Наказание Божие за спиритизм

Наказание Божие за спиритизм

(4 голоса5.0 из 5)

Успен­ским постом 1907 года София Алек­сан­дров­на в Опти­ной пусты­ни испо­ве­да­ла о сво­ем гре­хе и нака­за­нии Божием:

Про­ис­хо­жу я из потом­ствен­ных дво­рян Орлов­ской губер­нии. У роди­те­лей моих было малень­кое име­ньи­це в Елец­ком уез­де. Дохо­дов с име­ния это­го едва хва­та­ло нашей семье, что­бы еле-еле сво­дить кон­цы с кон­ца­ми, пита­ясь, как гово­рит­ся, с хле­ба на квас. Когда я под­рос­ла, меня роди­те­ли отда­ли в Орлов­ский инсти­тут, кото­рый я и окон­чи­ла бла­го­по­луч­но в 80‑х годах про­шло­го сто­ле­тия. Не успе­ла я окон­чить кур­са, как пере­до мною во весь встал роко­вой вопрос: чем существовать.

У мате­ри моей, с ее кро­хот­ны­ми сред­ства­ми к жиз­ни, сил не было содер­жать меня в празд­но­сти. В руках у меня был диплом. Недол­го раз­ду­мы­вая, с помо­щью доб­рых людей, я откры­ла в Ель­це шко­лу для дево­чек, посте­пен­но раз­вер­ты­вая ее в част­ную жен­скую гим­на­зию с пра­ва­ми казен­ных гим­на­зий. Дело мое шло настоль­ко хоро­шо и ста­ло на такую проч­ную осно­ву, что мой годо­вой лич­ный зара­бо­ток начал давать мне сред­ства к жиз­ни в пол­ном доволь­стве, без рос­ко­ши, но ни в чем себе необ­хо­ди­мом не отказывая.

Непо­да­ле­ку от име­ния мате­ри, в нашем уез­де, нахо­ди­лось и име­ние одной моей инсти­тут­ской подру­ги, вышед­шей к тому вре­ме­ни замуж за извест­но­го в Орле док­то­ра Г. Во вре­мя лет­них вака­ций я жила в деревне у мате­ри, и мы часто вида­лись с моей подру­гой и с ее семьей, про­во­див­шей лето тоже в сво­ей усадьбе.

У мужа моей подру­ги была сест­ра, моло­дая девуш­ка, с кото­рой я тоже подру­жи­лась. Все мы были моло­ды, здо­ро­вы, пол­ны сил и энер­гии; всем нам «жизнь улы­ба­лась» — жилось, сло­вом, уют­но, друж­но, весе­ло, без­за­бот­но, не заби­ва­ли голо­вы ника­ки­ми слож­ны­ми вопро­са­ми да и серд­ца не отяг­ча­ли ничем, что мог­ло бы заста­вить их бить­ся силь­нее обыкновенного.

спиритизмИ вот, в такую-то без­за­бот­ную, чуж­дую вся­ких духов­ных запро­сов жизнь про­ник­ло, нако­нец, извне и нечто от «духа»: муж моей луч­шей подру­ги, док­тор Г., увлек­ся гип­но­тиз­мом и спи­ри­тиз­мом[1] и увле­че­ни­ем сво­им зара­зил и нас. Заве­лись в нашем круж­ке собе­се­до­ва­ния по это­му вопро­су, появи­лась целая лите­ра­ту­ра о сем пред­ме­те, воз­бу­дил­ся горя­чий инте­рес к изу­че­нию на прак­ти­ке явле­ний из обла­сти того же духа. «Кое­го духа» были эти явле­ния, от Бога или от дья­во­ла, никто из нас не инте­ре­со­вал­ся: какое кому было до это­го дело — было бы толь­ко инте­рес­но и весе­ло и вно­си­ло бы ожив­ле­ние в одно­об­ра­зие дере­вен­ской жиз­ни. Взбу­до­ра­жил­ся наш тихий мирок, обра­до­вав­шись, как дитя новой, пря­ной «духов­ной» пище, кото­рой ему не была в состо­я­нии дать ни казен­ная нау­ка, ни то, что нам тогда каза­лось нашей рели­ги­ей. Рели­гия… Мы все были пра­во­слав­ные по кре­ще­нию, по дипло­му, в кото­ром были обо­зна­че­ны наши «успе­хи» в Законе Божи­ем, но по духу, по про­ник­но­ве­нию в вели­кое таин­ство нашей веры и наше­го спа­се­ния, мы ничем не отли­ча­лись от языч­ни­ков. Мы были круг­лые невеж­ды в нашем Пра­во­сла­вии, мы были даже хуже язычников.

И вот, углу­би­лись мы в изу­че­ние новых духов­ных воз­мож­но­стей. От тео­рии, усна­щен­ной при­ме­ра­ми прак­ти­ки, мы не замед­ли­ли перей­ти и к самой прак­ти­ке: ста­ли зани­мать­ся вну­ше­ни­я­ми и отга­ды­ва­ни­ем мыс­лей, ста­ли вер­теть блю­деч­ко и всту­пать в обще­ние с неви­ди­мым миром по спо­со­бу и указ­ке той «нау­ки», кото­рою до сих пор увле­ка­ют­ся созна­тель­ные и бес­со­зна­тель­ные отступ­ни­ки от веры Хри­сто­вой. К заня­ти­ям этим наи­бо­лее спо­соб­ны­ми из наше­го круж­ка ока­за­лись я и сест­ра мужа моей подру­ги, и мы до того увлек­лись про­из­вод­ством «чудес» из обла­сти новой для нас «нау­ки», что ради радо­стей «духа» часто гото­вы были даже поза­быть и об уте­ше­ни­ях плоти.

И вот, насту­пил, нако­нец, день рас­пла­ты за наше безу­мие. Был день анге­ла моей подру­ги. Все мы были в сбо­ре у нее в доме. Подру­га моя утром была у обед­ни в сво­ем селе в церк­ви[2]. Мы жда­ли ее с чаем, с пиро­гом, с раз­ны­ми подар­ка­ми. Настро­е­ние у всех было при­под­ня­тое, празд­нич­ное. За чаем было шум­но и весе­ло… Отпи­ли чай. Что будем делать? Давай за свое, что более все­го захва­ты­ва­ло в то вре­мя наши души — за вну­ше­ние. Реше­но было, что я долж­на уйти в даль­нюю ком­на­ту дома, там что-нибудь заду­мать и заду­ман­ное вну­шить сде­лать сест­ре мужа моей подру­ги. Даль­няя ком­на­та была спаль­ней и каби­не­том моей подру­ги и ее мужа. Я, не дол­го думая, побе­жа­ла в эту ком­на­ту, конеч­но, одна, оста­вив осталь­ную ком­па­нию под вза­им­ным над­зо­ром в сто­ло­вой, где пили чай. Пер­вое, на что упал мой взгляд в каби­не­те, была девя­ти­чин­ная обе­ден­ная просфо­ра, кото­рую от литур­гии при­нес­ла моя подру­га. Просфо­ра лежа­ла на пись­мен­ном сто­ле и, как пред­мет для него необыч­ный, пря­мо мне бро­си­лась в гла­за. Я схва­ти­ла ее и пере­нес­ла на умы­валь­ник. «Пусть, — заду­ма­ла я, — она (сест­ра мужа моей подру­ги) возь­мет ее с умы­валь­ни­ка и пере­ло­жит обрат­но на пись­мен­ный стол». Заду­ма­ла и крик­ну­ла: «Гото­во». На мой крик сбе­жа­лись из сто­ло­вой все, а та, кото­рой я вну­ши­ла испол­нить мною заду­ман­ное, нима­ло не колеб­лясь, кину­лась спер­ва к пись­мен­но­му сто­лу, от него — к умы­валь­ни­ку и толь­ко, было, хоте­ла про­тя­нуть руку к просфо­ре, как вне­зап­но, точ­но отбро­шен­ная чьей-то могу­чей рукою, пере­вер­ну­лась вокруг себя один раз и грох­ну­лась на пол в обмо­ро­ке, а я на том же полу уже билась в кон­вуль­си­ях при­пад­ка паду­чей. Вну­шен­ная опра­ви­лась ско­рее, а меня, вну­ши­тель­ни­цу, отхо­ди­ли толь­ко через три часа, несмот­ря на помощь док­то­ра, мужа моей подру­ги. Обе мы ниче­го не пом­ни­ли, что с нами было, не пони­ма­ли, как и от чего мог­ло с нами это про­изой­ти. Ниче­го, конеч­но, не пони­мал в этом и доктор.

И вот, с само­го это­го памят­но­го и страш­но­го дня, пере­вер­ну­лась до неузна­ва­е­мо­сти вся моя жизнь. Нико­гда не знав­шая ника­кой болез­ни тела, души же и того менее, я ста­ла под­вер­гать­ся при­пад­кам, так назы­ва­е­мой, паду­чей болез­ни, эпи­леп­сии, как зовет­ся она людь­ми нау­ки мир­ской. Спер­ва изред­ка, — раз в три меся­ца, — затем каж­дое ново­лу­ние, а потом повто­ря­ясь и по несколь­ку раз в день, при­пад­ки эти меня дове­ли до пол­но­го изне­мо­же­ния, до поте­ри вся­кой спо­соб­но­сти к како­му бы то ни было тру­ду. При­шлось уйти от люби­мо­го мое­го дела, от источ­ни­ка мое­го про­пи­та­ния. И чем даль­ше, тем все хуже ста­но­ви­лось мое состо­я­ние. Дошло до того, что мною овла­де­ло пол­ное отча­я­ние, и я ста­ла пося­гать на свою жизнь. Сче­ту нет, сколь­ко раз я поку­ша­лась на само­убий­ство — смерт­ный грех. И ста­ла я всем в тягость, а себе нена­вист­на, как лютый и бес­по­щад­ный враг. В таком состо­я­нии, в немо­го­ту себе и людям, про­жи­ла я что-то око­ло пят­на­дца­ти лет. Из моло­дой, здо­ро­вой девуш­ки, види­те, в какую я теперь пре­вра­ти­лась ста­ру­ху? Болез­ни моей, от кото­рой меня без­успеш­но лечи­ли вся­ки­ми сред­ства­ми, конеч­но, никто не пони­мал. Не пони­ма­ла ее и я.

Как-то раз, в ски­та­ни­ях моих по род­ным с одно­го хле­ба на дру­гой, посе­ли­лась я на вре­мен­ное житель­ство к род­ной сво­ей сест­ре. Заму­жем она за началь­ни­ком стан­ции. Жало­ва­нье у мужа неболь­шое, семья огром­ная. Жут­ко мне было сидеть на их спине нахлеб­ни­цей, да еще при­па­доч­ной, а делать было нече­го — при­шлось сидеть. Муж сест­ры чело­век про­стой, без осо­бо­го обра­зо­ва­ния внеш­не­го, но доб­рый и глу­бо­ко, по-ста­рин­но­му, веру­ю­щий. «А что. Соня, — спра­ши­ва­ет он меня как-то раз, — дав­но ли ты гове­ла?». «Да с тех пор,— отве­чаю,— как боль­ная, ни разу не гове­ла». «Ах, матуш­ка, — вос­клик­нул он с живо­стью, — да раз­ве ж так мож­но? И не нашлось у тебя ни одно­го доб­ро­го чело­ве­ка, кто бы об этом поза­бо­тил­ся. Да, так-то и без болез­ни болен сде­ла­ешь­ся. Непре­мен­но пого­вей, поис­по­ве­дай­ся, да при­ча­стись Свя­тых Хри­сто­вых Тайн: Бог мило­стив, гля­дишь, и выздо­ро­ве­ешь». Я не отка­за­лась. Пого­ве­ла я, похо­ди­ла в цер­ковь, поис­по­ве­да­лась… При­пад­ки меня как буд­то оста­ви­ли… Насту­пил день при­ча­ще­ния. Литур­гию я отсто­я­ла всю хоро­шо, чув­ство­ва­ла себя снос­но, как буд­то даже здо­ро­вой… Откры­лись цар­ские вра­та… «Со стра­хом Божи­им и верою при­сту­пи­те…» И что же вы дума­е­те? Меня, измож­ден­ную и обес­си­лен­ную пят­на­дца­ти­лет­ни­ми стра­да­ни­я­ми, к свя­той Чаше, к Источ­ни­ку жиз­ни, едва мог­ли под­ве­сти девять чело­век: такая яви­лась во мне неве­ро­ят­ная сила сопро­тив­ле­ния свя­тыне, такая нена­висть к Свя­тым Тай­нам, что яро­сти вне­зап­но во мне про­явив­шей­ся силы едва мог­ли про­ти­во­сто­ять девять чело­век при­хо­жан, помо­гав­ших сест­ре моей со мной спра­вить­ся. Я — инсти­тут­ка, барыш­ня обра­зо­ван­ная, бла­го­вос­пи­тан­ная, не верив­шая ни в бес­но­ва­ние, ни в кли­ку­ше­ство, сме­яв­ша­я­ся и изде­вав­ша­я­ся над этим яко­бы «неве­же­ством и при­твор­ством», сама ока­за­лась бес­но­ва­той[3]. Это был такой ужас, такой ужас, что о нем и вспом­нить страш­но. Сла­ва Богу, что все теперь про­шло, но и теперь еще, когда вспо­ми­наю об этом про­шлом, волос дыбом ста­но­вит­ся. Корень болез­ни, одна­ко, был най­ден, и с это­го дня нача­лось уже пра­виль­ное мое лече­ние: по сове­ту веру­ю­щих людей я часто ста­ла при­ча­щать­ся, ста­ла ездить, насколь­ко поз­во­ля­ли мне сред­ства, к свя­тым местам. При­пад­ки паду­чей почти пре­кра­ти­лись: при­пад­ки явно­го бес­но­ва­ния ста­но­ви­лись все сла­бее, но им на сме­ну яви­лось в серд­це моем чув­ство такой неопи­су­е­мой нече­ло­ве­че­ской тос­ки, что, если бы не милость Божия, меня тай­но под­дер­жи­вав­шая, я бы не была в силах про­ти­вить­ся ее дав­ле­нию и умер­ла бы с этой тоски.

Испол­ни­лось уже восем­на­дцать лет с того дня, как я дерз­ну­ла про­из­ве­сти опыт вну­ше­ния с девя­ти­чин­ной просфо­рой. Одна бого­лю­би­вая жен­щи­на уго­во­ри­ла меня поехать с нею к Оптин­ским стар­цам. Доста­ли мне даро­вой билет по желез­ной доро­ге, и я с жен­щи­ной этой добра­лась до Опти­ной. В Опти­ной пусты­ни мне все очень понра­ви­лось. Понра­ви­лись ее хра­мы, чин Бого­слу­же­ния тоже полю­бил­ся, как полю­би­лось и место­рас­по­ло­же­ние этой слав­ной оби­те­ли; но ни к стар­цам, ни к стар­че­ским могил­кам я идти ни за что не хоте­ла, как ни упра­ши­ва­ла меня моя спут­ни­ца: внут­ри меня точ­но все пере­во­ра­чи­ва­лось при одной мыс­ли о стар­че­стве вооб­ще и, в част­но­сти, о подвиж­ни­ках оптин­ских. Глу­хой, пря­мо им враж­деб­ный, про­тест под­ни­мал­ся во всем суще­стве моем: «На что они мне? Что в них тако­го, чего нет у дру­гих им подоб­ных людей? Ну их…». И я упор­но обхо­ди­ла во вре­мя сво­их оптин­ских про­гу­лок и кельи их, и моги­лы их вели­ких предшественников.

Тос­ка, меня гло­дав­шая, немно­го затих­шая было, вско­ре по при­ез­де в Опти­ну, вновь при­ня­лась грызть мое серд­це пуще преж­не­го. Моя спут­ни­ца уго­во­ри­ла меня говеть, и мы с ней вме­сте ста­ли гото­вить­ся. Вот в это вре­мя и про­изо­шло со мною нечто вели­кое, что на веки свя­за­ло мою жизнь с оптин­ски­ми стар­ца­ми неска­зан­ною к ним бла­го­дар­но­стью. С тос­кой, кото­рая мне не дава­ла отды­ху, у меня было свя­за­но еще одно внут­рен­нее ощу­ще­ние: я чув­ство­ва­ла в гру­ди, под серд­цем, как бы клу­бок какой, кото­рый даже ощу­щал­ся ино­гда на ощупь. Этот клу­бок, оче­вид­но бес, под­ка­ты­вал­ся под самое серд­це, и тогда я гото­ва была кри­чать от тос­ки и от боли. И еще у меня было горе: я не мог­ла пла­кать: потреб­ность пла­кать была, но не было слез — сле­зы точ­но сдав­ле­ны были этим страш­ным клуб­ком и нару­жу не изли­ва­лись. Как же это было ужас­но. И вот, в дни гове­нья, перед испо­ве­дью у отца С., я реши­лась, нако­нец, — не знаю сама, как, — пой­ти на моги­лу стар­ца Амвро­сия. Реши­ла одна, одна и пошла на моги­лу. И когда я вошла в откры­тую часо­вен­ку над этой моги­лой, пре­кло­ни­ла коле­ни у ее бело­мра­мор­но­го над­гро­бия и при­ло­жи­ла к нему свою горе­мыч­ную голо­ву, вот тогда-то я впер­вые за все восем­на­дцать лет сво­ей нече­ло­ве­че­ской муки почув­ство­ва­ла, что открыл­ся исток моим сле­зам, что сле­зы без­удерж­ным пото­ком из гру­ди хлы­ну­ли к гор­лу и изли­лись нару­жу горь­ки­ми, пока­ян­ны­ми рыда­ни­я­ми. И дол­го, дол­го пла­ка­ла я, скло­ня­ясь голо­вой сво­ей бед­ной на над­гро­бие завет­ной моги­лы, пока не изо­шло из гру­ди моей сле­за­ми все мое мно­го­лет­нее страш­ное горе. И тут я почув­ство­ва­ла, что сва­ли­лась с меня какая-то тяжесть и что не ста­ло в гру­ди моей давив­ше­го ее столь­ко лет страш­но­го клуб­ка. Я исце­ли­лась от одер­жи­мо­сти бесом.

Отец С., кото­ро­му я на испо­ве­ди рас­ска­за­ла всю мою жизнь и то, что со мною про­изо­шло на моги­ле стар­ца Амвро­сия, выслу­шал меня вни­ма­тель­но, с боль­шой любо­вью, раз­ре­шил меня от гре­хов, соде­ян­ных мною от семи­лет­не­го воз­рас­та и испо­ве­дан­ных ему во вре­мя этой памят­ной испо­ве­ди, взял потом треб­ник и стал меня по нему отчи­ты­вать, ибо кро­ме беса, давив­ше­го клуб­ком, были и дру­гие. Я кри­ча­ла, билась, выры­ва­лась из кельи, а потом затихла.

С того часа и поныне при­пад­ков моих со мною боль­ше не повто­ря­лось. Душев­но я ста­ла совер­шен­но здо­ро­ва. После при­ча­стия я пошла на моги­лу батюш­ки Амвро­сия и тут вне­зап­но почув­ство­ва­ла, что я исце­ли­лась, совсем, окон­ча­тель­но и навсе­гда исце­ли­лась. И низо­шла на меня тут такая бла­жен­ная радость, что не толь­ко от тос­ки моей не оста­лось и поми­ну, но я думаю, что ей и места уже нико­гда не будет в серд­це, раз испы­тав­шем это неизъ­яс­ни­мое бла­жен­ство. И пред­ставь­те себе, что чув­ство бла­жен­ства это­го меня не поки­да­ло в тече­ние цело­го года по воз­вра­ще­нии моем из Опти­ной пусты­ни домой, целый год мне даро­ва­но было насла­ждать­ся таким душев­ным миром и сча­стьем, что я вполне была воз­на­граж­де­на за 18 лет моей муки, поне­сен­ной мною в нака­за­ние за грех мое­го кощун­ства. Восем­на­дцать лет: ров­но по два года за каж­дую часть просфо­ры девя­ти­чин­ной… Отстра­да­лась здесь, — там, Бог даст, не буду…»

Из доку­мен­тов Опти­ной пусты­ни. 1907 год.

Опуб­ли­ко­ва­но в газе­те “Пра­во­слав­ная Вера”, №9, 1993, стр. 4.

При­ме­ча­ния

[1] Гип­но­тизм и спи­ри­тизм — два рода одно­го кол­дов­ства или магии, запре­щен­ные Цер­ко­вью. Гип­но­ти­зе­ров в древ­но­сти назы­ва­ли «оба­я­те­ля­ми», а спи­ри­тов, спи­ри­ти­стов, назы­ва­ли волх­ва­ми, вызы­ва­те­ля­ми духов, т. е. бесов. И тех, и дру­гих по запо­ве­дям Вет­хо­го Заве­та пре­да­ва­ли смер­ти. В ново­за­вет­ное вре­мя, пра­ви­ла­ми Церк­ви, для кол­ду­нов и идо­ло­слу­жи­те­лей поло­же­на два­дца­ти­пя­ти­лет­няя епи­ти­мия. А кто сам не кол­ду­ет, но обра­щал­ся за помо­щью к кол­ду­ну или чаро­дею, дол­жен поне­сти шести­лет­нюю епитимию.

[2] Бес не пре­пят­ство­вал ходить и в цер­ковь, лишь бы потом слу­жи­ли ему. Долж­но заме­тить, что эти­ми вида­ми магии, гип­но­тиз­мом и спи­ри­тиз­мом, зани­ма­ют­ся люди внешне уче­ные, но в сущ­но­сти духов­ные невеж­ды: как и орлов­ских дво­рян зара­зил этим тоже внешне уче­ный чело­век, док­тор, отступ­ник Пра­во­сла­вия. И даже магию эту они изу­ча­ли как яко­бы «нау­ку», но это нау­ка вражия.

[3] Здесь ука­за­на еще одна вина, поче­му Гос­подь нака­зал ее бес­но­ва­ни­ем: кро­ме кощун­ства над свя­ты­ней, над просфо­рой, она еще «сме­я­лась и изде­ва­лась» над бес­но­ва­ни­ем дру­гих людей, счи­та­ла их болезнь «неве­же­ством и притворством».

Оставить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.

Размер шрифта: A- 16 A+
Цвет темы:
Цвет полей:
Шрифт: Arial Times Georgia
Текст: По левому краю По ширине
Боковая панель: Свернуть
Сбросить настройки