двух самых суще­ствен­ных при­чин так назы­ва­е­мо­го «мифо­ло­ги­че­ско­го самоотрицания».

В совре­мен­ных суе­ве­ри­ях, так­же ско­рее свя­зан­ных не со сло­вес­но-раз­вле­ка­тель­ной, не с эсте­ти­че­ской сфе­рой, а с син­кре­ти­че­ской обла­стью быта, прак­ти­че­ско­го жиз­не­устрой­ства, мы можем и сего­дня наблю­дать чер­ты и руди­мен­ты тоте­миз­ма, фети­шиз­ма, анимизма.

Оста­точ­ный тоте­мизм чаще все­го свя­зан с верой во вре­до­нос­ных живот­ных, появ­ле­ние или уча­стие кото­рых в жиз­ни чело­ве­ка озна­ча­ет опас­ность или беду: чер­ную кош­ку, чер­но­го коз­ла, чер­но­го пету­ха, голос ноч­но­го фили­на, гада­ние о сро­ках жиз­ни по куко­ва­нию, зале­та­ю­щую в ком­на­ту пти­цу, при­но­ся­щую весть о близ­кой смер­ти и т.п.

Уже здесь оче­ви­ден прин­цип бри­ко­ла­жа (от фр.bricolage – отскок шара в бильяр­де, colage – кол­лаж, соеди­не­ние, скле­и­ва­ние), по опре­де­ле­нию К. Леви-Строс­са, про­ис­хо­дя­щее в мифе все­об­щее вза­им­ное отра­же­ние, когда меня­ют­ся места­ми бинар­но­сти: озна­ча­ю­щее и озна­ча­е­мое, цель и средство.

Миф, поль­зу­ясь огра­ни­чен­ным набо­ром пред­ме­тов, явле­ний, средств, нахо­дя­щих­ся «под рукой», игра­ю­щих роль и мате­ри­а­ла, и инстру­мен­та, исполь­зо­вал одни и те же обра­зы (напри­мер, тоте­ми­сти­че­ские обра­зы живот­ных-покро­ви­те­лей) то в каче­стве цели покло­не­ния, то в каче­стве сред­ства жерт­во­при­но­ше­ния для новых целей; то как маги­че­ски-спа­си­тель­ные, то как маги­че­ски-вре­до­нос­ные; то как сакраль­ные, то как про­фан­ные. Обра­зы уста­ре­ва­ю­щих мифов «годят­ся» для объ­яс­не­ния и сня­тия ново­го про­ти­во­ре­чия. Преж­ний пре­це­дент может быть исполь­зо­ван в каче­стве осно­вы для объ­яс­не­ния сле­ду­ю­ще­го, для созда­ния ново­го пре­це­ден­та. И обра­зы, уже име­ю­щие сим­во­ли­че­ское зна­че­ние, уже исполь­зо­вав­ши­е­ся в рам­ках мифо­ло­ги­че­ской систе­мы, могут быть сно­ва «пуще­ны в обо­рот». При бри­ко­лаж­ном спо­со­бе мыш­ле­ния жела­е­мые цели и сред­ства их дости­же­ния меня­ют­ся места­ми по кру­гу, «мифо­ло­ги­че­ская логи­ка дости­га­ет сво­их целей как бы нена­ро­ком, околь­ны­ми путя­ми, с помо­щью мате­ри­а­лов, к тому спе­ци­аль­но не пред­на­зна­чен­ных». [ 2, с.169 ]

Неуди­ви­тель­но, что быв­шие тотем­ные живот­ные, вызы­вав­шие страх почи­та­ния, живот­ные, по отно­ше­нию к кото­рым выстра­и­ва­лась вся логи­ка пове­де­ния древ­не­го чело­ве­ка в соста­ве кол­лек­ти­ва, теперь сами слу­жат сред­ством для «уга­ды­ва­ния» про­фан­ной судь­бы человека.

Соглас­но той же логи­ке бри­ко­ла­жа, сказ­ки о живот­ных, напри­мер, не толь­ко про­фа­ни­ру­ют быв­шие тотем­ные обра­зы, но осме­и­ва­ют их, под­чер­ки­вая ост­ро­умие, хит­рость и разум­ность чело­ве­ка по срав­не­нию с живот­ны­ми, пере­но­ся недо­стат­ки чело­ве­ка на быв­ших куми­ров. Разу­ме­ет­ся, на бри­ко­лаж­ную сме­ну зна­че­ний обра­зов живот­ных в суе­ве­ри­ях ока­за­ло вли­я­ние при­ня­тие хри­сти­ан­ства. Все былые мифо­ло­ги­че­ские обра­зы и сим­во­лы, став «пога­ным язы­че­ством», ста­ли оце­ни­вать­ся как тем­ные, дья­воль­ские (чер­ный цвет вре­до­нос­ных живот­ных), вре­дя­щие, несу­щие и суля­щие мно­го­чис­лен­ные беды и преж­де­вре­мен­ную смерть. Но в силу того, что при рез­кой смене мно­го­бо­жия на еди­но­бо­жие мифо­ло­ги­че­ская логи­ка ока­за­лась доволь­но устой­чи­вой и под­со­зна­тель­но закреп­лен­ной, эти обра­зы не ушли из сла­вян­ско­го жиз­нен­но­го оби­хо­да, а лишь бри­ко­лаж­но моди­фи­ци­ро­ва­лись. При чем, сама бри­ко­лаж­ная транс­фор­ма­ция, по-види­мо­му, нача­ла про­ис­хо­дить ранее, уже в пери­о­ды фети­шиз­ма и ани­миз­ма тотем­ные обра­зы долж­ны были начать посте­пен­но при­спо­саб­ли­вать­ся к новым целям риту­аль­ной прак­ти­ки (что и обес­пе­чи­ло устой­чи­вость этих веро­ва­ний в изме­нен­ном виде и содер­жа­нии даже после при­ня­тия христианства).

Одним из ярких при­ме­ров такой устой­чи­во­сти может слу­жить суе­вер­ный обы­чай, рож­ден­ный в лоне тоте­миз­ма, и сохра­нив­ший­ся по сей день: бро­са­ние монет в воду – либо «на сча­стье», либо «на счаст­ли­вое и бла­го­по­луч­ное воз­вра­ще­ние домой после путе­ше­ствия», либо «на воз­вра­ще­ние в понра­вив­ше­е­ся место путе­ше­ствия еще раз» (уже в раз­бро­се целей обря­да оче­вид­на бри­ко­лаж­ность струк­ту­ры). Ака­де­мик Б.А. Рыба­ков спра­вед­ли­во ука­зы­ва­ет на то, что этот обы­чай заме­нил собой былой обряд жерт­во­при­но­ше­ния тоте­му. Прак­ти­ка опус­ка­ния в воду остат­ков от жертв, напри­мер, при­не­сен­ных к вось­ми кострам ост­ро­ва Яще­ра, в Вол­хов-реку у Нов­го­ро­да, в Х веке была заме­не­на обы­ча­ем бро­сать с себя укра­ше­ния (в том чис­ле и моне­ты с монист) к жерт­вен­ни­ку Перу­на (про­сто заме­стив­ше­му собой Яще­ра): «Вокруг Перу­на, как гла­сит древ­нее пре­да­ние, горел неуга­си­мый огонь; рас­коп­ки обна­ру­жи­ли вокруг идо­ла восемь кост­ров. Вплоть до ХХ века у жите­лей Нов­го­ро­да сохра­ни­лось пове­рье, что, про­плы­вая мимо Перы­ни, нуж­но бро­сить в воду моне­ту, как бы в жерт­ву древ­не­му богу». [ 3, с.530–531 ]

При­мер еще более полюс­ной бри­ко­лаж­но­сти дает нам появив­ша­я­ся срав­ни­тель­но недав­но при­ме­та: яко­бы, если води­те­лю удаст­ся зада­вить кош­ку, соба­ку или ежа – это к уда­че в пути. Гор­лов­ский зна­харь А. Аксе­нов даже наста­и­ва­ет на «невер­но­сти» при­ме­ты: по его мне­нию, напро­тив, смерть при­тя­ги­ва­ет смерть, и убий­ство живот­но­го не может быть при­ме­той на сча­стье. Мы же можем толь­ко пред­ста­вить себе, сколь­ко раз за вре­мя сво­е­го суще­ство­ва­ния эта при­ме­та «пере­вер­ну­лась», обо­зна­чая появ­ле­ние ежа или соба­ки на пути чело­ве­ка то как знак того, что тотем тре­бу­ет себе жертв, то как знак осо­бо­го отли­чия повстре­чав­ше­го их в пути, то как знак сча­стья, то несча­стья, то смер­ти; в кон­це кон­цов, из при­ме­ты пре­вра­тив­шись в сред­ство при­ми­тив­но­го маги­че­ско­го воз­дей­ствия на судь­бу: но теперь уже не живот­но­му долж­ны быть при­не­се­ны жерт­вы «на задаб­ри­ва­ние», а само живот­ное необ­хо­ди­мо при­не­сти в жерт­ву «на уда­чу» человеку.

Гораз­до чаще в совре­мен­ных суе­ве­ри­ях встре­ча­ют­ся остат­ки фети­шист­ских веро­ва­ний. Пожа­луй, наи­бо­лее авто­ма­ти­че­ски­ми, неосо­зна­ва­е­мы­ми суе­вер­ны­ми при­зна­ка­ми наше­го еже­днев­но­го пове­де­ния явля­ют­ся пле­ва­ние через пле­чо, сту­ча­ние по дере­ву, про­стей­шее закли­на­ние «Чур меня!» и «шиш в кар­мане» про­тив дур­но­го гла­за. Все они име­ют в раз­ной сте­пе­ни отчет­ли­во про­смат­ри­ва­ю­щу­ю­ся древне фети­шист­скую фал­ли­че­скую природу.

Наши пред­ки ста­ви­ли стол­пы-чуры на гра­ни­це сво­их зем­ле­дель­че­ских вла­де­ний не толь­ко как знак охра­ны и ана­лог пра­ва соб­ствен­но­сти, но преж­де все­го как сим­вол фал­ли­че­ско­го опло­до­тво­ре­ния сол­неч­ны­ми луча­ми и пото­ка­ми дождя свя­щен­ной Мате­ри-зем­ли. Такую же есте­ствен­но-эро­ти­че­скую сим­во­ли­че­скую нагруз­ку изна­чаль­но нес­ло скру­чи­ва­ние из паль­цев шиша, фиги: эти сим­во­лы упо­треб­ля­лись в сек­су­аль­ном, опло­до­тво­ря­ю­щем зна­че­нии. Н.Р. Гусе­ва ука­зы­ва­ет на тот факт, что на рус­ском севе­ре шиша­ми назы­ва­ли сим­во­ли­че­ские фал­ли­че­ские изоб­ра­же­ния на сча­стье и жен­скую удач­ли­вую судь­бу девуш­кам: для них дела­ли прял­ки в фор­ме фал­ло­са со «свя­щен­ным» сло­вом, что­бы нит­ка шла живая, теп­лая; сва­деб­ные пиро­ги укра­ша­ли пече­ны­ми «сва­деб­ны­ми шиша­ми» и т.п. [ 4, с.158–160 ]

Тотем­но-фети­шист­скую при­ро­ду, по-види­мо­му, име­ет и обы­чай сту­чать по дере­ву, что­бы не сгла­зить. При­кос­но­ве­ние к рас­ти­тель­ным тоте­мам име­ло все­гда сакраль­но-маги­че­ское зна­че­ние, вос­про­из­ве­де­ние опло­до­тво­ря­ю­ще­го пре­це­ден­та, акта само­го зарож­де­ния жиз­ни. Это не сим­во­ли­че­ское при­ка­са­ние, а пря­мое соеди­не­ние, риту­аль­ное сои­тие. С транс­фор­ма­ци­ей рас­ти­тель­ных (напри­мер, дре­вес­ных) тоте­мов в фети­ши-стол­пы эро­ти­че­ски-кос­мо­го­ни­че­ское содер­жа­ние пре­вра­ща­ет­ся в зна­че­ние обе­ре­га. Теперь при­кос­но­ве­ние, дей­стви­тель­но, носит харак­тер пер­вич­ной, неосо­знан­ной мета­фо­ры: то, от чего я рож­ден, спо­соб­но защи­тить меня в мно­го­крат­ном повто­ре­нии при­тра­ги­ва­ний, как бы напо­ми­на­ю­щих дере­ву о нашем былом един­стве, род­стве. Затем же мифо­ло­ги­че­ская «мета­фо­ра» бри­ко­лаж­но раз­во­ра­чи­ва­ет утра­чен­ную тоте­ми­че­скую цель (соучаст­но­го род­ства чело­ве­ка с дере­вом) в сред­ство. Дере­во теперь – талис­ман, необ­хо­ди­мое маги­че­ское сред­ство для дости­же­ния новой цели – защи­ты чело­ве­ка путем запу­ги­ва­ния злых духов. Теперь не дере­во как пер­во­пре­док, кров­ный род­ствен­ник, а стук как былое напо­ми­на­ние – глав­ное содер­жа­ние при­ме­ты. Стук по дере­ву дол­жен спа­сти чело­ве­ка в его наи­бо­лее важ­ных, а зна­чит – тай­ных, начи­на­ни­ях от дур­но­го гла­за злых сил, заглу­шить собой сокро­вен­ные жела­ния от вре­до­нос­но­го «дур­но­го уха».

Так же изме­ни­лось эро­ти­че­ское содер­жа­ние «чуров и шишей»: если про­из­но­си­мое сего­дня «Чур меня!» сохра­ня­ет свое обе­ре­га­ю­щее зна­че­ние (хотя и с бри­ко­лаж­ным дей­стви­ем от обрат­но­го: не «Чур со мной!», а «Чур от меня!», в смыс­ле «Не дай бог!», «Ни в коем слу­чае!»), то упо­ми­на­ние его идо­ла («чур­ка») и исполь­зо­ва­ние сим­во­ла шиша, ско­рее, несут на себе бран­ные кон­но­та­ции. То, что слу­жи­ло обе­ре­гом, фети­шем сил пло­до­ро­дия, теперь защи­ща­ет толь­ко в маги­че­ских дей­стви­ях устра­ше­ния, само став пред­ме­том отпугивания.

Логи­ка бри­ко­ла­жа оче­вид­на и в изме­не­нии отно­ше­ния к левой сто­роне. В мифе оппо­зи­ция «пра­вое – левое», как пра­ви­ло, осо­зна­ет­ся как «сакраль­ное – про­фан­ное» или «свое – чужое», «без­опас­ное – опас­ное» без допол­ни­тель­ных зна­че­ний «хоро­шее – пло­хое». Древ­ней­шие сла­вян­ские апо­тро­пеи, лики, смот­ря­щие «на все четы­ре сто­ро­ны», обе­ре­га­ю­щие от зла, нахо­дя­ще­го­ся впе­ре­ди и сза­ди, спра­ва и сле­ва, защи­ща­ли древ­не­го сла­вя­ни­на от глав­ных носи­те­лей зла – «злых вет­ров». В апо­тро­пи­че­ском фети­ше (кото­рым явля­ет­ся и Збруч­ский идол) все сто­ро­ны необ­хо­ди­мы и важ­ны, и левая сто­ро­на, ско­рее, наи­бо­лее уяз­ви­ма, та, кото­рая тре­бу­ет наи­боль­ше­го маги­че­ско­го уча­стия (сто­ро­на сердца).

Неод­но­знач­но в дан­ном слу­чае может быть рас­це­не­но и пле­ва­ние. Все, что свя­за­но с дыха­ни­ем (дух, душа) у сла­вян слу­жи­ло пред­ме­том осо­бо­го, тай­но­го сбе­ре­же­ния (что, по сути, уже сви­де­тель­ст­вет об ани­ми­сти­че­ских пред­став­ле­ни­ях). Так, мно­гие гада­тель­ные при­ме­ты были свя­за­ны с чиха­ни­ем, не слу­чай­но рус­ские были­ны с удив­ле­ни­ем отме­ча­ют отча­ян­ность нов­го­род­ских кня­зей, не верив­ших «ни в сон, ни в чох». И сего­дня, как бы обе­ре­гая «уле­та­ю­щий дух» чело­ве­ка в чиха­нии, мы про­из­но­сим реду­ци­ро­ван­ный текст было­го заго­во­ра: «Будь­те здо­ро­вы!». Маги­че­ская прак­ти­ка пле­ва­ния, напри­мер, на пере­крест­ках, в местах, откры­тым вся­кой опас­но­сти (в отсут­ствие апо­тро­пея), была при­зва­на не столь­ко «заклей­мить» злые силы, сколь­ко защи­тить себя, сохра­нить свое сокро­вен­ное (дыха­ние, душу, жизнь, «живот», серд­це). Это зна­че­ние и сего­дня вполне сохра­ня­ет­ся в суе­вер­ной при­выч­ке попле­вать через левое пле­чо, что­бы не сгла­зить; хотя и эту при­ме­те совре­мен­ный сла­вя­нин, ско­рее, напол­ня­ет зна­че­ни­ем про­ти­во­сто­я­ния каким-либо силам, чем зна­че­ни­ем оберега.

Конеч­но, и здесь ска­за­лось изме­не­ние древ­ней семан­ти­ки в пери­од хри­сти­а­ни­за­ции, когда все идо­лы, в том чис­ле Чуры и Шиши, стол­пы-апо­тро­пеи, ста­ли осо­зна­вать­ся как то, от чего сле­ду­ет избав­лять­ся; когда левая сто­ро­на ста­ла ассо­ци­и­ро­вать­ся с бесов­ской, а пле­ва­ние через левое пле­чо – с попа­да­ни­ем в лицо черту.

Тем более пока­за­тель­ны на этом фоне бри­ко­лаж­ные сме­ще­ния семан­ти­ки. На наш взгляд, имен­но бри­ко­лаж­ная подвиж­ность мифо­ло­ги­че­ской струк­ту­ры, спо­соб­ность к непро­ти­во­ре­чи­во­му насло­е­нию зна­че­ний поз­во­ли­ла древним обра­зам закре­пить­ся в жиз­нен­но-быто­вой прак­ти­ке суе­ве­рий. На этой же чер­те акцен­ти­ру­ет вни­ма­ние, по-види­мо­му, Н.И. Тол­стой, когда гово­рит о про­цес­се «вто­рич­ной риту­а­ли­за­ции» пред­ме­тов сла­вян­ской обря­до­вой прак­ти­ки в быту после­ду­ю­щих эпох как о зало­ге их ста­биль­но­сти. Но совре­мен­ные наблю­де­ния под­твер­жда­ют не толь­ко вто­рич­ность, но и тро­ич­ные, чет­ве­рич­ные и т.д. изме­не­ния, при­чем ско­рее, не пред­ме­тов, а мифо­ло­ги­че­ских моти­вов и архе­ти­пи­че­ских структур.

Бри­ко­лаж, обес­пе­чи­ва­ю­щий непро­ти­во­ре­чи­вость струк­ту­ры и ее ста­биль­ность, может слу­жить объ­яс­не­ни­ем сосу­ще­ство­ва­ния суе­ве­рий и при­мет, по сути про­ти­во­по­лож­ных друг дру­гу. Сбе­ре­га­ет­ся сам образ и мифо­ло­ги­че­ская модель, напол­ня­е­мая новым содер­жа­ни­ем на новом вит­ке спи­ра­ли. Так, суще­ству­ю­щий фетиш иглы и нити сего­дня может трак­то­вать­ся и как обе­рег, и как одно из наи­бо­лее вре­до­нос­ных, «пор­че­вых» средств, могу­щих повлечь за собой даже смерть. В таких моде­лях суе­ве­рий упо­ми­на­ют­ся игла и нить, шью­щая девуш­ка, воз­мож­ность «при­шить к себе навсе­гда кого-либо», или «при­шить к себе болезнь, беду, смерть».

Мно­го­чис­лен­ны заго­во­ры с нитью и узла­ми. Про­цесс завя­зы­ва­ния трак­ту­ет­ся как про­цесс наве­де­ния или сня­тия пор­чи: «нитью обвя­зы­ва­ет­ся боль­ной чело­век, сле­до­ва­тель­но, и болезнь обвя­зы­ва­ет­ся, чело­век завя­зан – завя­за­на и болезнь, сни­ма­ет­ся нить с чело­ве­ка, с нею сни­ма­ет­ся и болезнь; нить бро­са­ет­ся, зары­ва­ет­ся в зем­лю, кла­дет­ся в отвер­стие дере­ва, кото­рое затем заби­ва­ет­ся, с нитью бро­са­ет­ся и зары­ва­ет­ся в зем­лю свя­зан­ная болезнь» [ 5, с.174 ] . И если пояс, крас­ная нить на руке и т.п. – обе­ре­ги, то нит­ки, завя­зан­ные в узлы и най­ден­ные на одеж­де – знак пор­чи на смерть. Шить на себе – к болез­ни, спа­се­ни­ем же выгля­дит белая нит­ка, кото­рую нуж­но дер­жать во рту во вре­мя шитья. Появ­ля­ют­ся и новые при­ме­ты – нель­зя, яко­бы, шить в само­ле­те, во вре­мя пере­ле­та, в воз­ду­хе. Веро­ят­но, на шитье пере­нес­лись нега­тив­ные кон­но­та­ции спо­со­ба наве­де­ния пор­чи путем про­ты­ка­ния иглой кукол­ки с изоб­ра­же­ни­ем чело­ве­ка (или фото­гра­фии), хотя тра­ди­ци­он­но «ост­рые пред­ме­ты заклю­ча­ли в себе силу обо­ро­ни­тель­ную, ими очер­чи­вал­ся, напри­мер, маги­че­ский круг вокруг ста­да» [ 5, с.154 ] .

Вспом­ним и смерть Кощея, заклю­чен­ную, по ска­зоч­ной вер­сии, в игле (функ­ция маги­че­ско­го обе­ре­га). Соглас­но бле­стя­ще­му обос­но­ва­нию акад. Б.А. Рыба­ко­ва, пере­вод гре­че­ско­го поня­тия «мифос» в рус­ском вари­ан­те дохри­сти­ан­ской Руси – «кощун» – бас­ня, леген­да. «Кощу­нить» толь­ко после при­ня­тия хри­сти­ан­ства ста­нет озна­чать «кол­до­вать, рас­ска­зы­вать непо­треб­ное» (отку­да – кощун­ство­вать). «Кощей» бук­валь­но озна­ча­ет мифо­ло­ги­че­ское боже­ство, былой идол, а с уче­том хри­сти­ан­ских кон­но­та­ций, «кощ­ное» при­об­ре­та­ет семан­ти­че­ские оттен­ки тьмы кро­меш­ной, пре­ис­под­ней, где Кощей, Кощуй – его пове­ли­тель. Обе­рег тако­го мифо­ло­ги­че­ско­го боже­ства начи­на­ет сам пере­оце­ни­вать­ся как фетиш вре­до­нос­ной, пор­че­вой магии, пред­мет кол­дов­ства, но сохра­ня­ет­ся как образ в суе­ве­ри­ях. Веро­ят­но, в любом слу­чае, память о маги­че­ских свой­ствах иглы и нити, двух важ­ных фети­шей сла­вян­ской обря­до­вой прак­ти­ки, закре­пи­лась в кол­лек­тив­ном бес­со­зна­тель­ном как фор­ма, а содер­жа­тель­ное напол­не­ние ее бри­ко­лаж­но наслаивается.

Маги­че­ский фети­шизм видо­из­ме­нен­но сохра­нил­ся и в попу­ляр­ной до сих пор при­ме­те о несча­стьях и ссо­рах, кото­рые вле­чет за собой рас­сы­пан­ная соль. Напом­ним, что доро­гая и ред­кая в древ­но­сти пище­вая добав­ка, соль, оце­ни­ва­лась как маги­че­ский фетиш. В ночь на сла­вян­ский весен­ний новый год соль пере­жи­га­ли в печи, сопро­вож­дая этот про­цесс соот­вет­ству­ю­щи­ми заго­во­ра­ми на здо­ро­вье и бла­го­по­лу­чие. Затем ее остав­ля­ли на сто­ле гор­кой и утром гада­ли по фор­ме гор­ки (изме­нив­шей­ся или неиз­мен­ной) о судь­бе семьи в насту­пив­шем году. Эту же соль добав­ля­ли в испе­ка­е­мые наут­ро риту­аль­но-поми­наль­ные соляр­ные хле­бы (бли­ны, колоб­ки, кули­чи). Есте­ствен­но, рас­сы­пав­ша­я­ся соль в таком кон­тек­сте озна­ча­ла дур­ное пред­зна­ме­но­ва­ние. Инте­рес­но, что во мно­гих рай­о­нах запад­ной Укра­и­ны до сих пор сохра­нил­ся обы­чай пере­жи­га­ния соли и добав­ле­ния ее в кули­чи, но теперь он при­уро­чен к Пасхе. Такую соль дают попро­бо­вать всем чле­нам семьи «на здо­ро­вье» и добав­ля­ют в корм ско­ту, что­бы огра­дить «от сглаза».

Тако­го же рода утра­чен­ную семан­ти­ку при сохра­нен­ной внеш­ней атри­бу­ти­ки мы можем уви­деть в при­ме­те о дур­ном пред­зна­ме­но­ва­нии порвав­ших­ся бус. Но если в древ­но­сти бусы из крас­ных ягод слу­жи­ли обе­ре­гом, в кото­ром даже коли­че­ство ягод-бусин состав­ля­лось для деву­шек веду­нья­ми-жри­ца­ми, исхо­дя из име­ни девуш­ки, вре­ме­ни рож­де­ния и т.п., то, разу­ме­ет­ся, утра­та тако­го сакраль­но­го фети­ша про­чи­ты­ва­лась как сим­вол буду­щих утрат в жиз­ни. Сего­дня же мы толь­ко сбе­ре­га­ем память о внеш­ней фор­ме, неко­гда напол­нен­ной мифо­ло­ги­че­ским содержанием.

Фети­шизм суе­ве­рий доволь­но про­дук­ти­вен. И сего­дня очень попу­ляр­ны талис­ма­ны «на сча­стье», вера в «счаст­ли­вую одеж­ду» (в кото­рой все скла­ды­ва­ет­ся удач­но, напри­мер, сда­ют­ся экза­ме­ны), вера в «фар­то­вые пред­ме­ты на уда­чу» (напри­мер, в утвер­жде­ни­ях типа «Этот блок­нот пора менять, но я не буду, с ним мне нача­ло вез­ти, боюсь спуг­нуть уда­чу»). Маги­че­ский фети­шизм до сих пор сохра­нен в вере в пор­чи, кото­рые «наво­дят» по лич­ным вещам чело­ве­ка. По сути, совре­мен­ная ситу­а­ция, когда люди часто обра­ща­ют­ся к пра­во­сла­вию не в силу искрен­ней веры, а в силу моды на атри­бу­ты веры (в ряду восточ­ных горо­ско­пов, гада­ний на кар­тах таро, буд­дист­ских мантр и т.п.), даже ико­ны, тек­сты молитв и натель­ные кре­сты, к сожа­ле­нию, могут высту­пать толь­ко в роли фетишей.

Наи­боль­ший след в систе­ме суе­ве­рий, на наш взгляд, оста­вил пери­од пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­но­го анимизма. 

Наше суще­ство­ва­ние и сего­дня про­те­ка­ет в живом, оду­шев­лен­ном про­стран­стве, напол­нен­ном наши­ми ани­ми­сти­че­ски­ми «сосе­дя­ми»: домо­вы­ми и водя­ны­ми, анге­ла­ми-хра­ни­те­ля­ми и соб­ствен­ны­ми «чер­ти­ка­ми» (к кото­рым обра­ща­ют­ся, напри­мер, при поте­ре вещей: «Чер­тик, чер­тик, поиг­рал и отдай!»), кики­мо­ра­ми и леши­ми, русал­ка­ми и шиш­ка­ми. Совре­мен­ная ситу­а­ция не толь­ко прак­ти­че­ски не сужа­ет, но рас­ши­ря­ет этот спи­сок за счет мифо­ло­ги­че­ских ново­об­ра­зо­ва­ний типа бара­ба­шек, ино­пла­не­тян, снеж­но­го чело­ве­ка и т.п. Мы уже ука­зы­ва­ли на веро­ят­ную при­чи­ну высо­кой сте­пе­ни сохран­но­сти подоб­ных обра­зов. На наш взгляд, она свя­за­на с тем, что имен­но в ста­дии пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­но­го ани­миз­ма сла­вян­ское созна­ние укре­пи­лось наи­бо­лее суще­ствен­но на момент при­ня­тия хри­сти­ан­ства. И как бы ни вли­я­ло пра­во­сла­вие на язы­че­скую суть дан­ных веро­ва­ний, сла­вяне века­ми пере­да­ва­ли пра­ви­ла маги­че­ско­го сосу­ще­ство­ва­ния с духа­ми-бес­ти­я­ми, зако­ны жиз­ни в их непо­сред­ствен­ном быто­вом, обы­ден­ном соседстве.

Бри­ко­лаж­ный прин­цип кос­нул­ся и сущ­но­сти ани­ми­сти­че­ских веро­ва­ний. Сла­вян­ские бес­тии, по пре­иму­ще­ству, явля­ют­ся духа­ми умер­ших пред­ков, культ кото­рых состав­ля­ет самые осно­вы сла­вян­ской риту­аль­ной прак­ти­ки. Они не про­сто почи­та­лись, но в их непо­сред­ствен­ном при­сут­ствии про­те­ка­ла вся жизнь древ­не­го сла­вя­ни­на: жерт­вен­ные тре­би­ща-пиры, бога­тыр­ские игри­ща-триз­ны, сва­тов­ские весен­ние хоро­во­ды и игры, купаль­ские «сва­дьбы», празд­ни­ки уро­жая, ини­ци­а­ции, ново­лун­ные и ново­год­ние риту­а­лы. Их поощ­ри­тель­ная под­держ­ка обес­пе­чи­ва­лась в свое вре­мя таки­ми тра­ги­че­ски­ми и страш­ны­ми с совре­мен­ной точ­ки зре­ния обря­да­ми, как купаль­ские жерт­во­при­но­ше­ния невест, жерт­ва пер­вен­ца и свя­точ­ные ново­год­ние жерт­во­при­но­ше­ния стариков-«дедухов». Рус­ские и укра­ин­ские сказ­ки до сих пор пом­нят их в обя­за­тель­ных ини­ци­аль­ных зачи­нах о деде и бабе.

С посте­пен­ным «рас­се­ле­ни­ем» духов пред­ков по яру­сам миро­во­го дре­ва, с их обос­но­ва­ни­ем в жили­щах, колод­цах, под поро­гом, окна­ми и воро­та­ми дома, в реках, лесах, боло­тах, сла­вяне раз­но­об­ра­зи­ли обря­до­вую прак­ти­ку пове­де­ния с ними, воз­дей­ствия на них с целью обес­пе­че­ния помо­щи или невме­ша­тель­ства духов, задаб­ри­ва­ния их. И даже с изме­не­ни­ем отно­ше­ния к «нечи­сти» в пери­од хри­сти­а­ни­за­ции Руси, суть при­мет и суе­ве­рий сохра­ня­ет основ­ной пафос былых обря­дов: домо­вых и леших мож­но боять­ся, ими мож­но пугать друг дру­га, но их нель­зя злить, им нуж­но, по-преж­не­му, при­не­сти что-нибудь (фак­ти­че­ски, в жерт­ву), задобрить.

Если домо­вой заби­ра­ет пер­во­го, пере­сту­пив­ше­го порог дома, то нуж­но пустить кош­ку; на сто­ле необ­хо­ди­мо что-нибудь оста­вить из еды на ночь «дедуш­ке»; обе­дая в лесу, обя­за­тель­но нуж­но поде­лить­ся с лешим или шиш­ком, поло­жив что-нибудь на пень и т.п.

5_002Совре­мен­ные при­ме­ты, каса­ю­щи­е­ся домо­вых, по боль­шей мере бри­ко­лаж­ны. Так, если домо­вой сам был охра­ни­тель­ным духом, а ост­рые пред­ме­ты обо­зна­ча­ли обо­ро­ни­тель­ную силу, то сего­дняш­няя при­ме­та утвер­жда­ет, что на сто­ле ни в коем слу­чае нель­зя остав­лять ножи. Это, яко­бы, очень рас­сер­дит домо­во­го, и он может даже кого-нибудь во сне заре­зать или заду­шить. Нали­цо заме­на обе­ре­га­ю­щих зна­че­ний пугающими.

А вот в обы­чае класть под порог нож, преж­де чем вне­сти в дом ново­рож­ден­но­го, что­бы тем самым лишить вре­до­нос­ной силы духов, при­та­ив­ших­ся на меже сво­е­го и чужо­го мира, мож­но обна­ру­жить остат­ки древ­ней обе­ре­га­ю­щей семан­ти­ки ост­рых фети­шей (нож как обе­рег мла­ден­ца) с более оче­вид­ны­ми насло­е­ни­я­ми маги­че­ской семан­ти­ки отпу­ги­ва­ния злых сил.

Сла­вян­ские ани­ми­сти­че­ские обра­зы чрез­вы­чай­но ста­биль­ны не толь­ко в быто­вых суе­ве­ри­ях и в про­из­ве­де­ни­ях искус­ства, но и в совре­мен­ной мас­со­вой куль­ту­ре. Напри­мер, такая сфе­ра мас­со­вой куль­ту­ры, как рекла­ма, ори­ен­ти­ро­ван­ная, преж­де все­го, на под­со­зна­тель­ный прин­цип воз­дей­ствия, чрез­вы­чай­но нерав­но­душ­на к таким обра­зам. И здесь пока­за­те­лен факт бриколажа.

Напри­мер, домо­вой, пер­во­на­чаль­но быв­ший хра­ни­те­лем дома и его оби­та­те­лей, затем став­ший устра­ша­ю­щей фигу­рой, в рекла­ме сно­ва изоб­ра­жа­ет­ся как доб­ро­душ­ный ста­рик, раз­ли­ва­ю­щий чай всем домо­чад­цам. Теперь его образ лишен и язы­че­ско­го вели­чия пред­ка, и хри­сти­ан­ско­го непри­я­тия нечи­стой силы. Он сно­ва бри­ко­лаж­но исполь­зо­ван как пустая струк­ту­ра, мат­ри­ца, напол­нен­ная содер­жа­ни­ем, необ­хо­ди­мым ново­му эта­пу куль­ту­ры: уюта и домаш­не­го тепла.

Такая же бри­ко­лаж­ная цепоч­ка может быть про­сле­же­на в обра­зах руса­лок. Быв­шие купаль­ские жерт­вен­ни­цы, отдан­ные в неве­сты под­вод­ным жени­хам, жри­цы Даны-Дево­нии, одной из древ­ней­ших и могу­ще­ствен­ных пра­сла­вян­ских богинь воды (дав­шей име­на боль­шей части рек, извест­ных сла­вя­нам), русал­ки ста­ли в хри­сти­ан­ской Руси сим­во­ла­ми бесов­ско­го рас­пут­ства, позор­ной смер­ти муж­чин, кото­рые под­да­дут­ся на их про­кля­тые чары. Рус­ский и укра­ин­ский фольк­лор сохра­нил и дру­гое отно­ше­ние к русал­кам: их при­зы­ва­ют в купаль­ских пес­нях с прось­ба­ми об опло­до­тво­ре­нии зем­ли, о дожде, но эти пес­ни все­гда с тра­ги­че­ской окрас­кой моти­вов насиль­ствен­ной смер­ти, уми­ра­ния, опас­но­сти. В тек­сты совре­мен­ной мас­со­вой куль­ту­ры (рекла­му, кино­филь­мы, сери­а­лы, эст­рад­ные пес­ни) обра­зы руса­лок сно­ва актив­но при­вле­ка­ют­ся в их эро­ти­че­ских кон­но­та­ци­ях, но, разу­ме­ет­ся, без преж­ней мифо­ло­ги­че­ской сакра­ли­за­ции и оре­о­ла жертвенности.

Таким обра­зом, прин­цип бри­ко­лаж­ной моза­ич­но­сти под­дер­жи­ва­ет ста­биль­ность сла­вян­ских суе­ве­рий, кото­рые и так в доста­точ­но высо­кой сте­пе­ни сохран­но­сти «закон­сер­ви­ро­ва­ли» тоте­ми­че­ские, фети­шист­ские и ани­ми­сти­че­ские пред­став­ле­ния о мире. Этот прин­цип поз­во­ля­ет мифо­ло­ги­че­ским обра­зам, утра­чи­ва­ю­щим акту­аль­ность, пре­вра­щать­ся в архе­ти­пи­че­ские струк­ту­ры, фор­мы, сред­ства, кот­рые могут быть сно­ва использованы.

Стре­мясь вер­нуть себе кор­ни, и тем самым обос­но­вать свою леги­тим­ность, совре­мен­ная мас­со­вая куль­ту­ра все чаще обра­ща­ет­ся к автох­тон­ным мифо­ло­ги­че­ским обра­зам и сим­во­лам, бри­ко­лаж­но их заме­щая совре­мен­ны­ми сте­рео­ти­па­ми и брен­да­ми: спор­тив­ная коман­да «Бори­сфен» (одно из сла­вян­ских назва­ний Дне­пра), пиво «Сар­мат» и «Сла­ву­тич» (назва­ние этно­са, насе­ляв­ше­го совре­мен­ную тер­ри­то­рию Дон­бас­са, и вто­рое имя Дне­пра), квас «Яри­ло» (пра­сла­вян­ское соляр­ное боже­ство), кос­ме­ти­че­ская мар­ка «Лада» (древ­ней­шая пра­сла­вян­ская соляр­ная боги­ня, быв­ший андро­гин Ладо – Лад – Лада), домаш­ние соле­нья «Верес» (сла­вян­ское боже­ство пло­до­ро­дия Велес-Волос), напи­ток «Тар­хун» (хетт­ское боже­ство пло­до­ро­дия Тар­хунт, Тар­ху) и т.п. Но в наи­боль­шей сте­пе­ни такая сте­рео­ти­пи­за­ция кос­ну­лась имен­но систе­мы суеверий.

По спра­вед­ли­во­му утвер­жде­нию И.П. Смир­но­ва, «тоте­мизм и ани­мизм сви­де­тель­ству­ют не столь­ко о нар­цист­ском харак­те­ре поро­див­ше­го их пер­во­мыс­ли­те­ля, сколь­ко о его бес­ха­рак­тер­но­сти, об его отка­зе зани­мать уни­каль­ную пози­цию в мире» [ 6, с.17 ] . В этой логи­ке мы и сего­дня сбере­га­ем суе­ве­рия в их типиз­ме, в неже­ла­нии выде­лять­ся из мира, при­ни­мать на себя ответ­ствен­ность за послед­ствия само­сто­я­тель­ных поступ­ков, реши­тель­но­го шага, соб­ствен­ных судь­бо­нос­ных реше­ний (не слу­чай­но при появ­ле­нии домо­во­го нуж­но задать вопрос: «К худу или к доб­ру?», таким обра­зом цели­ком пола­га­ясь на его, а не на соб­ствен­ную волю). Но в такой «бес­ха­рак­тер­но­сти» совре­мен­но­го чело­ве­ка есть, веро­ят­но, и дру­гая смыс­ло­вая состав­ля­ю­щая. Суе­вер­ность слу­жит свое­об­раз­ным зало­гом ста­биль­но­сти соб­ствен­ной судь­бы в мире энтро­пии, в мире пере­из­быт­ка инфор­ма­ции, в мире, ката­стро­фи­че­ски утра­тив­шем и цель­ность, и самость, в мире пси­хи­че­ских стрес­сов и депрес­сий. И тем более пока­за­тель­но, что в столь анти-мифо­ло­ги­че­ской ситу­а­ции кол­лек­тив­ное бес­со­зна­тель­ное исполь­зу­ет тра­ди­ци­он­ные мифо­ло­ги­че­ские струк­ту­ры, обес­пе­чи­ва­ю­щие кон­сер­ва­тизм, ста­биль­ность и тра­ди­ци­он­ность культуры.

Е. В. Тараненко

Віс­ник Доне­ць­ко­го універ­си­те­ту. – Серія Б – Гуманітар­ні нау­ки – 2003 – №2

СПИСОК ЛІТЕРАТУРИ
•  М. Мамар­да­шви­ли. Вве­де­ние в фило­со­фию (Фено­ме­но­ло­гия фило­со­фии) // Новый круг – 1992 – №2 – с. 56–73
•  Леви-Стросс К. Струк­ту­ра мифов. // «Вопро­сы фило­со­фии» – 1970 – №7 – с.152–164
•  Рыба­ков Б.А. Киев­ская Русь и рус­ские кня­же­ства 12–13 вв. – М.: Нау­ка, 1993
•  Гусе­ва Н.Р. Сла­вяне и арьи: Путь богов и слов. – М.: Гранд, 2002
•  Еле­он­ская Е.Н. Сказ­ка, заго­вор и кол­дов­ство в Рос­сии. – М.: «Индрик», 1994
•  Смир­нов И.П. Систе­ма фольк­лор­ных жанров// Лот­ма­нов­ский сбор­ник. – Вып.2 – М.: «О.Г.И.», 1997

Источ­ник: https://www.human.donetsk.ua/dongi/Departm/article_c1.htm

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки